Пустота

      Снег в городе растаял так же быстро, как и появился, отчего тротуары и дороги были усеяны лужами, а не заботливо присыпаны белоснежным снежком. От дерьмовой погоды и плохого настроения было одно лекарство — алкоголь. И боги, блять, как же Серафима это спасало. Спасало от мыслей, злости и Даши. Шиханова каким-то образом влетела в жизнь Сидорина, даже не потрудившись прикрыть дверку. Она влетела с бесконечными разговорами, встречами в салоне, с кафешками и сериалами, тупыми фильмами. Гордому и свободолюбивому парню никак не нравилось такое навязчивое присутствие.       Сам позволил, теперь сиди тихо.       Да, он позволил сам. Сам позволил себе поцеловать ее тогда, держать за руку, обнимать. Ты, блять, позволил себе смотреть в ее глаза дольше положенного. Это равносильно самоубийству.       Набухаться, накуриться, натрахаться и забыть все это, как сон. Приятный, но сон. Как же Серафим об этом мечтал. Но больше не мог. Не мог больше коснуться кого-то слишком неприлично, откровенно. Перед глазами сразу были картинки тюльпанов, распустившихся на нежной коже Доры.       Хотелось блевать от такого, потому что он позволил просто какому-то мимолетному увлечению занять столько полезного свободного времени.       Сидорин решил поступить по-простому — запить все и вся. Хоть что-то, сука. Стены, деревянные стойки и дверь бара в центре стали словно родными. Алкоголь — лучшее лекарство, правда, блять. Рокер готов поставить на это. Главное — не пить в одиночестве. Хорошо, что с этим проблем не наблюдалось: Пирокинезис часто присоединялся к другу по несчастью.       Этот темный и противный вечер не стал исключением. В баре играла громкая музыка, софиты во всю освещали толпившихся у стойки и на танцполе посетителей. Типичное заведение, где всем похуй, кто ты и что ты, где важна лишь оставленная сумма за бухло. Собственно, такое Сидорину и нужно. А текила и друг под боком радовали еще больше.       Пиро как всегда нес какую-то хуйню, изредка хихикая над случайными посетителями. Музыкант все время выдавливал вымученную улыбку, опрокидывая в себя стопку за стопкой. Плохое настроение не укрылось от чересчур внимательного Андрея. — Что ты опять такой кислый? — Да все заебись, — задумавшись, ответил через некоторое время Серафим. — Ну вот на кой-хер ты мне пиздишь? Я же все прекрасно вижу! — Настаивал на своем слишком-заботливый-папаша-Пирокинезис. — Слушай, а у тебя появлялись метки? — Вдруг спросил Сидорин. — Бывало, я же рассказывал, — пожал плечами мужчина. И каким образом он это запомнил, будучи бухим в говнище? — Сначала ничего нет, вроде все хорошо, думаешь, что не ебанет, не должно. А потом как ебанет, да так, что хоть сам выпиливайся иди. Это очень хуево, отвечаю. — Стоп, а как ты понял, что нашел свою пару? — Наивно спросил рокер, теребя в руках телефон. — Ахуенная история о том, как я любил и меня любили, — Пирокинезис грустно усмехнулся, завидев вопросительный взгляд собеседника, — ты все правильно понял. Она умерла. Мы только начали встречаться. До этого наделали много ошибок, наговорили глупых слов. Она слишком долго тянула, боялась того, что чувствует. А потом ее сбила машина. Мы встречались буквально пару месяцев. Пара месяцев счастья против нескольких лет боли. Неплохой поединок, да?       Серафим положил руку на плечо друга, слегка сжав. Андрей благодарно кивнул, опрокинув еще стопку. — А что стало с цветами? — Сначала я был весь в розах, а теперь сижу с одной единственной фразой на теле, от которой мечтаю избавиться. Ее ни стереть, ни закрасить. Только смириться с тем, что любить по-настоящему больше никогда не будешь. И мы вместе — ад пуст, и все бесы здесь. — Пусть, сердце вместит в себе мир весь? — Тихо спросил Серафим. — Это ее метка. Первая часть, — отрезал Пирокинезис. — Прости, я не должен был спрашивать обо всем этом, — как-то виновато отозвался музыкант. — Забей, — выдохнул мужчина, — лучше расскажи мне, что вы там с Дашей вытворяли. — В смысле вытворяли? — Переспросил Сидорин. — Весь этот «порнхаб крисмас клаб» в прямом эфире. Я об этом, — Серафим не мог не заржать, потому что Андрей с бородой и желтыми волосами, пытающийся отчитать его как сыночка за то, что тот пришел поздно домой, выглядел ну очень смешно. — Прости, пап, просто так вышло, я больше не буду, — отшутился Сидорин. — Ты тут не выебывайся. Я спрашиваю, что с Дашей, — не менее серьезно проговорил Андрей. — Да успокойся, забота ходячая, мы просто пьяными были, — продолжал оправдываться рокер. — Ладно, я спрошу по-другому, — Пирокинезис, словно для храбрости выпил еще одну стопку, — давно ты ебался в последний раз? — Пару недель назад, — подумав, ответил парень, — а что? — Позволь мне узнать, как это произошло. Поверь, лично меня абсолютно не ебет, когда и с кем ты там. — Да был я на тусовке, опять подбухнул, ну и получилось, — пожал плечами Серафим, — я даже не остался потом, поехал домой. Прикинь, мне начала написывать Даша. Я ее забирал из какого-то сквера, ночью, в мороз. Домой она бы точно сама не дошла.       Набрав воздуха в легкие, Андрей заорал: — Ты, блять, ебанутый?! — А че такое-то? — Недоумевал Сидорин. Он явно не понимал, к чему ведет его друг. — Ты можешь сопоставить самые простые факты? — Максимально спокойно спросил музыкант. Рокер молчал, — блять, все тебе объяснять надо. Почему Даша нажралась две недели назад? — Ну ее соулмейт не с тем человеком переспал.       Ну с кем не бывает? Мало ли людей на планете! — Ну нахуй, да ты светило! — Воскликнул Андрей, — ой, интересно, а почему это произошло именно в тот день, когда ты соизволил с кем-то поебаться? — Лицо Серафима, видимо, стало выражать необъяснимые эмоции, потому что мужчина активно закивал, — ну хоть что-то до тебя стало доходить.       Музыкант снова замолчал, буравя взглядом оставшийся шот текилы. — Просто подумай на секунду о том, какие цветы любишь ты? — Тюльпаны, — сухими губами проговорил парень. — А теперь вспомни, видел ли ты когда-нибудь тюльпаны на ее теле? — Блять, — протянул Сидорин, вцепившись руками в отросшие кудрявые волосы. — Да, да, Серафимушка. Я тебе даже больше скажу. Те случаи, когда она мучилась от боли, ты отсыпался с шалавами. И это только те, о которых я знаю. — Блять, не может быть. — Может. А вишенкой на торте будет то, что на твоем теле, кажется, нет ни одной метки. И уж поверь мне, Даша ни с кем никогда не мутила.       Серафим молча опрокинул в себя оставшуюся стопку. А затем взял еще одну, Андрея. Он резко поднялся, схватив куртку со спинки барного стула, а затем направился к выходу, не сказав ни слова. Пиро проводил его взглядом и, кинув пару тысяч на стойку, направился за другом.       Сидорин курил на улице, судорожно вдыхая дым. Музыкант встал рядом с ним, наблюдая. Как только сигарета кончилась, и парень потянулся за новой, ему прилетел резкий удар по лицу. Серафим пошатнулся, направив на друга яростный взгляд. — Это тебе за Дашу, — фыркнул Пиро, выуживая из пуховика свою пачку сигарет.       Рокер хотел возмутиться. Но тут же расхотелось. Заслужил. — А теперь кури и быстро к ней, — мужчина наблюдал за тем, как парень поджигал кончик новой сигареты, — и чтобы все, сука, рассказал. Иначе я лично тебя прибью. «Что мы готовы отдать ради тех, кого любим Без лишних слов и ненужных прелюдий? Умирая, я жалел, что мало ошибался, Мы пьяные лежим на винтажном гламуре. На третьих сутках ты уснула — я съебался. Увы, твои слова не остановят пулю.»

***

      Вновь знакомый двор, знакомый дом и подъезд. В ее окне горит свет. Как же он надеялся, что ее не окажется дома. Что она на работе, у подруги, да где, блять, угодно, только не на светлой кухне, где он две недели назад заваривал чай.       Серафим Сидорин — уебок номер один, главный претендент на победу в этом состязании.       Как сейчас он будет смотреть Даше в глаза? Парень помнил эту грусть, боль, злость, с которой она говорила о своей паре. О нем самом, фактически. Липкое и противное чувство вины стало поглощать его. Ну почему все так складывается? Почему именно сейчас, почему именно Дора? Почему он такой мудак?       От досады и злости парень саданул кулаком по стене дома. Руку мигом сразила боль, костяшки покраснели. Но эта боль не сравнима с той, что испытывала она, пока он творил то, что ему вздумается.       Вот же сука.       Серафим вновь закурил. Одна сигарета, вторая. Тротуары все также усеяны лужами, свет на ее кухне горит, а он жмется у ее подъезда, не смея позвонить, чтобы войти.       Как путаться с кем попало — он первый, а как сделать серьезный шаг, признать свои ошибки, так «тут наши полномочия как-бы все».       Парню уже захотелось, чтобы Даша встретила кого-нибудь, чтобы он испытал ту же боль. Но музыкант точно получил бы от Андрея, если бы сейчас развернулся и ушел, да и совесть бы его не простила.       Время не повернуть вспять, а потому Сидорин набирает ее номер. — Серафим? — Шиханова ответила сразу же. Удивилась. — Выгляни в окно, — голос вроде тот же, а коленки дрожат, как у пятилетки.       Как только рокер увидел ее лицо, ему захотелось вновь бить ту самую стену, пока не отнимутся руки или пока дом не разлетится по кирпичикам. Ведь раньше ему было похуй. А зря. Как он мог? — Что ты тут делаешь? — Даша улыбнулась. — Впустишь? — Серафим не смог не улыбнуться в ответ.       Через несколько минут он уже был в ее квартире. Она все такая же светлая и уютная, а Даша в любимых цепях и в яркой майке.

***

— Какими судьбами? — Спросила она, поставив перед ним кружку с чаем.       Шиханова накладывала печенье и прочие вкусности в тарелочку, а он молчал. — Решил просто проведать, — наконец, сказал парень. — Все в порядке? Ты какой-то странный, — Дора на мгновение обернулась на него.       Неужели это так всем заметно? — Да так, просто вспомнил, при каких обстоятельствах я сюда попал в прошлый раз, — решил начать издалека Сидорин. — Ну ты хотя бы на завтрак остался, — Даша хмыкнула. — Кстати, какие у тебя любимые цветы? — Как-бы невзначай спросил он. — Пионы, — Шиханова улыбнулась и, взяв кружку, облокотилась на кухонный гарнитур кремового цвета, — розовые.       Вот она. Была рядом, так близко. А ты не видел, дурак. — Слушай, а как бы ты отреагировала, если бы встретила своего соулмейта? — Въебала бы ему, — девушка хихикнула, — за все хорошее. — Я бы тоже въебал этому придурку, — Серафим отпил чай. — А какие у тебя любимые цветы? — Тюльпаны, — отвечает он. Сердце ушло в пятки. — Ненавижу тюльпаны, — Шиханова отставила кружку на столешницу.       Серафим поднялся со стула и подошел к ней. Даша явно ничего не понимала. Не понимала, почему он себя так странно ведет. Он же не понимал, как мог так поступать с ней. Сидорин оперся руками на эту самую столешницу, не давая возможности уйти. — Две недели назад, — музыкант наклонился к затаившей дыхание девушке, — я ехал с вечеринки, когда ты мне позвонила. Две недели назад на твоем теле появился последний тюльпан, — он прижал ее к себе, обнимая теплыми руками, — я, блять, виноват перед тобой. Я буду виноват перед тобой всю жизнь. Но ничего не изменить. Я шел заполнить пустоту и нашел тебя. Такую ахуенную недотрогу. Мне захотелось добиться тебя, но ты слишком сильно сопротивлялась. Такая непохожая на других. Тату-мастер, который любит аниме и на весь Питер слушает My Chemical Romance. Если бы я тогда знал, к чему это все приведет, то никогда в жизни бы не пошел к тебе, — Шиханова всхлипнула, — никогда в жизни бы не стал продолжать наше общение. Потому что только сейчас я понял, как мне стыдно перед тобой. Раньше я не беспокоился об этом. Спасибо Андрею, он мне все объяснил, доходчиво и понятно. Ты была для меня просто интересной загадкой, я не думал, что все зайдет так далеко. Прошу, скажи что-нибудь.       Серафим отстранился, наклоняясь, смотря на нее. Даша плакала. Действительно, блять, почему? Может, потому что ты уебок? — Уйди.       А чего ты ждал? Что она бросится тебе на шею? Не дождешься. — Прошу, послушай меня… — Уйди от меня, я сказала! — Крикнула Дора, отпихивая Сидорина от себя. По ее щекам текут слезы, а в глазах буквально горит ярость.       Просто уйди, она же просит. — Я ненавижу тебя, — кричит, — я ненавижу тебя! — Шиханова кинула в парня его же курткой, — вали, блять, отсюда.       Серафим не смеет двинуться. Его словно приковали к земле. Вот же, давай, она не хочет тебя видеть, что же ты стоишь? Уходи и покончи со всем этим. — Тогда уйду я, — девушка фыркнула, одарив парня взглядом, полным боли и презрения.       Презрение. Презрение. Презрение. Она презирает тебя, черт возьми. Она презирает тебя за то, что ты натворил.       Даша рванула к двери, плевав на вещи, плевав на так и не шелохнувшегося парня. Находиться в том месте, которое она называет домом, стало просто невыносимо. В Сидорине словно что-то щелкает.       Один, два, три, четыре, пять. Всего пять шагов. И он уже оттягивает ее от двери, прижимая к себе. «Покажи свои тайны, Докажи, что я крайний. Череды из свиданий, Мы давили, летали, Но тобой хочу заполнить пустоту.» — Не позволю, — шепчет он ей в макушку. Шиханова продолжает вырываться, — не пущу. Куда же ты так, без куртки… — Без куртки, блять? — Даша психует, откидывая его руки. Она поворачивается и хватает свою куртку, кидает в парня. Опять? — Без куртки, блять, да? Держи! Ты хоть знаешь, через что я прошла? Ты хоть знаешь, как это больно, знать, что твоя пара ебется с кем-то, пока ты думаешь, стоит ли утопиться нахуй в ванной? Чтобы больше никогда не чувствовать ничего. Ни боли, ни сожалений. Я жалела себя, жалела, потому что я слабая. Я не могу пойти и с кем-то потрахаться только потому, что не хочу, чтобы ты испытал все то же самое. Я о тебе, блять, волновалась, о тебе! А ты что? Ходил и обжимался с кем ни попадя, да? Ахуенное решение, молодец, Серафим!       Она кричит ему в лицо, и парень чувствует, как сильно проебался. — Да какого хера ты вообще на меня орешь?! — Музыкант взмахнул руками. Злость начала брать свое. Какого он тут перед ней распинается и получает такое отношение? — Я же не виноват, что ты себя как монашка всю жизнь вела! Что ты заладила? «Больно, устала». Может, мне тоже больно, может, я чувствую себя дерьмом, потому что делал все это? Ты обо мне подумала?       И он проебывается еще раз. — О тебе? — Даша вскинула брови, — да ты последний, о ком я буду думать! Переживал он, ты посмотри! Ты поэтому совал свой член куда попало, да?       Серафим бы рассмеялся, но не мог. Он смотрел на девушку, и она казалась ему безумно красивой. В слезах, лохматая и злая, но красивая. — Мой член тебя ебать не должен! — А может я хочу, чтобы ебал!       Шиханова замолкает, словно понимает, что только что сказала. А парень улыбается. Он подходит и целует ее. Сидорин притягивает ее к себе за шею, не давая отстраниться. И Даша ему отвечает, кусает его за нижнюю губу. Ее же губы соленые от слез, но ему нравится.       Хочешь, значит, будет.       Серафим толкает ее в комнату и одним движением сбрасывает со стола тетрадки и прочую фигню, сажая ее на деревянную поверхность. Даша стягивает с него толстовку, кусая в шею, а потом целует, словно извиняясь. Парень усмехается. В тихом омуте черти водятся. У нее демоны жаждут мести. И ему уже не до смеха, когда она целует его, запускает руку в красные кудри, больно оттягивая. — Это лишнее, — бросает он, снимая с нее футболку, отбрасывая ее на ковер.       Шиханова молчит, подставляясь под теплые поцелуи, узоры, которые он рисует на ее теле, спускаясь вниз. Он задерживается на желто-алом тюльпане, украшающем ее живот. Он пытается забрать ее боль, целуя нежную кожу. Боги, лучше бы эти цветы остались там навсегда, напоминая ему о его ошибках.       Ему кажется, что девушка пахнет клубникой, а она с наслаждением вдыхает запах сигарет и целует его, ощущая горьковатый привкус текилы.       Пара минут и спина Даши касается мягкого дивана, а Серафим нависает сверху. Он снова улыбается. Она проводит пальцами по его скуле, смотрит в глаза. Сидорин перехватывает ее руку, касается ладони губами. А потом снова возвращается к тонкой шее, оставляя нечеткие отметины. Она его. И только его.       Он спускается ниже, снимая кружевной бюстгальтер. В другой ситуации он бы насладился ее прекрасным видом, но желание полностью затуманило разум. Ему и не надо было даже смотреть, он и так знал, что она… — Красивая.       Щеки Даши становятся пунцовыми. Неужели только сейчас начала смущаться? Когда его теплые руки оглаживают ее живот, стягивают домашние спортивки. На ее ногах красуются бутоны тюльпанов, а Серафиму снова стыдно.       Шиханова недовольно приподнимается, целуя его в плечо, отталкивая на диван, садится сверху. Сидорин сбит с толку. Другим он бы не позволил, но ей все можно. Ей все можно, поэтому она без стеснения впивается в его губы жадным поцелуем, проводя языком по небу. Музыкант позволяет ей делать все, что она хочет, опуская ладони на ягодицы, чувствуя на белье все то же кружево.       Даша вздыхает, обдавая его губы теплым дыханием, отчего Серафим окончательно забывается. Оставляя поцелуи на шее, ключицах и груди, она спускается к черным штанам. Трясущимися руками девушка расстегивает пуговицу, стягивая вещь с парня. Он снова опускает ее на диван, нависая сверху. — У меня нет, — Дора запинается, смущаясь.       Серафим целует ее в нос. — Я бы удивился, если бы были.       Шиханова бьет его кулачком в плечо, а Сидорин смеется. Совсем не к месту, но им похуй. Им похуй, потому что они снова целуются. Парень стягивает с нее трусики.       Назад дороги нет. Даша навсегда его, он знал. Он знал, что больше никуда от нее не денется. Шиханова из-под земли его достанет. И отпиздит, если потребуется. И почему-то именно такая девушка была подарена ему судьбой. От подарков отказываться не принято, да и только дурак откажется от собственного спасения. Спасения от жизни, в которой он не понимал смысл слова любовь. — Прости меня, — шепчет он, убирая локон волос с ее лба.       Дора целует его в бровь, прямо возле пирсинга. Улыбается, кивая. «А я заполню пустоту шалавой, А я заполню пустоту шалавой, И мне ничего не мешало, Меня так давно не влюбляло.»