Новая жертва Системы

За распитием чая и ведением лёгкой беседы оба не заметили, как прошёл целый день. Се Лянь, вначале забывшись, всё же рассудил, что сегодня можно устроить себе выходной. Тем более была суббота, которая Се Ляню нравилась больше всех остальных дней недели. К тому же последний выходной, который ему удавалось выделить только на себя, вроде бы был года два назад. Естественно, потому, что Се Лянь очень любил свою работу, как и людей, ради которых он этой работой и занимался. Однако и в день, который он собирался потратить на себя, несколько селян всё же навестили его с просьбой о помощи в завтрашней прополке поля. Он, конечно, согласился, пусть и заметил обеспокоенный взгляд Хуа Чэна. Се Лянь с пристыженным лицом улыбнулся и заверил того, что «господин Хуа может заняться своими делами, пока я буду в поле». — Но как же твоя рука? — спросил Хуа Чэн. Ах, рука. Се Лянь уже и забыл про неё, и в этом не было ничего удивительного: обычный ожог для него, такого рассеянного, был чем-то обыденным. Даже бабушка Жоу, которая больше всех в деревне знала о медицине и была добрейшим человеком на земле, надавала ему кучу подзатыльников за постоянные синяки. А потом надавала ещё, когда он перестал к ней приходить за помощью, не желая беспокоить старушку. — Ничего страшного, она уже совсем не болит. — Всё равно, — перебил Хуа Чэн. Глаз Се Ляня дёрнулся. — Ты не должен с такой раной работать. Лучше я завтра поработаю за тебя. У Се Ляня шея покрылась испариной. Да чтобы он и заставлял своего гостя работать! — Ни за что, — твёрдо отрезал Се Лянь, и для ещё более важного вида сложил руки на груди. — Я не могу позволить тебе работать, пока ты гостишь в моём доме. Глаза Хуа Чэна недобро прищурились, и мягкий от природы Се Лянь тут же пожалел, что вообще затеял этот спор. Хоть в молодости он и считался вспыльчивым, но эта его черта быстро прошла, так что теперь он старался до перебранок никого не доводить, зная, что лишь потреплет нервы другому человеку. Они спорили ещё около пары минут, пока не пришли к компромиссу, что Се Лянь всего-то будет ему, Хуа Чэну, держать зонтик над головой, пока тот своими собственными, директорскими, обмазанными дорогим кремом руками будет выдёргивать из земли сорняки. К вечеру оба проголодались. Се Лянь было предложил приготовить ужин, но Хуа Чэн с мягкой улыбкой возразил ему: «Лянь-гэ, я ведь должен тебе хоть как-то отплатить за гостеприимство». Предложить-то предложил, но как именно готовить на утвари прошлого века, Хуа Чэн слабо представлял. Мало того, он должен был показать Се Ляню, что может управиться со всем, мол, такой он крутой. Спустя кучу потраченных нервных клеток ужин был готов. И пусть Хуа Чэн уже давно не готовил себе сам, в основном питаясь ресторанной едой, но рис с мясными шариками он всё-таки сумел приготовить, несмотря на Се Ляня, который постоянно пытался пролезть под локоть, чтобы хоть с чем-нибудь помочь, но совершенно точно очень мешал. Однако эта «помощь» точно добавила ещё несколько очков монаху в глазах Хуа Чэна, заставляя последнего умиляться. — Это просто замечательно! — с восторгом в голосе воскликнул Се Лянь. — Я даже не думал, что с моей посудой можно приготовить нечто настолько вкусное! — Рад стараться, — кое-как сдерживая себя от улыбки во весь рот, ответил Хуа Чэн. — Нет, правда, — слегка неразборчиво, из-за еды во рту, сказал Се Лянь. — У тебя явно талант. Ты случайно не работаешь в ресторане? — Увы, но нет, — усмехнулся Хуа Чэн. Его взгляд намертво прикипел к рисинке, которая прилипла к щеке Се Ляня. — Хотя частично я всё-таки связан с напитками: я владею небольшим клубом в Пекине. — Ого, — удивился Се Лянь. — Умеешь коктейли делать? — Да, хотя давно не практиковался. Хуа Чэн совсем забыл про еду, наблюдая за жующим Се Лянем. Боги, если он с таким аппетитом ест обычный, если не скромный, ужин, то чем этот человек питается постоянно? У Хуа Чэна защемило сердце. Опять в нём проснулось желание оберегать что-то изо всех сил. Сначала это был старый фотоаппарат, а теперь вот этот мужчина, который всё ещё не заметил зёрнышко риса на своей щеке. Он глубоко задумался. Настолько, что и сам не заметил, как его рука потянулась к этой рисинке. Ладонь мягко легла на чужую щёку, и Се Лянь застыл. Он медленно поднял настороженный вгляд и наткнулся на спокойное лицо. Хуа Чэн, казалось, делал нечто обыденное, когда с нежностью стёр зёрнышко со щеки Се Ляня своим большим пальцем, ещё несколько раз поглаживая это место. Глаза монаха округлились, но он не смел сказать ни слова против. Будто его тоже заворожил этот момент, эта секунда, когда закатное солнце тихим оранжевым светом освещало маленькую комнатку его маленького дома, слишком тесного для двоих. А может быть, так на него повлияла внезапная ласка от другого человека, которую он не получал столько лет… Се Лянь не хотел, чтобы это мгновение кончалось. Этот мужчина напротив был странным: появился внезапно, ведёт себя слишком обходительно, ещё и такой красивый… Се Лянь готов поспорить, что любой отец готов выдать свою дочь за такого мужчину, так почему он так смотрит не на красавиц их деревни, а на него, Се Ляня?.. Внезапный свист со стороны поля тут же прервал идиллию. Видимо, это опять тот бойкий мальчик, Фэн Синь, выгуливал коров и теперь зазывал их назад. Оба смущённо отвели взгляды, слегка краснея. Се Ляню так и вовсе почудилось, будто его уши стали едва ли не такого же цвета, как и клубника с его грядки. Эта ситуация правда была странной. Хуа Чэн прокашялся и тихо сказал: — Я… у меня есть пиво в машине. Я принесу. Се Лянь поколебался, ведь не пил алкоголя уже порядочно лет, но подумав, что ничего страшного не случится, кивнул. *** — …И тогда я окончил школу с отличием! — заплетающимся языком рассказывал историю своей жизни Се Лянь. — Хотя… хотя! По правде говоря, пригодилась мне только биология с разделами о травах и теле человека… Представьте, дорогой господин Хуа, я даже поступил в пекинский университет, но не смог там проучиться и дня! — Так почему же, дорогой господин Се? — речь Хуа Чэна, напротив, была достаточно чёткой и осмысленной. Казалось, что он ни разу не опьянел, разве что щёки немного подёрнулись румянцем. Будто они с Се Лянем пили совершенно разные напитки. — Да потому что мой драгоценный младший двоюродный брат обманом забрал бизнес моих родителей себе, а те… Внезапно Се Лянь остановил рассказ. Его прекрасные глаза замерли на какой-то одной точке и вдруг наполнились слезами. Хуа Чэн не успел даже удивлённо вскинуть бровь, как Се Лянь зажевал губу и тихо заплакал, ударяясь лбом о стол. Хуа Чэн почувствовал, будто его живот завязали в узел. Раньше, если кто-то плакал при нём, его сердце оставалось холодным и в нём не возникало и мысли, чтобы успокоить плачущего. Но сейчас это встало к нему боком: мужчина неловко поднял руку над головой Се Ляня, то ли собираясь похлопать его по плечу, то ли успокаивающе погладить спину, но ничего из этого не сделал, застыв в глупой позе. Когда Се Лянь снова заговорил, рука Хуа Чэна дрогнула, и он убрал её, уложив на колено. Теперь голос Се Ляня звучал совсем трезво, а горе, которое его пропитало, казалось, могло затопить всю Землю. — Ци Жун с детства был таким. Жестоким. Мы всегда относились к нему с добротой, всё-таки мы остались его единственной роднёй, которой он был нужен. Я, как мог, старался ограничивать его от всего плохого, но он воспринимал мир по-своему. Каждый человек для него был врагом. Теперь я понимаю, что он и ко мне враждебно относился… Родители помогли ему с образованием, а я хотел увидеть мир, путешествовать. И я был очень далеко, когда узнал… узнал, что сердца моих родителей больше не бьются. Се Лянь снова замолчал, и теперь в комнате было слышно лишь его хриплое дыхание. Хуа Чэн боялся даже двинуться, лишь бы не сделать ситуацию хуже. За всю его жизнь у него не было человека, который был бы достоин утешений от Великого Господина Хуа, поэтому сейчас Хуа Чэн был готов отдать все свои деньги, лишь бы не видеть больше этих дрожащих плеч и не слышать этого горького голоса. А Се Лянь продолжил: — Я… я не должен говорить такие вещи, дорогой Хуа, — его голос звучал очень хрипло и настолько вымученно, что Хуа Чэну захотелось умереть на месте. — Моя судьба давно предрешена, и то, что сейчас происходит, уже очень давно кому-то известно. Я работаю монахом здесь уже более пяти лет, и каждый раз, встречаясь с кем-то, говорю о повиновении судьбе, но сейчас… я просто устал. В доме воцарилась абсолютная тишина. Се Лянь тихо сопел, не отрывая лба от стола. Он уже почти успокоился, и теперь ему, немного протрезвевшему, стало совсем стыдно смотреть в лицо человеку, с которым он знаком всего пару часов. А Хуа Чэн, в свою очередь, пытался осмыслить эти пьяные слова, идущие из самой души Се Ляня. Его одолевало много чувств. От неловкости и стыда к себе, раз он не может поддержать этого бедного мужчину, который запутался в собственных убеждениях, до безумной радости, раз уж он стал человеком, которому Се Лянь изливает своё сердце. Неизвестно, сколько минут прошло, пока Се Лянь не сказал тихо: — Я, пожалуй, уже пойду спать, — он поднял голову и с вымученной улыбкой посмотрел на Хуа Чэна, но споткнулся об его внимательный взгляд и отвёл глаза. — У меня только одна циновка, поэтому, если ты не против, раздели её со мной. Но если нет, то я схожу к соседям и попрошу запасную. — …Не стоит, — после небольшой паузы ответил Хуа Чэн. — Я с большой честью разделю с тобой циновку, дорогой Се. Се Лянь улыбнулся и принялся убирать со стола. Всё-таки время уже давно перевалило за полночь, а им завтра предстоит много работы. Когда Хуа Чэн потянулся помочь с уборкой, ему категорически отказали, потому что «Дорогой Хуа уже достаточно помог сегодня и должен хотя бы немного отдохнуть». Пожав плечами, Хуа Чэн ненадолго вышел из дома. Нужно было освежить голову. Подойдя к своей машине, он открыл бардачок и, как и ожидалось, нашёл там затерявшуюся полупустую пачку сигарет. Хуа Чэн почти не курил, но сейчас ситуация будто бы вынуждала его. Прикурив, он свежим взглядом осмотрел дом. Н-да, выглядел он правда ненадёжно. У него сложилось впечатление, будто хватит небольшого ветерка, чтобы выдернуть его из земли и разворошить на ветки. В ближайшее время нужно разобраться с укреплением. Но только после того, как он сделает Се Ляню новую дверь. Хуа Чэн обошёл половину периметра дома, оценивая состояние нижних досок, пока не дошёл до задней части постройки. В целом везде была видна жуткая ненадёжность строения, поэтому, докурив, он уже было собрался идти дальше, как вдруг его внимание привлёк пейзаж, который распростёрся перед ним: круглая луна ярко подсвечивала высокие горы. Они стояли будто бы до конца горизонта и обратно. Величественные деревья разрослись в огромные джунгли и наполняли всё пространство вокруг великолепным свежим запахом. Хуа Чэн тонко улыбнулся и вдохнул этот воздух во всю силу своих лёгких, настолько, что даже закружилась голова. Когда днём он приехал сюда, то был слишком взволнован, чтобы в полной мере насладиться этими видами и запахами цветов и свежести, но сейчас ему ничего не препятствовало немного насладиться этими новыми для себя вещами. Постояв ещё недолго, Хуа Чэн уже было засобирался обратно, как вдруг что-то привлекло его внимание: четыре холмика находились в метрах двадцати от места, где стоял Хуа Чэн, и в эти холмики были воткнуты палки. Парень решил подойти поближе. Встав совсем рядом, он разглядел таблички, прибитые к палкам, но не смог прочитать написанное из-за темноты, и вдруг побледнел. Хуа Чэн подумал, что это обозначения культур, которые Се Лянь тут выращивает, и которые он, по незнанию, мог случайно растоптать. Он быстро вынул смартфон и включил фонарик. Однако то, что он прочитал, поразило его до глубины души. Хуа Чэн поджал губы и пошёл обратно. Зайдя в дом, он заметил, что следы их веселого вечера полностью убраны, свет потушен, а сам Се Лянь лежит на циновке в углу, укрывшись белой простынёй. Его глаза были плотно закрыты, дыхание едва слышалось, но что-то подсказывало Хуа Чэну, что хозяин дома ещё не уснул. Однако он всё равно на грани слышимости разулся и тихонько улёгся на свободную часть циновки. Прошло около пяти минут, когда Хуа Чэн всё-таки решился спросить: — Из-за чего умер Ци Жун? Справа перестали доноситься любые звуки, будто Се Лянь задержал дыхание. Хуа Чэн начал отсчитывать секунды, лишь бы не чувствовать это давление от тишины, которое он создал сам. На сто первую секунду Се Лянь ответил. — Сегодня ночью был сильный дождь, и похоже, что его машина не смогла проехать по горной дороге. Его нашли рано утром у склона горы. На пассажирском сиденье было тело мальчика и… я не знаю, что в этой машине делал мальчик, почему Ци Жун ехал сюда, зачем… я до сих пор не могу в это поверить, — Се Лянь говорил тихо, едва выпуская из себя воздух, но Хуа Чэн слушал внимательно. — Мне действительно проще думать о том, что он сейчас где-то далеко, что он веселится. Но не о том, что мой единственный брат сейчас лежит в земле. Я ведь… только сегодня утром его похоронил. Хуа Чэн почувствовал, будто по затылку провели лезвием. Это же... Он же только сегодня приехал сюда, а Се Лянь смог найти в себе силы, чтобы улыбаться гостю, и несмотря на всю боль, которую ему пришлось пережить. Тишина постепенно теряла свою густоту. Хуа Чэн ничего не ответил, как и Се Лянь больше не стал продолжать. Они будто решали для себя, что больше никогда не затронут эту тему. Когда Хуа Чэн услышал глубокое дыхание со стороны Се Ляня, он на ощупь нашёл чужую руку и сжал пальцы своими, будто поддерживая. Это действие не встретило сопротивления, и Хуа Чэн зажмурился, пытаясь поверить в реальность происходящего. *** — Се Лянь! Я этот ряд прополол, сейчас схожу за водой и вернусь! — Хорошо! Се Лянь ответил, не поднимая головы от чужой грядки. Хуа Чэн недовольно покачал головой и быстрым шагом двинулся в сторону кучки с их вещами, аккуратно обходя саженцы. Если он не поторопится, то Се Ляню придётся ещё позднее вернуться домой, а они и так уже с самого утра в работе. Однако его надежды на быструю передышку и скорое возвращение в позу «вниз головой» разбилось как Титаник о льдину: рядом с их вещами переминалась с ноги на ногу та самая бабушка, которая попросила их вчера о помощи. Хуа Чэн, честно, пропустил мимо ушей её имя, поэтому обезоруживающе улыбнулся и бросил пустое: — Сегодня такая жара, бабушка. Потянулся за водой, открыл бутылку, сделал пару глотков и уже было собрался уйти с ней, чтобы поделиться с гэгэ, как вдруг бабка протараторила: — Ты бы уезжал от него, сынок. Хуа Чэн остановился. Неторопливо обернувшись, он внимательно осмотрел эту женщину: соломенная шляпа в некоторых местах истончилась, как и старая серая туника. Подол длинной чёрной юбки был измазан в грязи. Самое то, чтобы работать на огороде. Самое то, чтобы снизить очки привлекательности Хуа Чэна на сто, привыкшего с детства встречать по одёжке. Тёмные глаза женщины нервно бегали по его невозмутимому лицу, пытаясь найти понимание или одобрение, но в итоге, не найдя ничего для себя, она отвела взгляд. — Что вы имеете в виду? На лице Хуа Чэна не дрогнул ни один мускул, его голос прозвучал максимально ровно. Он сделал всё, чтобы не показать то бешенство, что поднялось в груди лишь из-за малейшей мысли о том, что его разлучат с Се Лянем. — Я просто вижу, что ты хороший парень, да и он тоже хороший, но… — женщина сбилась, пытаясь подобрать подходящие слова. — Проклятье на нём висит страшное. Вся деревня знает. Он-то монах, да, помогает нам всем, но никто не хочет с ним разговаривать, мол, проклятье передастся. Это же клеймо и родителей его погубило. Да и малыш Жун. Он с детства был бесноватый, зато когда уехал, то одни хорошие вести доносились. А вчера, вось, вернуться решил, так проклятье вернулось и убило! Хуа Чэн слушал и понимал, что смысла держать лицо больше нет. Он строго смотрел на старуху перед собой, но та, полностью захваченная сплетнями, приняла это выражение лица за испуг и схватила его за рукав, потряхивая. — Я и говорю: Се Лянь-то пусть помогает, но тебе рядом с ним делать нечего. Уезжай подорбру-поздорову, пока сам с утёса не слетел! От неё доносился слабый запах навоза. Пожалуй, на этом можно и закончить. Хуа Чэн брезгливо отдернул руку и чуть скривился, отряхивая ветхую рубаху, которую ему дал Се Лянь для работы. Женщина опешила от его смены поведения и захлопнула рот. — Вы бы лучше следили за собой, — с едкой усмешкой проговорил Хуа Чэн. — И подумайте вот над чем: если уж гэгэ так проклят, то стоит ли ему доверять свой огород? Мало ли, какие отравленные могут вырасти огурцы. Хуа Чэн наконец-то пошёл обратно. Эта ситуация его ужасно взбесила. Он не понимал, каким образом только можно так поносить Се Ляня за спиной, пока он старательно тебе помогает. Се Лянь, человек без изъяна, с самым добрым и открытым сердцем, вынужден терпеть такое неблагодарное отношение к себе?! Хуа Чэн скорее услышал, чем почувствовал, как скрипнули его зубы. Се Лянь за время его отсутствия довольно далеко продвинулся, почти закончив работу. Услышав шаги, он разогнулся и, прищурившись, изменил выражение лица с расслабленного на обеспокоенное. — Ты выглядишь неважно, господин Хуа. Устал? Не волнуйся, я сам закончу работу. Хуа Чэн заставил себя растянуть губы в улыбке и спокойно, с небольшой усмешкой проговорить: — Ну что ты, господин Се. Я всего лишь принёс тебе воды. Мне несложно закончить эту работу. Се Лянь с улыбкой принял бутылку из его рук и сделал пару глотков. Хуа Чэн напряжённо смотрел на него, не говоря ни слова, вся ситуация его порядком раздражала. Допив остатки воды, Се Лянь посмотрел за спину Хуа Чэну и помахал. Последний обернулся и увидел, как та бабка отворачивается и быстро уходит. Однако, когда он вновь посмотрел на Се Ляня, его выражение лица совершенно не изменилось, оставаясь расслабленным. — Ты ведь знаешь, какого они о тебе мнения, — уверенным голосом произнёс Хуа Чэн. Тень удивления пробежала по лицу Се Ляня, но он быстро справился с собой и с теплотой пожурил: — Ах, вот чем ты занимался вместо работы, господин Хуа? Нехорошо наговаривать на добрых людей за их спинами. — Увы, я наговорил на то, чтобы поливали грязью теперь и меня тоже, — Хуа Чэн усмехнулся, но тут же вернул себе серьёзный тон. — Почему ты ей помогаешь? Если у неё хватает сил на то, чтобы сплетни распускать, значит, и хватит на то, чтобы самостоятельно заняться своим полем. Се Лянь покачал головой и отошёл на расстояние, приседая на корточки перед непрополотым участком. Смотря на землю, он начал говорить: — Дорогой Хуа Чэн. Мы с тобой знакомы всего сутки, но я уже убедился в том, что ты очень хороший человек. Ты добрый, умный и очень весёлый, и мне за последние, наверное, десять лет ни с кем не было так интересно, — Се Лянь говорил уверенно, полностью убеждённый в собственных словах. — Однако на земле есть ещё очень, очень много людей, которые не будут соответствовать моим требованиям: с кем-то мне будет скучно, кто-то мне покажется злым, и со своей точки зрения я буду абсолютно прав. Но я кое-что понял за свою жизнь: насколько бы мне ни казалось что-то в другом человеке ужасным или противным, я не могу знать о нём всего. Об этом и говорит дао: во всём хорошем есть капля плохого, как и во всём плохом есть капля хорошего. А вместе эта гармония образует жизнь. Поэтому я должен помогать окружающим: возможно, я стану каплей хорошего в плохом человеке, а может, и не стану. Это уже зависит от человека, которому я помогаю, и от того, как он воспримет мои действия. Когда-то я для себя решил, что так жить и стоит, вот и придерживаюсь до сих пор такой точки зрения. Хуа Чэн слушал Се Ляня не двигаясь, внимая каждому слову. Все его мысли кричали о том, что Се Лянь по-своему прав, что это его жизнь и его ответственность. Что он волен поступать так, как хочет, в конце концов! Но душа сильной волной сметала эти мысли и говорила, что эти жалкие деревенщины не достойны даже смотреть на Се Ляня! И настолько он был возмущён этим отношением Се Ляня к самому себе, что не удержался от едкого подкола: — А когда ты устанешь помогать всем подряд, что будешь делать? Се Лянь вырвал последний сорняк и с тихим кряхтением поднялся. Он устремил свой взгляд куда-то вдаль, оценивая результат их общей долгой работы, и с улыбкой произнёс: — Тогда мне придётся смириться со своей судьбой. Такого пренебрежения к себе от Се Ляня Хуа Чэн не смог выдержать. Он схватил его за плечи и развернул к себе, пачкая грязными от почвы руками ещё сильнее и без того грязную рубашку. — Ты не можешь так говорить! — Хуа Чэн вглядывался в удивлённые глаза Се Ляня и с ужасом для себя не видел ничего, к чему привык. Все, абсолютно все люди бросали на него алчные, подёрнутые поволокой похоти взгляды. Кто-то его боялся, кто-то им восхищался. Но лишь Се Лянь продолжал смотреть на него со вселенской теплотой и спокойствием. — Только вчера ты мне открыл свои сомнения насчёт Пути, а теперь вернулся на круги своя? Ты ведь и сам не уверен в правильности своих слов! — Дорогой Хуа, — Се Лянь не казался испуганным такой реакцией, он мягко положил ладонь на одну из рук Хуа Чэна, что сдавливали его плечи. — Я могу сомневаться, потому что я человек. Все люди сталкиваются с трудностями, но нет какого-то правильного способа их побороть. Соглашусь, вчера мне было очень плохо, да и сейчас я грущу по а-Жуну и тому мальчишке, но для себя я не вижу иного пути. — Так ты этим занимаешься просто по привычке? Или ты действительно веришь в это своё «проклятье»? — Нет, не верю, — Се Лянь усмехнулся, будто услышал хорошую шутку. — И не пытаюсь «хорошими делами» смыть его с себя. Я просто… просто делаю то, что сам хочу. — Тогда поезжай со мной в столицу, — с напряжением в голосе сказал Хуа Чэн. — Там ты сможешь устроиться на настоящую работу, сможешь большему количеству людей помогать. — Этого я тоже сделать не могу. — Почему?! — Потому что мой дом здесь, — Се Лянь отстранил от себя ослабевшие руки Хуа Чэна. — Здесь похоронены мои родители и брат. Я уже не так молод, чтобы начинать всё с нуля. — Но это не будет с нуля, я помогу тебе! — Ты очень хороший, — Се Лянь грустно улыбнулся и ободряюще сжал похолодевшую руку Хуа Чэна. Поэтому его следующие слова стали как гром среди ясного неба. — Но я не хочу отсюда уезжать. Как бы эти люди ни относились ко мне, я всё же нужен им. Кто, если не я, будет говорить с ними о Пути? Хуа Чэн смотрел на человека перед собой и не узнавал. Ему казалось, что Се Лянь, такой добрый и понимающий, смешной и умный, должен ведь понимать, что некоторые выборы нужно делать в свою пользу, но, видимо, так думал один лишь Хуа Чэн. Это он, а не Се Лянь, с детства жил в ощущении постоянной опасности. Именно он был вынужден строить свой бизнес на костях своего похороненного детства. И Се Лянь никогда не сможет его понять, как и он не сможет понять Се Ляня, жизнь которого сломалась быстро и бесповоротно. Не стоит ли тогда оставить его в той обстановке, которую он считает правильной? Хуа Чэн закусил губу и отвернулся. Да, они знакомы всего сутки, но он уже успел понять, что они совершенно разные. И он знает, что люди с настолько противоположными взглядами, как бы ни любили друг друга, в итоге никогда не смогут ужиться вместе. Хуа Чэн пошёл вперёд. Се Лянь его не окликнул. *** — Вот! И потом этот ноунейм в комментах пишет, что настолько большой член тупо не влезет в неразработанное очко, — Не Хуайсан раздражённо стучал ножом по разделочной доске, измельчая морковку для супа, пока Мо Сюаньюй стоял рядом и неторопливо помешивал лапшу, чтобы та не слиплась. — Ну я ему и отвечаю, типа «Если ты сжал свои булки так, что туда ничего не пролезло, то это только твои проблемы». — Мне кажется, ты перегибаешь, — покачал головой Сюаньюй и осторожно попробовал бульон, после чего довольно кивнул. — А мне не кажется, — буркнул в ответ Хуайсан. В последнее время его тяготило непонятное тяжёлое предчувствие. Возможно, дело было в том, что он оставил всё на самотёк, позволив Хуа Чэну самостоятельно выстраивать отношения с Се Лянем, да ещё и от Системы никаких вестей. Количество очков оставалось на том же уровне нуля, не уменьшаясь и не увеличиваясь, хотя, по подсчётам Хуайсана, Хуа Чэн уже должен был доехать до деревни. Он буквально ходил по очень тонкому лезвию. — А-Сан, — Сюаньюй прижался к нему боком и легко боднул головой, — я понимаю, что управление целым клубом для тебя в новинку, но, кажется, ты сегодня неплохо справился. Ну, кроме того момента, когда ты чуть не избил того пьяницу… — Да нет же! — Не Хуайсан раздражённо вскрикнул, но тут же пристыженно спрятал лицо в шее своего парня. — Просто от Системы никаких вестей, и я боюсь, как бы Хуа Чэн не наделал делов… И стоило ему произнести последнее слово, как вдруг в голове заверещал едва ли знакомый голос Системы: «Хуайсан! Хуайсан! На сервере был сбой! Очки не распределялись, но теперь всё заработало и тебе грозит депортация! Сделай что-нибудь! Сейчас же!!!» Её голос буквально разрывал его мозг. Не помогало даже закрывать уши, лишь бы не слышать крики Системы. Эти слова сильно его напугали, Хуайсан ничего не понимал. Сбой на сервере? Депортация? Почему? Что всё это значит? Но тут крики прекратились. Не Хуайсан открыл глаза и растерянно посмотрел на Мо Сюаньюя, который испуганно застыл, не понимая, из-за чего Хуайсан резко схватился за голову. Не Хуайсан хотел его успокоить, что всё закончилось. Но. Перед глазами вспыло окно. А совершенно роботизированный, лишённый эмоций голос Системы, как и много месяцев назад, начал зачитывать текст. «Положительное эмоциональное состояние Хуа Чэна: +50 очков Искренняя беседа: +30 очков Вечер откровений: +50 очков Очки Хуа Чэна и Се Ляня: 130 Всего очков: 130» Лицо Хуайсана расслабилось и он поднял голову, чтобы поделиться хорошей новостью с Мо Сюаньюем, но и сейчас ему не дали сказать ни слова. «ОШИБКА! ОШИБКА! ОШИБКА! Отрицательное эмоциональное состояние Хуа Чэна: -100 очков Отрицательное эмоциональное состояние Се Ляня: -100 очков Очки Хуа Чэна и Се Ляня: -70 Всего очков: -70 Вы провалили задание! В связи с этим немедленная депортация начнётся через 5 секунд». Хуайсан побледнел. Первую секунду он потратил на судорожное обдумывание. Что он может сделать?! Очков больше не осталось, за взаимодействие второстепенной пары сразу 70 очков не дадут, поэтому смысла сейчас выжимать что-то из Сюаньюя нет. На вторую секунду он дёрнулся к холодильнику, но тут же понял, что не успеет в последний раз в жизни ещё раз попробовать своё любимое мороженое. На третью секунду он повернулся к Сюаньюю, стараясь запомнить его, высечь его образ в памяти. На четвёртую Хуайсан кинулся ему на шею, сильно прижимая к себе. На пятую, уже теряя сознание, он едва слышно прошептал что-то похожее на «люблю». А потом Не Хуайсан провалился в темноту. Мо Сюаньюй провёл с недвижимым Хуайсаном на руках какое-то время, усиленно думая, что же могло произойти. С его точки зрения, у Хуайсана внезапно разболелась голова, потом так же резко перестала болеть, раз уж он так свободно разогнулся. Затем на его лице пронеслась куча противоречивых эмоций. А потом Хуайсан подошёл к нему и упал в обморок. Что-то Сюаньюю подсказывало, что причиной этого состояния Хуайсана была Система, а не истощённое состояние организма. А это значит, что у Хуа Чэна действительно что-то пошло не так. Ужас постепенно растекался по сознанию Мо Сюаньюя, и он слабо похлопал по щекам Хуайсана, своего милого Не Хуайсана, который сейчас лежит и никак на него не реагирует. Хуайсан дышал, и казалось, что он всего лишь спит, но как бы громко Сюаньюй ни кричал его имя, он не просыпался. Устав бить свою вторую половинку по щекам, Сюаньюй уложил его на пол поудобнее и сам прилёг рядом. Ожидая того момента, когда Хуайсан, наконец, очнётся. Спустя примерно полчаса Сюаньюй почувствовал шевеление сбоку. Он сразу же поднялся, садясь на корточки, и усиленно начал всматриваться в лицо Хуайсана. Тот скривился, будто у него сильно разболелись все зубы, и с недовольным лицом открыл глаза. Но едва только он увидел люстру на потолке, то сразу же подскочил, осматривая свою квартиру. Затем подбежал к холодильнику. Мо Сюаньюй давно не видел от него такой энергичности, ведь беспокойство насчёт Системы забирало у Хуайсана очень много сил, но теперь, когда проблема решилась, видимо, Не Хуайсан станет прежним, беззаботным и вредным. Но едва Сюаньюй открыл рот, как Хуайсан протараторил, выгребая с полок все возможные полуфабрикаты: — Как же я скучал! Эти пресные продукты никогда не смогут заменить мне пиццу! Ага, Мо Сюаньюй понял. Это не его Хуайсан.