Рассвет нового мира

      — Тэхён, ну поговори уже со мной, — Чонгук пинает носком ботинка маленькую горку песка, поднимая в воздух пыль. В очередной раз поправляет рюкзак на спине, проводя пальцами по креплениям и удостоверяясь, что все на месте. — Тэ.       В пустыне стоит дикая жара — Тэхён никогда еще не думал о том, что температура на Земле может быть настолько горячей — всего одна книга, что осталась целой спустя столетия, не предупредила его о том, что это далеко не приятное место. И если бы не Чонгук, что наглядно на себе показал то, как стоит пересекать пустыню на границе Цветущего леса, Тэхён бы, наверное, уже давно умер. Омега думает так, потому что элементарно не знал о том, что нужно защищать глаза и кожу от прямых солнечных лучей, что днем в пустыне жарко до ужаса, а ночью холод пробирает до костей. И даже, не смотря на то, что запас еды и воды рассчитан на долгое время, их может не хватить — особенно воды.       Тэхёну слепит глаза, когда он немного приподнимает ткань с лица, желая посмотреть на альфу, но стоит ему сделать это, как в следующую секунду он жмурится, обратно опуская футболку, которую он использует в качестве защиты от лучей. Тэхён показательно громко фыркает, ускоряя шаг, но замедляется, помня, что в пустыне тратить лишние силы чревато плохими последствиями.       Чонгук сжимает губы, наблюдая за ним сквозь тонкую ткань футболки, и равняется плечом, слегка касаясь. Тэхён отходит на шаг влево.       — Я ведь извинился за то, что сделал. Ты не говоришь со мной уже неделю, — Чонгук тупит взгляд, а Тэхён тяжело вздыхает. — Мне очень жаль, что я… поцеловал тебя. Просто, ты мой омега, — Тэхён напрягается, желая сказать альфе о том, что он не его омега, но Чонгук снова пинает очередную горку песка. — Мы… можем забыть об этом и быть друзьями?       Тэхён молчит, чувствуя себя максимально неловко и неуютно после поцелуя с Чонгуком. Ему просто хочется к Лукасу — к родному, теплому, любимому альфе под бок, чтобы уткнуться носом ему в шею, зажмуриться от поцелуев в щеки, лоб, нос и губы. Чтобы такие привычные большие ладони крепко прижимали к сильному телу, грели холодными ночами и дарили чувство защиты. Он так сильно скучает по своему дому, по тому размеренному и обычному укладу жизни, в котором по вечерам он мечтал увидеть мир, перейти границы… домечтался. Мин сжимает губы, стараясь не заплакать — это сейчас ни к чему.       Чонгук вздыхает, опуская руки, и идет вслед за омегой. Он попытается заговорить с ним позже.

***

      — Доён? — Лукас обеспокоенно смотрит на Доёна, что временами хватается за живот, останавливаясь и тяжело дыша. — Ты что-то съел, пока мы не видели?       — М-м-м, нет, я… — он замолкает, жмурясь и почти складываясь пополам, когда Тэён подскакивает к нему, прижимая к себе и садясь на землю. Он кладет ладонь ему на живот, и Доён обессиленно откидывает голову ему на плечо.       Лукас неожиданно щелкает пальцами и взъерошивает свои волосы, поднимаясь с места.       — Знаете, ребят, — Лукас вспоминает про Тэхёна, помня, что течки у двух друзей начинаются примерно в одно время. — Я тут понял, что с Нектаринкой сегодня никто не гулял, — подхватывая клетку, выдает он и, проходя мимо пары, слегка пинает Тэёна.       Тот смотрит на него, хмурясь и закатывая глаза.       Лукас скрывается за кустами, а Тэён в темноте шарит рукой, находя плед и заворачивая в него омегу, несмотря на то, что костер греет достаточно хорошо. Доён разворачивается в объятиях, утыкаясь холодным носом ему в шею и оборачивая руки вокруг его напряженной шеи, полной грудью вдыхая запах мяты.       Тэён прижимает его к себе, не совсем уверенный в том, что после ссоры ему можно дотрагиваться до него, но младший жмется к нему, и альфа просто утыкается носом ему в макушку. Он поглаживает его по спине, проходясь кончиком пальца по позвоночнику, вызывая в омеге табун мурашек, заставляя его вздрогнуть и зажмуриться сильнее.       — Тэёни, — шепчет Доён, опаляя горячим дыханием шею старшего. — Тэёни.       Тэён прикрывает глаза и целует его в вспотевший лоб.       — Ёни, — одного запаха Доёну становится недостаточно. За все эти года, что… Доён сначала несмело кладет ладошку ему на лопатки, а после уже полностью проводит по всей спине, чувствуя, как напрягаются мышцы. Он приоткрывает глаза, смотря на него подобно щеночку, с какой-то пеленой вожделения, но Тэён знает, что младший полностью осознает ситуацию. Доён не позволил бы себе то, о чем он будет жалеть после…       Тэён сглатывает — с каждым разом держаться труднее, учитывая, что Доён взрослеет так же, как и растут его потребности. Доён перемещает ладонь ему на затылок, большим пальцем оглаживая взбухшие синие вены, вырывая из альфы тяжелый выдох. И улыбается так мило, как ангельский чертёнок, заставляя Тэёна улыбнуться в ответ, а после омега перемещается ему на колени.       — Доён, — зовет Тэён охрипшим голосом, кладя ладони на тонкую талию, фиксируя младшего, чтобы он не елозил по нему, смотрит так цепко в потемневшие глаза.       Доён склоняется ниже, целуя горбик на носу и переходя на левую скулу, спускается к мочке уха и, прежде, чем поцеловать, он тихо шепчет:       — Прости меня. Прости, что обвинил тебя в том, в чем ты не был виноват. Прости.       И прижимается к уху, не отрываясь скользит к сгибу шеи и плеча, оставаясь там и утыкаясь лбом, цепляется пальцами за футболку.       Тэён молчит и отодвигает его от себя, снова смотря в глаза, следом опускает взгляд на его губы, и проходится подушечкой большого пальца по нижней. Доён шумно выдыхает, облизывая губы, и касается пальцев Тэёна. Привкус мяты остается на кончике языка.       Тэён думает, что он честно выдерживал все течки своего омеги рядом, да настолько близко, что любой альфа позавидовал бы тому, как крепко он держится, не позволяя себе большего, кроме крепких объятий, в которых он забирал боль младшего, отдавая ему все свое тепло. И сейчас, смотря на него, Тэён перехватывает бедра омеги — как будто он мог сбежать — и прижимается к его губам, сначала целуя нежно, просто касаясь, а затем углубляя и распаляя с каждым движением языка. Кончик его языка встречается с чужим, мокрым, горячим, юрким и совершенно неумелым — альфа улыбается в поцелуй, усиливая хватку на крепких бедрах младшего, заставляя Доёна тихо простонать ему в губы, слегка качнувшись.       Тэён рычит, опуская его на землю, и благодарит Лукаса за сообразительность, прикусывая губу омеги и зализывая небольшую ранку, пробуя вкус крови младшего. Тот краснеет ушами так, что Тэён на секунду замирает, наблюдая за ним: рыжие волосы под светом огня выглядят совершенно неестественно, молочная кожа кажется бледной, а карие глаза блестят с какой-то хитринкой.       Тэён опускается поцелуями ниже, прикусывая нежную кожу шеи и пробираясь пальцами под кофту младшего, оглаживает выступающие ребра, второй рукой проходясь по его бедру и закидывая её себе на талию. Доён раздвигает ноги шире, обхватывая его двумя и оказываясь настолько близко, как никогда раньше.       — Я скучал, так сильно скучал, — скулит Доён, мелко подрагивая и чувствуя, как глаза наливаются слезами.       Тэён поднимается выше, осматривая его лицо, и сцеловывает скатывающиеся по щекам слезы, опирается на локти, упрямо подавляя в себе дикое желание толкнуться вперед так сильно, чтобы проехаться спиной Доёна по земле, царапая кожу, и услышать сладкий стон.       — Прости, что не был рядом, что накричал, что не поддержал, мне так жаль, — Тэён сильнее своих желаний и потребностей, и потому он успокаивается, расцеловывая его щеки. Доён кивает, обхватывая руками его шею, прижимая к себе, и так же мягко целует, выгибаясь в спине, в то время, как альфа приподнимается на коленях. — Тэёни, я хочу…       — Я знаю, — глубоко дышит он, — я тоже.       — Мы можем… — задыхаясь, просит омега, смотря ему в глаза, которые под светом огня выглядят так, будто в них пляшет чёрт.       — Не сейчас, — мотает головой Тэён, закрывая глаза. Доён теряет этого чёрта из виду, наблюдая за тем, как взгляд альфы становится снова обычным, заботливым и теплым, — не здесь и не так.       — Но мне больно, — хнычет младший, снова пытаясь стать ближе к Тэёну.       — Это скоро пройдет, как и всегда, — он ложится с боку, переворачивая омегу спиной к себе, целует в затылок и кладет ладонь на живот, мягко оглаживая. — Я буду здесь.       Доён сначала обиженно дует губы, мстительно кусая его руку, а затем вцепляется в неё пальцами с силой, но вскоре успокаивается и засыпает.       Через некоторое время, когда Тэён уже почти заснул, Лукас бесшумно подошел к ним.       — Быстро вы, — улыбается Лукас, ставя клетку рядом с собой и садясь с противоположной стороны.       — Как ты понял? Запаха ведь почти нет, — Тэён старается не думать о причине такого явления — он много пережил за несколько недель, так что его состояние не удивительно.       — У Тэхёна и Доёна одинаково идут циклы, — задумавшись, говорит Вон, наблюдая за языками пламени.       — Ты ведь знаешь, — начинает Тэён, наконец, понимая состояние друга, — Тэхён не станет…       — Да, я знаю, но ему тоже может быть больно или наоборот, вообще ничего, что тоже плохо.       Тэён снова чувствует себя виноватым.       — Мы уже почти у пустыни, половина пути пройдена, и ты скоро будешь с ним, — Лукас улыбается ему, но Тэён видит, как старший нервничает и беспокоится.

***

      — Как думаешь, почему его оставили? — прижимаясь к Чану, спрашивает Феликс.       Огонь, разведенный несколько часов назад огромными усилиями, уже затухал, и потому становилось все холоднее и холоднее. Песок, что днем казался раскаленной сковородой, стал прохладным — лишь в углублении сохранилось небольшое тепло.       Чан, пока что еще не начавший мерзнуть, смотрит на спящего сына, что укутан подобно маленькой капусте в несколько слоев одежды, и переводит взгляд на Бэкхёна, прижавшегося к малышу со спины, так же укутанного со всех сторон.       Такие маленькие, совершенно беззащитные в этом мире, только начавшие жить, еще не знающие ничего.       Чан сжимает зубы.       — Не знаю, но это человек не заслуживает Бэкхёна, — Чан перебирает волосы своего омеги, прижимая того спиной к своей груди. Феликс только согласно кивает и зевает, поднимая взгляд на ночное небо. Валун, за которым они устроились, укрываясь от возможного ветра, служит им стеной, на которую они опираются и наблюдают за ночной пустыней.       — Удивительно, как за какое-то время может поменяться жизнь, — Феликс зарывается пальцами в песок, кончиками чувствуя сохранившееся тепло. — Вот в конце мая мы точно также сидели под небом и разговаривали о будущем, не зная, что совсем скоро все изменится. Некоторые желания исполняются не так, как хотелось бы.       Бан утыкается лбом ему в плечо, обвивая руки вокруг его торса сильнее.       — Знаешь, — Чан мягко целует его в шею, смотря на дотлевающий хворост, что он с трудом откопал, — пока ты и Лухан рядом со мной, мне ничего не страшно. Мне есть, за что бороться. Мне есть, за что жить. Мне есть, за что получать удары. И, несмотря на это все, я справлюсь со всем. Потому что у меня есть вы.       Феликс улыбается, прижимаясь щекой к щеке любимого альфы, смотрит на спящих мальчишек и вздыхает.       — Я думаю, теперь у тебя появится на одну причину больше, чтобы бороться.       — Определенно.       Бан тихо смеется, укутывая старшего в куртку плотнее, и встает, утягивая за собой Феликса. Они укладываются по обе стороны от младших, крепко прижимаясь и почти мгновенно засыпая.

¤¤¤

      Чан ладонью стирает нарисованные часы на песке, поднимая в воздух песчинки и наблюдая за ними некоторое время. Они идут уже несколько часов с самого раннего утра, когда не было даже намека на рассвет, не останавливаясь, в поисках места либо заваленных больших валунов, либо караванов, к которым Феликс совершенно не хочет подходить. Оно и понятно: Феликс, конечно, всегда прикрывает спину своего альфы, но у них еще два маленьких ребенка, и неизвестно, что может случиться.       Передвигать ногами становится сложнее из-за усиливающейся жары, редких небольших песчаных бурь, которые они пережидают крепко прижавшись к друг другу на земле, повернувшись к ним спиной.       Чан забирает из рук Феликса Лухана, поправляя ему навес над лицом из своей футболки, и продолжает движение, прищуриваясь и пытаясь разглядеть через ткань то, что находится впереди.       Ничего. Все та же бескрайняя пустыня, что за последние дни начала доводить до слез Бэкхёна, который изо всех сил старался не плакать, вспоминая, как за это в его старом отряде наказывали. Феликс с каждым днем все больше думает о том, что вариант, в котором Лухана забрали бы его братья и защитили, кажется лучшим. Хотя бы потому, что маленький омега ведет себя здесь слишком странно.       — Бэкхён, — зовет Феликс, и тот поворачивается, вопросительно смотря, и дождавшись, пока старший поравняется с ним, продолжает идти вслед за альфой. — Я хотел поговорить, — Феликс жмется, не зная, с какой стороны ему лучше начать разговор, но не задать тот вопрос, что мучает его все это время, он уже не может. — Я понимаю, что это личная тема, но все же…       Бэкхён замечает, как сомневается старший, примерно понимая, о чем пойдет речь, и потому он смело берет его за руку и улыбается, забывая, что Феликс вряд ли это увидит.       — Спрашивай, я постараюсь ответить.       — Почему? — задает омега один единственный вопрос, в котором младший понимает то, о чем его просят рассказать.       Чан идет медленнее, вслушиваясь в их разговор, пока Лу что-то тихо напевает.       Бэкхён молчит некоторое время, собираясь с мыслями и время от времени сжимая в своей ладошке чужую, пока Чан думает, что младший омега и не расскажет им — зато Феликс чувствует, как переживает подросток.       — Я, на самом деле, не особо понимаю причины, точнее… хм, мой папа, он… он растил меня один, я не знаю, кто мой отец и сомневаюсь, что он знает обо мне. А в отряде, в котором я жил, глава не любил детей от чужих альф — папа всегда так говорил после того, как меня наказывали голодом и заставляли бежать за верблюдом, к которому меня привязывали, — Бэкхён тяжело вздыхает. — Зато меня не били, в отличие от моего друга, который тоже родился от другого альфы. А в последнее время что-то поменялось, никто обо мне не заботился и раньше, но последнее время папа совсем перестал обращать на меня внимание, — омега выделяет то, что он к этому отряду не принадлежит, и Чан хмурит брови, останавливаясь. — Мы выдвигались в горы, как мне говорил папа, но никто не сказал мне, для чего. Я просто шел с ними, потому что мне некуда было идти. В этом мире родным для меня был только мой папа.       Феликс чувствует, как по его щеке скатываются слезы, а сам он все это время почти не дышал, крепко сжав в своей ладони чужую. Чан разворачивается к ним, делая шаг ближе к омеге — оба понимают друг друга без слов. Отряд Хвана.       — Мой папа… — Бэкхён прочищает горло, в душе радуясь тому, что его лицо скрыто от старших, и ему не приходиться плакать перед ними, — он решил, что это хорошая возможность избавиться от меня. Когда пустыня осталась позади, он взял меня за руку и сказал всем, что мы их догоним, что мне захотелось поплавать в озере. Но… он меня оставил в той пещере и не сказал ничего, кроме того, чтобы я не вылезал никуда. Я знал, что мы не идем купаться, но я не знал, что меня выбросят вот так. Я не понимаю, что я такого сделал папе. Я ждал его всю жизнь, когда он улыбнется мне или обнимет и скажет, что любит меня. Впрочем, я уже привык.       Его голос все равно срывается, и он опускает голову, садясь на колени.       — Я и рад, что он меня оставил там. Лучше одному, чем с ними.       Феликс шмыгает носом, падая к младшему, крепко прижимает его к себе, позволяя ему разрыдаться в голос, цепляться дрожащими тонкими пальцами за одежду, и чувствует, как сильно и болезненно бьется сердце Бэкхёна. Чан обнимает их обоих, буквально закрывая собой трех дорогих ему людей. Теперь уже трех. Альфа сжимает зубы.       Он лично перережет этим ублюдкам горло.       — Бэк, — зовет Феликс и, когда тот слегка отстраняется, осторожно приподнимает ткань кофты так, чтобы солнечные лучи не ослепили глаза, — Бэкхён, — и целует его в лоб, после отпуская навес и прижимая к себе.       Бэкхён не понимает, как у этих, казалось бы, чужих людей, получилось так легко привязать к себе, сблизиться с ним за столь короткий срок и подарить столько тепла, сколько он не получал за всю свою жизнь.       — Тебя больше никто не бросит, слышишь? Больше никто, — шепчет Феликс и улыбается — никто не видит, но все понимают, когда они слышат, как кряхтит Лу, пытаясь выбраться из кокона, — и… если хочешь, то можешь звать нас папой и отцом, а Ханя своим братом. Мы бы этого хотели. Больше никто не даст тебя в обиду.

¤¤¤

      Уже вечером, когда они, наконец, дошли до более менее нормального места, в котором можно спрятаться от ветра и песка среди собранных валунов, Бан утянул истинного на разговор.       — Мы не можем рассказать нашим, — шепчет он, смотря на костер, что с каждым разом добывать становится сложнее. — По крайней мере, сейчас. Это может закончиться плохо как для него, так и для нас.       — Ну не убьют же они нас, верно? — Феликс оглядывается на детей, смотря на то, как Лухан что-то увлеченно пытается на руках показать старшему, пока тот его исправляет, улыбаясь так, что сердце Феликса сжимается от обиды. Кто вообще может так разбрасываться детьми? — Мы расскажем им, но только позже, — Чан вздыхает, — я знаю, что его могут не принять. И я тоже переживаю из-за этого. Но, а вдруг? Он ведь ни в чем не виноват.       — Расскажем позже, — кивает Чан, смотря на то, что этому омеге повезло намного больше — его могли либо продать в рабство караванам, либо вовсе сломать до конца. Бэкхён уже красивый маленький омега, несмотря на то, что ему только двенадцать. — Расскажем позже, они поймут, им просто нужно некоторое время, чтобы остыть.       — Хорошо, — Феликс поднимается с места. — Нам нужно предупредить его.       Бан кивает, и они оба подходят к омегам, садясь рядышком. Хань с чего-то заливисто смеется, прижимаясь изо всех сил к Бэкхёну, вызывая у родителей улыбку.       — Бэк, у нас есть одна просьба, — начинает Бан, и младший поворачивается, смотря на них, показывая, что внимательно слушает, — когда мы будем на базе, не говори никому из какого ты отряда, хорошо? Не сейчас.       Бэк удивленно смотрит, но соглашается, немного, но понимая причину такой просьбы. Не все поймут, откуда они взяли его. И стоит ли ему доверять.       Он улыбается, неосознанно сплетаясь с земляничным запахом Ханя и клубничным Феликса — Чан вдруг охает, впервые чувствуя за все это время малину. Он, конечно, собрал вокруг себя семейство.       — Ягодки, — хмыкает он, ловя на себе удивленные взгляды трех омег. И загадочно улыбается, переводя взгляд на огонь.

***

      — Джинни, — зовет Намджун, смотря на омегу, что лег почти сразу, как только они остановились. В свете костра альфа, наконец, смог разглядеть нездоровую бледность Джина, что в последние дня три начал много морщиться при каждом резком движении, — как ты себя чувствуешь? Ты ничего не ешь…       Намджун беспокоится. Он беспокоится так, что сам не может толком ничего есть, пить и даже спать, потому что сторожит Джина все свободное от дороги время, готовый сорваться неизвестно куда и к чему в любой момент. Намджун видит все и чувствует, и потому молчит, не говоря ничего из того, что может сломать Джина.       Джин рассеянно поднимает взгляд с костра на альфу, плотнее кутаясь в куртку, медленно согревается, но кисти исхудавших за это время рук мертвенно холодны. Намджун сжимает зубы, следя за тем, как любимые глаза безжизненно гуляют по его лицу, фокусируясь, надолго замирая на поцарапанной щеке. Проходят долгие минуты прежде, чем Джин тихо шепчет:       — Я просто немного устал. Хочу поспать, — и закрывает глаза, расслабляясь и тяжело выдыхая, когда Джун перемещается назад, прижимаясь к спине младшего и целуя того в макушку. — Я не голоден, не волнуйся.       Ты не голоден…       — Знаешь, — Джин слабо улыбается, смотря на то, как языки пламени игриво извиваются, отражаясь в его темных глазах. Намджун кладет ладонь на его живот, склоняясь ближе к губам — младший говорит слишком тихо. — В последние дни мне так часто снится наш ребенок. Я уверен, что это маленький омежка. С темными волосами, красивой улыбкой, горящим взглядом, со вздернутым упрямым носиком, но тихий и скромный, любящий животных. Прямо как ты, — Джин кладет свою ладонь поверх ладони альфы. Намджун внутренне содрогается от того, как холодны его руки.       — Что ты чувствуешь сейчас? — осторожно спрашивает Намджун, прислушиваясь к каждому шороху любимого, что на глазах буквально испаряется — альфа чувствует это, и ему до боли тяжело молчать, смотря на него. Но если он скажет это, Джин ни за что не поймет и не примет это. — Джин?       — Как будто… я упускаю что-то важное, но не понимаю, что, — Джин затихает, засыпая в объятиях Намджуна.       Юнги, что сидел все это время рядом, только перехватывает беспомощный взгляд друга и опускает голову, утыкаясь лбом в колени. Юнги тоже понял.       Они сидят в тишине еще некоторое время, пока Юнги не собирается с духом, поднимаясь на ноги. Намджун смотрит на него пустым взглядом.       — Я пройдусь немного, — шепчет Юнги, на что Намджун просто кивает, — еще немного осталось. Он сможет.       Когда Намджуна вырывает из мыслей приближающийся шум, Юнги уже сидит рядом, что-то высчитывая на карте под тлеющий костер. Альфа оборачивается, пытаясь понять, что происходит, откуда шум, поднимая голову к небу и удостоверяясь, что до рассвета еще часа два. Намджун вдруг смотрит прямо, впериваясь взглядом в две точки, что стремительно приближаются к ним. Точки ослепляют, с каждой секундой становясь ближе и ярче.       Юнги подскакивает, вытаскивая пистолет, когда точки уже совсем близко. Огонь освещает не сильно и потому они с трудом различают очертания чего-то огромного и железного. Намджун напрягается, когда слышит странный звук, что затихает, стоит этой махине остановиться прямо перед ними. Юнги направляет пистолет.       Из железной бочки, как думает Юнги, вылезает высокий альфа в каком-то черном обмундировании и повязанной на пол лица красной ткани. Юнги и Намджун следят за тем, как он оглядывает их, будто сканируя серыми холодными глазами, и затем опускает ткань, поднимая обе руки вверх. Альфа безоружен, но Юнги видит на его поясе пистолеты.       — Не советую, — доносится до них грубый низкий голос, и альфа подходит ближе. Альфа, как кажется Намджуну, немного старше его самого. — Опустите оружие.       — И почему же? — хмыкает Юнги недоверчиво, держа его на прицеле. — У тебя пояс в одних ножах и двух пистолетах, как я могу опустить свой?       — Я помочь хочу, — взгляд у альфы падает вниз на омегу, и Намджун встает перед ним, — у вас омега, — альфа кивает и замечает взгляд Джуна, следом хмыкает, — окстись. Никто его не собирается трогать, причем еще беременного, — Намджун удивляется, не понимая, откуда он может знать, как и Юнги. — Куда вы направляетесь? Быть может нам по пути?       — С чего нам верить тебе? — спрашивает снова Юнги. Альфа хмыкает и пожимает плечами, засовывая руки в карманы черных армейских брюк. Намджун припоминает, как еще будучи подростком изучал в истрепанной книжке о древнем мире.       — У меня нет времени на уговоры, — он уже разворачивается, и Намджун опускает взгляд на Джина, что тяжело дышит, сжимаясь в клубок. Секунда на размышление — может, он еще пожалеет, но на кону жизнь Джина, и Намджун окликает его.       — Постой, — альфа поворачивается, вопросительно подняв бровь. Юнги суживает глаза, думая про себя, что этот мужчина тот еще высокомерный противный ублюдок. Намджун сомневается еще немного, но выдыхает и говорит: — мы направляемся в отряд, что расположен между пустыней и глухими лесами. Он, вроде бы, единственный там.       Альфа удивленно вскидывает брови.       — К Джексону? Я бы поинтересовался, что вы там забыли, но думаю, мне никто причины не скажет, — альфа смотрит на них, и Юнги вдруг понимает, что не только они с Джуном напряжены, но и этот альфа изучает их, прикидывая, безобидны они или нет. И, видимо, альфа решает, что из-за Джина они не опасны. — Вы можете поехать с нами, мы едем туда же. Омега, кстати, может поспать в машине, там тепло и мягко, в отличие от твердой земли, несмотря на песок.       Намджун кивает, пока альфа идет к машине, открывая дверь, Юнги подхватывает их вещи и подходит к Джуну.       — Ты уверен, что мы можем доверять им? — шепчет он, смотря на старшего.       — Если бы он хотел что-то сделать, то уже сделал бы, причем, не он сам — из, как он сказал, машины, нас на макушке держит еще один альфа, — Юнги поднимает взгляд, встречаясь с другим — карим, более дружелюбным и теплым, чем у этого высоченного альфы. — А еще они знают Джексона.       Намджун опускается на колени, аккуратно тормоша Джина.       Тот жмурится и старается разлепить глаза, снова морща нос и прикладывая руки к животу, затем резко их убирает, словно боясь, что Намджун это заметит. Тот только криво улыбается, делая вид, что омега сумел ему солгать.       — Что?       — Вставай, — Джин поднимается с помощью Джуна, и он тянет его к машине. Джин удивленно охает, покачиваясь на ногах из-за боли в животе. — Я позже все объясню.       На переднем сидении сидит тот альфа, что говорил с ними, держа в руках круглую кожаную баранку — Юнги наблюдает за всем этим с широко распахнутыми глазами, впервые видя в живую то, что было в книгах.       На водительском месте сидит тот самый молодой альфа, что оперативно складывает в бардачок два пистолета, хлопает маленькой дверцей.       Намджун помогает Джину сесть и садится с боку, когда Юнги садится с другой стороны, заключая омегу в своеобразную защиту.       — Я Ифань, кстати, — кивает альфа, что выглядит старше и суровее, от которого так и веет опасность и угроза. Но Джин, в отличие от Намджуна и Юнги, приветливо улыбается, несмотря на то, что сил в его теле совершенно нет.       — Намджун, Джин и Юнги, — представляется в ответ Джун.       — А я Чанёль, — поворачивает голову молодой альфа, который, на деле, оказывается еще младше, чем Юнги предполагал, и дружелюбно улыбается. И Чанёль, пройдясь по ним взглядом (у Юнги уже дергается глаз от таких сканеров), задерживаясь на Джине, вдруг выдает: — отец, я думаю, нам стоит поторопиться.       Ифань кивает, что-то выкручивая и заставляя машину грозно зарычать.

***

      — Ты так и не собираешься со мной говорить? — пыхтит Чонгук, пиная маленький камушек, что попался ему на пути. Тэхён останавливается, понимая, что так продолжаться больше не может. И поворачивается к нему, вглядываясь в маленькие дырочки в ткани, разглядывая альфу.       — Хорошо, давай поговорим, — сухо отрезает он. Как бы эгоистично это не звучало, но Тэхён не особо хочет с кем-либо разговаривать. Его волнует только то, где сейчас его родители, где Лукас и друзья. Вопросы об истинности ему сейчас вообще ни к черту.       Чонгук опешил от осуждающего взгляда.       — Тэхён, я понимаю что я поторопился, — Чонгук сглатывает, собираясь с духом, — я просто, ты ведь мой омега, разве я не…       Тэхён возмущенно и тихо рычит, приосаниваясь и сжимая руки в кулаки. Чонгук не виноват в том, что оказался истинным — но столько лет они ведь жили друг без друга, так чего он так прилип к нему? Или он думает, что истинность настолько сильна? Тэхён дергает плечом, вспоминая Феликса и Чана. Но…       — Ты так и не понял, Чонгук? Я не отрицаю, моя вина в том, что я родился для тебя, но принадлежу я только другому. И душой, и телом, и сердцем — всем. Я никогда не давал тебе надежд. Я не твой омега, никогда им не был и не буду, — Тэхён уже краснеет от злости и потому отворачивается, выдыхая и приходя в себя, и снова оборачивается к альфе, — прости, ладно? Я правда не хотел сделать тебе больно. Я не отрицаю, что тоже чувствовал тягу к тебе первые дни, но то было лишь из-за того, что это была наша первая встреча — я встретил истинного… это было временное наваждение, — Тэхён держится, стараясь не заплакать от того, что скучает дико по Лукасу, по его теплым ладоням, по взгляду, по голосу, по запаху, по ему самому. — Я уже принадлежу кое-кому, и этот человек, мои чувства к нему, они намного сильнее истинности. Он уже истинный для меня, и всегда им был.       — Это Лукас, верно? — Чонгук опускает голову.       — Не важно, кто, важно то, что он есть.       Чонгук кивает, он не понимает, что он чувствует. Ему обидно, больно из-за того, что-то, что было предназначено ему с самого рождения отрекается от него просто так. Но Чонгук ведь и не влюблялся в Тэхёна? Он еще не скоро смирится — сложно отпустить то, для чего ты открыл свое сердце и был готов стать всем для одного человека. Сложно получать отказ.       — Я понимаю, спасибо, что сказал мне, — Чонгук выпрямляется, и Тэхёну кажется, что альфа улыбается.       — Я должен был сделать это раньше.       — Тогда… друзья? — спрашивает Чонгук, протягивая ладонь.       Тэхён мимолетом улыбается, расслабляясь, и поднимает руку.       — Друзья. Лучшие?       — Лучшие.

***

      — Сколько нам еще идти? — спрашивает Тэхён, останавливаясь и отпаивая немного воды, набранной в оазисе, что был по пути.       — Не так долго. Где-то… — Чонгук оглядывает местность на триста шестьдесят градусов, затем, приподняв ткань, сверяется с картой, — два или три дня еще.       — Черт, — фырчит Тэхён, подавая альфе флягу и разминая шею.       Чонгук отпивает, с каким-то подозрением ощущая, что-то не так, но он не может понять что — какая-то важная мысль крутится в его голове, прямо на кончике языка, но…       Атмосфера довольно нагнетающая и давящая со всех сторон, будто окутывает в вакуум, шепчет о чем-то в самое ухо, и, кажется, только на Чонгука, потому что Тэхён идет как ни в чем не бывало. Чонгук щурится и вглядывается в даль, зависая на пару мгновений.       — Слушай, Тэхён, постарайся не отходить от меня далеко, ладно? Что-то не так, — просит он Тэхёна, оборачиваясь и видя, что омега уже ушел на достаточно дальнее расстояние. — Тэхён? — зовет он громче, но тот не слышит. И тут Чонгука словно бьет по голове, и он срывается с места к младшему.       Омега не слышит ничего вокруг, кроме тихого, немного грубоватого, но такого родного голоса, что зовет его. Сначала он подумал, что ему мерещится, когда увидел, что вдалеке стоит знакомая высокая фигура. И когда он пошел дальше, силуэт не исчез, наоборот, он стал только четче. Лукас.       Альфа улыбается ему своей широкой и красивой улыбкой, раскинув руки в стороны, подзывая к себе. Тэхён не верит своим глазам, пропуская удары сердца и переставая дышать, потому что его альфа, его родной любимый человек, стоит сейчас прямо перед ним. Спустя столько времени, что он скучал и изнывал по нему.       — Лу? — Тэхён улыбается, снова забывая о том, что через футболку на лице этого не видно, но какая разница, если Лукас узнал его даже так?       — Чего ты ждешь, Тэ? Я скучал. Иди ко мне, — и это последняя капля прежде, чем он срывается на бег, роняя с плеч рюкзак. — Давай, малыш. Я люблю тебя.       Ему остается около метра до Лукаса, чьи темные волосы развеваются на ветру, а серые глаза завораживают омегу. И до того, как Тэхён думает о том, что у Лукаса карие глаза, Чонгук хватает его за руку, резко разворачивая и прижимая к себе, зажимает ему уши, начиная громко говорить.       — Тэхён, это не он, это не он! — он прижимает омегу к себе сильнее, несмотря на то, что тот дергается, упираясь руками в грудь.       — Отпусти! — кричит он, надрывая горло, — я понял! Отпусти, я больше не могу! — уже хнычет он, с неохотой принимая то, что Чонгук прав. Оборачиваться назад не хочется — только страшно. Он просто оседает на землю, прижимая к себе колени. Его тело болит, как и душа, что рвется к Лукасу. Даже такому — с угольно-черными волосами и серым взглядом, что совершенно не является Лукасом. — Я больше не могу.       — Ты не можешь сдаться так просто Тэхён, — Чонгук садится рядом с ним, закрывая собой ту сторону, в которую бежал младший. — Ты почти справился, осталось еще немного.       — Что это было? Почему я увидел то, что так дорого для меня, но то, что не является тем, кто он есть, и почему меня к нему потянуло? — Тэхён боится открывать глаза, не желая признать себе то, что и те холодные глаза он увидел не сам — все та же ткань просто напросто не позволила бы ему увидеть чужие глаза на таком расстоянии. Мурашки пробегают по телу.       — Это… здесь есть аномальная зона. Эта зона, если долго здесь находиться, то она начинает действовать на мозг. В итоге ты рискуешь остаться здесь с этими иллюзиями навсегда, следуя за ними и считая, что покоряешь мир или что-то вроде того, когда на самом деле ты будешь крутиться на одном месте. — Чонгук тянет его на верх. — Нам надо уходить и как можно быстрее, пока она не стала более сконцентрированной на тебе.       — Почему она не действует на тебя? Ты сказал об этом остальным? — отталкивая его руки, спрашивает Тэхён. Чонгук хмурится.       — Я забыл об этом. Я не думал, что это понадобится, она действует в основном на ослабленных. Альфы под такое обычно не попадаются.       — Черт… Как можно было забыть о таком?! Как мы… они ведь… там мои друзья, и они не знают об этом.       — Тэхён, они справятся со всем. А нам сейчас нужно быстрее уходить.

***

      Несмотря на то, что Лукас стоит в нектариновом саду, он везде ощущает вишневый запах, что плотно смешался с его собственным.       ⁃ Тэ, — Лукас оглядывается вокруг, — Хённи, ты где?       Он слышит тихий смех и идет по голосу, зная, что это точно смех его мальчика.       — Я в любом случае найду тебя, — Лукас улыбается, ускоряя шаг и осматривая по пути все.       Он сворачивает несколько раз на пути прежде, чем замечает вдалеке на одной дорожке омегу. Он стоит, сложив руки за спиной и, игриво улыбаясь, перекатывается с пяток на носочки.       ⁃ Нашел, — шепчет он.       ⁃ Нашел, как и обещал, — кивает альфа в ответ, делая шаг навстречу.       — Иди ко мне, — Тэхён тянет к нему свои руки, как делает это, когда просит его обнять.       И Лукас идет к нему, забывая обо всем на свете, просто тянется к тому, кого так сильно он любит, и не сразу замечает, что за спиной омеги вырастает темная тень. Он понимает это тогда, когда видит, что Тэхён вдруг морщится, хватаясь за живот.       Хван стоит позади него с пистолетом, гадко улыбаясь и хмыкая, а после исчезает так же быстро и тихо, как и появился.       Лукас застывает с поднятой в воздухе рукой, смотря на то, как Тэхён кашляет и держится за живот, марая ладонь алой кровью, и омега начинает падать, но Лукас успевает его поймать, аккуратно укладывая его к себе на колени. Его сердце болезненно сжимается.       Маленькая струйка крови стекает из уголка губ, как и пара слезинок. Тэхён морщится и тянется правой к Лукасу, пока тот безуспешно зажимает рану, тем самым пачкая самого себя.       ⁃ Лу, Лу стой, — он шепчет, — остановись. Просто будь здесь. И проводи меня до Джунги.       ⁃ Нет, ты не можешь, — Лукас держит его за руку, не ощущая, как по щекам текут слезы, — Тэхёни, не оставляй меня, ты же… все, что у меня есть. Тэ…       Тэхён поглаживает его щеку, собирая кончиками пальцев горячие слезы, его рука слабеет, и удерживать ее на весу становится все сложнее — она падает на землю, а карие глаза застывают навсегда. Лукас кричит, утыкаясь ему в грудь.       — Ты не можешь! Тэхён! Тэхён, — Лукас сжимает его в своих руках. А дальше темнота.       Первое, что он видит после того, как открывает глаза, это сидящий рядом Тэхён. Лукас пугается сначала, не сразу узнавая его: омега сидит сгорбившись, на рядом стоящем булыжнике, а одежда висит на худом теле.       Лукас медленно подползает к нему, аккуратно касаясь рук, отводя их в стороны, осматривает их — весь в синяках и порезах. Альфа целует каждый шрам, не понимая, когда и кто сделал с ним такое. Глаза, что смотрят на него такие… Лукасу кажется, что с его мальчиком сделали что-то ужаснее, чем он может предположить. Неужели Тэхён догнал его, пока он спал? Неужели все это время Тэхёна держал Хван и издевался над ним? Неужели…       — Где ты был… — голос младшего тихий и хриплый, сорванный, как будто он кричал часами. И осуждающий, заставляющий Лукаса съежится, почувствовать всю боль. — Лукас.       — Тэ, я…       — Ты был нужен мне, — он говорит спокойно, будто пленка, что со временем стала блеклой.       Лукас притягивает его к себе, прижимая мягко, боясь причинить больше боли. Младший хмыкает, прикрывая глаза. Альфа сжимает зубы.       — Лукас.       — Потерпи еще немного, я скоро буду, малыш. Я обещаю, еще немного, — целуя в макушку, просит он. Он держит его в своих руках, тихо раскачиваясь, пока омега совсем не исчезает.       Лукас опускает голову, тихо всхлипывая, кусает нижнюю губу и глухо воет, скатываясь с валуна. Избитый и изморенный Тэхён не настоящий.       Все становится серым.

***

      Солнце печет и слепит глаза. Лукас резко сдергивает повязку, что и так уже съехала вниз, и садится на корточки, потирая вспотевший лоб. Тэён на него смотрит обеспокоенно, зная, что кошмары не оставляют его друга уже долгое время. Он и не догадывался, что все настолько серьезно, и невольно задумывается, как переживает Тэхён в это время.       ⁃ В норме? — хоть и знает, что нет.       Лукас кивает, поднимаясь. Круги под его глазами увеличились.       ⁃ Надо идти, — убедившись, что Доён тоже встал, говорит он.       Тэён поднимается, подхватывая некоторые вещи. Доён садит Нектаринку в клетку и тоже поднимается, беря за руку Тэёна, на что альфа нежно её сжимает.       Тэён и Лукас идут, не обращая внимания на копошение омеги, привыкшие к такому поведению, пока с его стороны не раздается визг, и оба резко оборачиваются, наблюдая за тем, как он скачет, смотря в сторону. Он впихивает клетку Тэёну и убегает.       ⁃ Доён, — кричат альфы, замечая, куда он направился, и бегут за ним.       ⁃ Не трогай его, — Тэён старается бежать быстрее, — Доён, я тебе руки откушу, если попытаешься!       Доён отмахивается и уже тянет руку к верблюду, как Тэён оттягивает его в сторону прежде, чем тот успевает тронуть верблюда.       — Ну что?! Почему? — возмущается он.       — Ты… — Тэён шипит, шлепая того по рукам несильно. — Откуда нам знать, опасны или нет? Хватит бросаться своей жизнью, повторяю еще раз!       — Говорят же, не трогай, — ворчит Лукас и, задумавшись, выдает: — а может на них поедем?       — На них? — неуверенно спрашивает Тэён и подходит ближе к верблюду, всматриваясь, и тут же морщится, ощущая влажность на лице — верблюд на него плюнул.       — Иу, — Доён сморщился, как и Лукас, отходя на пол шага влево.       — Ладно, не на них, — видя недовольное лицо друга, констатирует альфа.

***

      — Папа, — Хань что-то выводит пальчиком на спине альфы, тихо говоря ему в шею.       — Что, малыш? — большая ладонь альфы, что для маленького омеги ощущается подобно спинке от стула, расслабляюще поглаживает его. — Лу? — Чан оборачивается, поверяя, на месте ли Бэкхён и Феликс. Те держатся за руки и о чем-то тихо переговариваются.       — Когда мы отдохнем? — он тычется лбом в подбородок отца, который заводит одну руку за спину и подхватывает пальцами флягу с водой, прикрепленную к рюкзаку.       — Устал? Еще немного, — он чувствует, как Хань мелко двигает ножками, и ставит его на землю. — Попей.       Мальчишка пьет совсем немного, затем переводит взгляд на темнеющее небо, на котором медленно-медленно появляются звезды. Удивительно, думает маленький омега, смотря на то, как солнце, что больше не слепит глаза, стоит совсем рядом с луной. Лухану кажется, что на горе такого не было — солнце исчезало до того, как появлялась луна. Омегу отвлекает Чан, взъерошивая ему волосы и целуя в лоб.       — Я не устал, а вот ты да, — он склоняет голову на бок, ежится от какого-то холодного дуновения ветра и осматривается, мгновенно теряя интерес к отцу, что в это время улыбается, пораженный заботой сына. — Ой?       Лухан вдруг устремляется вперед неспешным, но уверенным шагом, а Чан идет за ним, следя за ним, все еще улыбающийся и разнеженный тем, что его сын такой внимательный. Мимо него неожиданно проходит Бэкхён, слегка задевая плечом и догоняя Лухана, пока Феликс не хватает альфу за руку, прислоняясь головой к плечу.       — Чанни, — зовет Ликс, и младший смотрит на него вопросительно перехватывая, руки Феликса. Бэкхён и Лухан останавливаются, смотря на небо, и взрослые идут вперед на несколько шагов.       — Надо было остаться в том месте и передохнуть. Посмотри на них, они оба устали, и если Лу устал сидеть на руках, то Бэкхён устал идти, он еле ногами передвигает, — Чан оборачивается, смотря на детей, что действительно выглядят уставшими, но не подают и вида об этом.       — Я знаю, что вы устали, — снова смотря на Феликса, отвечает Чан, — но тут небезопасно, ты не чувствуешь? Эта огромная территория… она будто что-то таит в себе, что-то очень мерзкое и опасное, я не знаю, почему, но очень четко чувствую это.       — Но Чан, они ведь… — Феликс прерывается, осматриваясь, — дети… Чан, где дети? Чан?!       Они начинают судорожно осматриваться и замечают их вдалеке.       — Когда они так далеко ушли?! — Феликс бросается к ним, закрепляя карабин на рюкзаке, который секундами ранее он хотел снять. — Лухан! Бэкхён!       — Хань! — Бэк бежит за ним, пока младший убегает вперед, заметив вдалеке какого-то человека с котятами, — замедлись, пожалуйста! Родители ли же нас потеряют!       — Но там котята, котята! — радостно отвечает он, указывая вперед.       Бэкхён не понимает, о чем говорит мальчишка, и он поворачивается назад, не замечая старших, и снова смотрит вперед.       Бэкхён пораженно охает, спотыкаясь и падая на колени.       Хань оказывается совсем в другой стороне.       — Хань? — он хмурится, видя рядом с ним несколько теней, и поднимается, срываясь на бег, когда замечает, как незнакомые альфы подхватывают его на руки, унося. Никого из родителей не видно, и он начинает паниковать, крича и начиная плакать из-за того, как на его глазах душат Лухана, сворачивают ему шею и закидывают в мешок. — Лухан!!!       Бэкхён продолжает бежать, ускоряясь и спотыкаясь, тянет руки и кричит — он вроде ближе, но одновременно все дальше.       Но…       Хань, продолжая радостно улыбаться, подбегает к куче котят, похожих на Нектаринку Доёна, и садится рядом с ними, поглаживая каждого по мягкой шерстке. Те громко мяукают, тычутся мордочками и урчат, вызывая на лице мальчика самые счастливые эмоции, пока Лу не натыкается взглядом на чью-то большую ладонь, что подхватывает одного белоснежного котенка. Хань поднимает глаза, встречаясь с чужим: парень, что сидит перед ним на корточках, похож возрастом на Доёна и Тэхёна, с интересом смотрит на омежку. Хань видит в глазах альфы — он чувствует такую резкость в запахе, как у его отца, присущая всем альфам, — свое отражение уже в лунном свете, и улыбается, не беспокоясь о том, что рядом незнакомый альфа.       Альфа наклоняется, упираясь локтями о землю рядом с ним, и заглядывает ему в глаза, заставляя малыша почему-то засмущаться и опустить взгляд. Незнакомец ласково улыбается.       — Ой, а это ваши котята? — Лу интересуется, заворожено смотря, как те все продолжают кружить вокруг.       — Да, — слышит он низкий бархатный голос парня, от которого пахнет по-родному тепло, каким-то молоком и печеными яблоками. — Мои котята.       — Я Лухан, — вспоминая о правилах приличия, которым его обучал папа, представляется Хань, — можно мне тоже их взять на руки?       — Конечно, — щурясь, отвечает парень, — ты можешь звать меня Сехун. О Сехун.       Лухан кивает, начиная играться с котятами, иногда смотря ему в красивое, будто сказочное, лицо, в ответ получая улыбку. Проходит еще немного времени, и Сехун поднимается.       — Мне пора, — говорит Сехун, склоняясь и касаясь кончиками пальцев щеки младшего. В этот момент Лу чувствует, как в нем что-то меняется, щелкает и заставляет его подскочить, преданно потянуться вслед за рукой. — Но мы еще увидимся, мой малыш Лу.       — Не уходи, — Лухан бежит за ним, не замечая ничего вокруг, и спотыкается, начиная плакать из-за ушибленной коленки, зарывается пальцами в песок. — Не уходи-и-и!       — Чёрт! — Чан бежит им вслед, как и Феликс. Они видят, как оба омеги расходятся, а после неожиданно разбегаются в разные стороны, каждый увеличивая свой бег.       — Хань! Ханни, боже, малыш, постой! — Феликс догоняет сына и тянется к нему, что некоторое время посидел, а потом отмахнулся и снова начал убегать, но тот спотыкается и падает — Феликс не успевает его поймать, но, добежав до него, он садится рядом, осматривая его. — Я же просил тебя, чтобы не убегал от нас. Почему ты это сделал? Лу?       — Но там были котята! И был… — в этот момент Лу прекращает плакать, смотря куда-то сквозь папу, а после взрывается пуще прежнего.       Феликс оглядывается, но ничего не видит.       — Тут никого нет, и обо что ты споткнулся? — поднимая его на ноги, спрашивает Феликс и отряхивает от песка.       — Там камень, — показывая в сторону, хнычет Хань, вытирая лицо рукавом кофты. — Т-там…       Феликс осматривается, не сразу замечая что-то белое, что выглядывает из-под песка, он хмурится и подползает ближе, стряхивает песок, и задушенно вскрикивает, зажимая рот, чтобы не закричать и не напугать ребенка, резко отползает назад, не давая Ханю увидеть находку.       — Бэкхён, — кричит в этот момент Чан, привлекая к себе внимание, успевает догнать младшего и схватить его раньше, чем он касается земли. Оба падают и кашляют от попавшего в рот песка.       — Там Хань, — Бэкхён пытается вырваться, отмахиваясь от рук старшего, пока тот не хватает его за них, — там Хань! Они забрали его, разве ты не видишь?! О-он в мешке! — Чан смотрит на него, не понимая, что происходит, но прижимает к себе со спины, и когда Бэкхён не прекращает кричать и биться, альфа разворачивает его лицом к себе.       — Он не там, его никто не забирал, — покачиваясь из стороны в сторону, шепчет ему в ухо Чан, — все хорошо, Бэкки, все нормально. Слышишь? Бэкхённи.       Бэкхён откидывает немного голову, смотря на альфу, и с глаз наконец спадает пелена, и он прижимается к Чану, обхватывая его руками.       — Я так испугался, — он немного успокаивается, и Чан поднимается, обнимая его и направляясь к истинному и сыну, поняв, что их подозрительно долго нет. — Я-я…       — Все хорошо, Хённи, — Чан прижимает его к себе, и Бэкхён дышит глубже, оборачиваясь на секунду назад — ничего. Дрожь пробирает его до макушки. — Не смотри туда.       — Ликс? Вы чего так долго? — Чан подходит ближе к омегам, замечая, что старший стоит на коленях, глубоко дыша, и кажется, сдерживая слезы, пока Хань стоит, не понимая и тоже хныкая. Бэкхён бросается к Лухану, крепко прижимая к себе.       — Чан, там, — Ликс сглатывает, поднимая дрожащую руку, — посмотри там…       Феликс указывает рукой на что-то лежащее в стороне, и Чан подходит ближе, всматривается и отшатывается, пугая омег.       Что-то, что напугало Феликса, является человеческим черепом. Он тянет Бэкхёна за собой, поднимает Феликса на ноги, замечая, как у того дрожат руки и ноги, и подхватывает Ханя.       — Надо убраться отсюда и как можно быстрее. Пошлите, отдохнем позже, — Чан закрепляет карабины своего рюкзака и рюкзака Феликса, притягивает Бэкхёна в середину, удостоверяется, что все дорогие ему люди крепко прижаты к друг другу. — Ягодки, потерпите еще чуть-чуть.       Через часа два, когда они отходят от того места захоронения — другого слова Феликс подобрать не может, — ночь уже полностью вступила в свои права, начиная заползать под одежду холодом. Лухан уже спит, беспокойно морща носик, пока Бэкхён смотрит вперед, а Чан не расслабляется больше ни на секунду. Он уже достаточно расслабился и поплатился пережитым ужасом своих омег.       — Господи, когда это все закончится, — шепчет Ликс, наступая на какую-то ямку и едва не падая, но сохраняет равновесие, пока не слышит справа едва понятный, но различимый шепот:       — Берегитесь… защитите его…       Феликс боится как-либо повернуть головой, закрывая глаза и глубоко вздыхая. Он бледнеет и зеленеет, но ни как не подает виду, прижимаясь так тесно к Бэкхёну, как только может.       Потому что Чан и Бэкхён идут слева. Справа никого нет.