Тридцать один день октября

Середина 90-х

      Стояло бабье лето, но Дима Лазарев никак не мог согреться. Осеннее кладбище замораживало, а лучи солнца, прошивавшие облака, казались лезвиями бритвы. Дима попытался вдохнуть, но вместо вдоха получился сухой всхлип. Все слёзы он выплакал в больнице, когда у него на руках умирала жена.       Он находился посреди толпы родственников и друзей, но не слышал ничего из того, что они говорили. Все звуки слились, казались не громче жужжания комара. Луч солнца скользнул по шее, пригрел, а затем отразился в ярко-рыжих волосах Серафимы.       Дима опустил руку в карман и сжал в кулаке лезвие «Нива». Ладонь пронзило острой болью, но Дима продолжал сжимать пальцы. Боль он, по крайней мере, чувствовал. Пока ещё.       Родители Серафимы потратили кучу денег на то, чтобы она даже в смерти выглядела красиво. После химиотерапии у неё выпали почти все волосы, поэтому сейчас солнце отражалось в ярких, но безжизненно-искусственных локонах парика.       Он снова посмотрел на Серафиму. Лежавшая в гробу женщина была одновременно похожа и не похожа на его жену. При жизни Сима улыбалась: тихонько, по-доброму, так, что лучики ранних морщинок разбегались от уголков губ. Сейчас её лицо походило на серую маску: даже белила не смогли скрыть странного цвета кожи.       Послышался детский плач. Дима дёрнулся и обернулся: его двухлетняя дочка плакала и вертелась на руках у его мамы, не понимая, что происходит. После смерти Симы маленькую Лию отправили пожить к бабушке. Дима сам попросил маму помочь. Его жизнь ― местами сложная и неидеальная ― рухнула в один миг.       Дима хотел было подойти к маме, взять дочку на руки, но передумал: обе его ладони в лохмотья изрезаны бритвой, ни к чему пугать Лию. Да и маму не следует: она бы снова посмотрела пристальным взглядом и сказала, что Диме, наверное, стоит отдохнуть и сходить к психологу.       Хорошо, что не к психиатру.       Могилу для Серафимы выкопали по всем стандартам. Четверо крепких мужиков ― работников кладбища ― спускали на тканевых жгутах в сырую тёмную, ещё не промёрзшую землю, тяжёлый гроб.       «Ей же там будет темно, ― подумал Дима, глядя на то, как осыпается земля. ― А я забыл дать ей фонарик!»       Он вдруг вспомнил, как Серафима, увлёкшись сбором растений, заблудилась в черневой тайге. Дима тогда послал к чёрту руководителя практики биологов и помчался за ней. Он нашёл продрогшую и испуганную Симу, сидевшую под деревом, обняв себя руками. Рядом с ней лежала гербарная папка с целой кипой газет с растениями. У неё были спички, но костёр она не разожгла: не хотела переводить бумагу.       «Глупая, ― сказал Дима тогда Симе, закутывая в свою куртку. ― Заболеешь и помрёшь молодой».       «Это ты глупый, ― улыбнулась Сима. ― Я никогда не умру».       Гроб уже опустили, и белые, заляпанные грязью тряпки бросили рядом с могилой. Надо было подойти, запустить пальцы в холодную рыхлую землю и бросить комок вниз. Дима сдвинулся с места резко, ему показалось, что у него сейчас переломится позвоночник. Он наклонился ― колени подогнулись и треснули ― и взял пригоршню земли. Наверняка в почве бактерии столбняка, а у него ладони, как открытая рана, но Диме сейчас было всё равно. Если столбняк поразит его внезапно, он просто свалится в могилу следом за Серафимой. Там ещё холоднее, чем наверху, но он потерпит. И не нужно будет больше ничего решать.       Ком земли ударился о крышку гроба с глухим стуком и рассыпался на куски. Точно так же чувствовал себя Дима, балансируя на краю могилы и заглядывая внутрь. Не так уж и глубоко. Он даже ничего себе не сломает, если прыгнет туда.       Прыгнуть ему не дали: мама с Лией на руках бесшумно возникла рядом и свободной рукой сжала его плечо. Она ничего не говорила, только смотрела на него чёрными блестящими от слёз ― как и у него ― глазами. Дочка перестала плакать и глядела на него. И у Лии были точно такие же тёмные глаза. Ничего от Симы. Дима как будто смотрел на своё собственное отражение. И видел в этой непохожести жену.       Он не спрыгнет. Не сейчас, не при дочке. Быть может потом, когда у него и лезвия «Нива» будет больше времени. Сима одновременно ошиблась и оказалась права: она умерла, но осталась навсегда жить в его сердце. До конца его дней.