Тридцать один день октября

Начало 80-х

      Вадим Ильинский нервно топтался возле ЗАГСа, сжимая в замёрзших руках букет хризантем. Нина опаздывала на два часа.       Он уже несколько раз обошёл здание в попытке согреться, а прохожие всё чаще стали бросать на него сочувствующие взгляды. Вадим усмехнулся этим мыслям: по-дурацки он, должно быть, выглядит: молодой парень в новой шапке из ханорика, из-под которой выбиваются рыжие, местами заледеневшие волосы, с букетом цветов. Расстроенный и несчастный.       Вадим перебросил завёрнутый в газету букет из одной руки в другую и засунул негнущиеся покрасневшие пальцы в карман. Слабое тепло больно укололо. Не согревали даже сигареты: за это время Вадим выкурил почти целую пачку и теперь его тошнило. Он посмотрел на часы: ещё час, и ЗАГС закроется. Они не успеют подать заявление, придётся ждать до завтра, а мать опять скажет, что он никчёмный дурачок, который даже девушку дождаться не может.       Вадим вздохнул и плотнее запахнулся в пальто. Перчаток с собой он, конечно же, не взял. За два часа ожидания Вадим прошёл все круги ада от любви до ненависти.       Когда до закрытия ЗАГСа оставалось всего полчаса, из-за угла, наконец, показалась Нина. Она шла мелкими шажками, стараясь не поскользнуться в новеньких чешских сапожках. Из-под пальто выглядывали стройные ноги в полосатых колготках. Кудрявые тёмные волосы выбивались из вязаной «трубы». Ярко подведённые карие глаза тускло блестели.       Рядом с модной яркой Ниной Виноградовой Вадим часто чувствовал себя убогим. Её родители часто ездили в заграничные командировки и привозили единственной дочери дорогие подарки. Нина не упускала случая похвастаться обновкой в университете, а с Вадимом ходила с видом королевы, снизошедшей до простого смертного.       Но Вадим был очарован ею. Маленькая, хрупкая, неизменно в ярких летящих платьях, Нина поражала воображение. И когда она согласилась с ним встречаться, Вадим едва не задохнулся от радости.       Он водил её в кино, театр, в рестораны, покупал милые безделушки и добывал через знакомых дефицитные вещи. Когда Нина приходила к нему в гости, мать рассыпалась в комплиментах. Она радовалась, что непутёвый Вадим сумел расположить к себе такую красавицу.       Нина подошла к нему, и у Вадима из головы тут же вылетели все слова, которые он хотел ей сказать. Он всегда хотел укорить её за опоздания, за капризы, но каждый раз останавливался. Одно неверное слово, и Нина могла обидеться, уйти, а Вадим не хотел быть очередным поклонником, которому дали отставку.       Но, насколько он знал, ни с одним парнем до этого Нина не соглашалась пойти в ЗАГС.       ― Здравствуй. ― Вадим поспешно вытащил руку из кармана и выпрямился. ― Не замёрзла? Пойдём скорей, а то ЗАГС скоро закроется. ― Он не мог не указать ей на опоздание, но высказать претензию открыто всегда оказывалось выше его сил.       ― Нет, ― произнесла Нина. ― Не замёрзла. А в ЗАГС мы сегодня не пойдём.       ― Тогда можем сходить в кино. ― Досада и обида терзали душу. ― Это тебе. ― Он протянул Нине букет.       ― Ты не понял, Вадя, ― покачала головой Нина. ― Мы вообще не пойдём с тобой в ЗАГС. Никогда. ― Нина не отводила взгляда от протянутого букета, но не брала цветы.       Вадим потерял дар речи. Руки щипало холодом, сердце неистово билось, а Нина тем временем продолжала:       ― Ты милый, хороший, добрый. ― Нина никогда ни перед чем не отчитывалась и не извинялась. У Вадима мелькнула горькая мысль, что хоть чего-то он всё же добился. ― Мне жалко тебя, но я люблю другого мужчину и не хочу жить с тобой во лжи. Вадя, прости, если сможешь.       Он никогда не видел красавицу Нину расстроенной. Сейчас она явно готова была заплакать, но держалась твёрдо.       ― Почему? ― вырвалось у Вадима. Рука с букетом безвольно повисла. ― Кто он? ― Ему хотелось знать, кто оказался лучше него. Сердце рвалось на части, руки подрагивали.       ― Твой брат ― Лёня.       Вот и всё. Три слова и всё рухнуло. А ведь он ожидал чего-то подобного. Проклятая мысль зудела и не давала покоя. Он считал себя параноиком, но на этот раз оказался прав. Зачем-то.       ― Что ж, ― произнёс Вадим, отворачиваясь. В горле стоял ком воздуха, но Вадиму казалось, что он задыхается. ― Видимо, это метафорический гвоздь в крышку моего гроба. Иди, я тебя не держу.       ― Мне с тобой было хорошо, ― произнесла Нина, касаясь его плеча. Вадим отдёрнул руку. ― Но я полюбила Лёню. Ты ещё найдёшь себе девушку, которая оценит тебя по достоинству. ― Она развернулась и пошла на автобусную остановку.       Начался снегопад. Хлопья снега бесшумно опускались с потемневшего неба, а Вадим стоял с букетом, глядя Нине вслед. Она подошла к остановке, и тут же подъехал автобус. Нина залезла в него, и Вадиму на миг показалось, что в салоне стоит Лёня. Его старший и лучший брат.       Лёгкие обожгло огнём, Вадим потянулся за пачкой сигарет, и увидел, что всё ещё сжимал в руке злосчастные хризантемы. Он отшвырнул от себя цветы. Букет ударился о стену ЗАГСа и упал в снег.       Закурив, Вадим побрёл в зимних сумерках домой. Он не представлял, что сказать матери. Хотелось лишь прийти домой, напиться ацидофилина, если отец выпил всю водку, и лечь спать. И лучше бы не просыпаться.       ― Бестолочь! ― Мать в сердцах швырнула полотенце на стол. ― Даже Нину не смог удержать: она предпочла твоего брата. И она права. ― В глазах матери не было ни капли участия, одно только разочарование. ― Любая предпочла бы Лёню, а не тебя. Посмотри на себя, Вадим: рыхлый, толстый, с тобой же просто неприятно девушке рядом находиться. Даже сказать ничего не можешь в своё оправдание, только молчишь. Так и простоишь всю жизнь в уголке, и никто тебя не полюбит.       ― Не родилась ещё та, кто меня полюбит, ― дрожащим голосом ответил Вадим. Он забился в угол кухонного дивана. ― А Нина ― предательница.       ― Нина ― умная девочка, ― строго произнесла мать. ― Что там тебе в ней нравилась, что ты в стишках воспевал? Осанка и гордо поднятая голова? Запомни, Вадим: если у женщины есть голова, то у неё есть любовник! А Лёня заслуживает умную девушку. А вот что в конце концов достанется тебе: большой вопрос. Вряд ли красавица, которая пойдёт за тобой в огонь и воду. Нет, вряд ли. ― Мать отвернулась и принялась яростно прокручивать фарш в мясорубке. ― Вытри сопли, Вадим, и будь мужчиной. Хоть иногда будь мужчиной. Даже в армию не пошёл, ― донеслось до него бормотание матери. ― В университет решил поступить, образованный наш. ― И всё в таком духе.       Не желая больше слушать уничижительные слова матери, Вадим вышел из квартиры и, спустившись по лестнице, вышел во двор. Цветочные клумбы с засохшими останцами припорошило снегом, а белые хлопья молча падали с тёмного неба.       Смахнув снег с лавочки, Вадим уселся и закурил. Крепкий дым «Беломора» заполнил лёгкие, добавляя едкой горечи в растерзанную душу.       Нина сейчас сидит в комнате общежития училища радиомехаников и целуется с его братом. Широкоплечим русым Лёней, любимцем отца и матери, лучшим на курсе и всё такое прочее. Старший брат вернулся из армии сержантом, и мать смотрела на него влажными голубыми глазами, подкладывая в тарелку румяные телячьи котлеты.       ― Мой сын! ― с гордостью произнёс тогда пьяный отец, опрокидывая в себя стопку водки и закусывая хрустящим огурцом. ― Не то, что Вадька… Надька, ― он сурово, но в тоже время нежно, посмотрел на раскрасневшуюся жену, ― не соседский ли он?       ― Лучше бы я был приёмным, ― прошептал Вадим, вздрагивая от холода. ― Или умер в детстве от энцефалита.       Вадим смутно помнил, как в десять лет его в лесу укусил клещ, и ему не повезло. Температура под сорок, жуткие головные боли, ломота во всём теле. Он даже не мог плакать, а только тихонько скулил, пока мать сидела рядом с ним и говорила:       ― Не реви, сынок. Только не реви…       Он помнил, что мать плакала, когда его увезли в больницу, а после, взяв отпуск, целыми днями просиживала у него в палате. Потом она, конечно, заявила, что из-за Вадима её чуть не уволили, но для него было важно лишь то, что в эти страшные дни мама находилась рядом.       Сигарета прогорела, а Вадим всё сидел, сжимая в пальцах окурок. Мутное небо города затянули чёрные облака, и шёл снег. Крупные белые хлопья, кружась, ложились на лавочку, путались в тёмно-рыжих волосах Вадима, холодили щёки и собирались в сугробы на плечах. Откинув окурок, Вадим встал с лавочки. Он уже хотел пойти домой, но в этот момент поскользнулся на обледеневшей дорожке и, неловко взмахнув руками, повалился в сугроб.       Он лежал на спине, чувствуя, как покалывает снегом руки, и горит подвёрнутая лодыжка. Определённо ничего серьёзного, но это тянущее тепло ― даже не боль ― странно выделялись среди тенета холода и тьмы.       Вадим всё лежал, чувствуя, как снег набивается за шиворот куртки и пропитывает лучший пиджак, и думал о том, что всего несколько часов назад он был счастлив. У него были Нина и Лёня, а теперь не осталось никого. Матери он не нужен, отцу просто всё равно.       Он запрокинул голову и посмотрел на покрытые корочкой льда раскидистые ветви рябины, росшей под окнами дома. Сухие листья опали не везде, а гроздья красных ягод тускло светились в темноте зимнего вечера. Под деревом лежала россыпь рябины, а снег был истоптан птицами. Одинокий нахохлившийся дрозд до сих пор ходил вокруг ягод. Поглядывая на Вадима то одним глазом, то другим, дрозд ловко подхватывал ягоды и, смешно дёргая горлом, глотал их целиком.       ― Приятель, ― горько усмехнулся Вадим, глядя на птицу. ― Ты тоже один.       Ему вспомнились слова матери о том, что ему никогда не достанется верная красивая царевна, как в сказке.       ― Я уеду в «Тайгу» весной, ― сказал Вадим сам себе. ― Уеду месяца на два. Буду ловить птиц на весенней миграции. Да, ― громко произнёс он. ― Так и сделаю.       Если где ещё возможны чудеса, так это в «Тайге».