Керим-гора

— И так пришел Мамед к Керим-горе. За долгие годы поросла она черным корявым лесом до самых облаков, а выше них покрылась льдом и снегом. Высока Керим-гора, широка, что света за ней не видно. Орлу не перелететь, персидскому коню не перескочить, змею земляному не подрыться под глубокие ее корни. Пригорюнился Мамед, задумался, как ему быть, и тут увидел на далеком склоне среди деревьев что-то белое. Будто бы женщина в платье до пят. Пошел Мамед за незнакомкой, рассудив, что раз живут здесь люди, то и он дорогу отыщет. Оставил у подножия горы коня своего верного, и змея с ним. Только орел пытался лететь следом, да и тот отстал вскоре. Карабкался Мамед долгие часы, продирался сквозь колючие ветви деревьев и кустов, сапоги о камни острые разбил — а женщина ближе не становится, все выше и выше от него забирается. «Постой, — закричал ей Мамед. — Подожди! Я не причиню тебе зла, мне бы только дорогу найти!» Но женщина только быстрее стала подниматься наверх, будто убегала. Десять дней и десять ночей без продыху лез Мамед на Керим-гору. Деревья изорвали его дорогую одежду, порезали лицо, потом суровые льды взялись за дело и разбили ему в кровь руки и ноги. Наконец истощенный Мамед поднялся на вершину Керим-горы, где только ветер и звезды, и увидел там Смерть. «Так это ты была? — сказал Мамед. — Ты помогла мне забраться сюда?» Смерть рассмеялась в ответ. «Всю жизнь ты бегаешь от меня, Мамед. Никак я тебя поймать не могла, вот и подумала иначе. Теперь ты сам за мною бежал, подождать просил да помощи хотел». Голос тети Марьям лился как сладкая река в раскаленной квартире и будто слоями оседал на детских кроватках в три этажа. Мазай и сам почти засыпал от ее напевной речи, хотя давно вырос из возраста сказок. Они с Темычем сидели на кухне, расплавляясь от жары: тому велено было смотреть за устрашающих размеров медным чаном с вареньем из грецких орехов. Тетя Марьям варила его каждый год, приговаривая, что без этого в доме не будет счастья. Правда, пока у них прибывали только дети. — Мам, я орех попробую? — шепотом спросил Темыч. — Ты пробовал час назад, сердце. Оставь орехов младшим на зиму, — ответила тетя Марьям, покачивая на коленях кого-то из младших близнецов. Ее будто бы не беспокоила жара, уже вторую неделю терзающая город, хотя казалось, что скоро начнут плавиться стекла в окнах. Курган превратился в раскаленную сковородку Сатаны, даже старые деревья стояли вялые и почти сухие. На улицах стало совсем мало прохожих, а те, что вынуждены были выходить, старались передвигаться в тени зданий. Исчезли даже кошки, вороны и голуби, а тетя Марьям спокойно выходила во двор в любимом бордовом бархатном платье в пол, повязав волосы блестящим платком, и выбивала коврики на самом солнцепеке. Вот и сейчас — Темыч и Мазай сидели только в шортах, и то готовы были кожу с себя содрать от жары, а она будто не чувствовала, хотя носила закрытое плотное платье с длинным рукавом. — В моем родном селе летом не бывает ниже тридцати градусов, — сказала как-то тетя Марьям. — Это даже не жарко, это нормально. Жарко — это когда в тени сорок пять, и овцы падают в обморок от жары. Вот это жарко, да. Мазаю нравилась тетя Марьям: она напоминала былинную сказочную птицу, Шамаханскую царицу и грузинскую царицу Тамару разом. Было что-то чарующее в ее темных, влажных глазах, в нежной коже и черных волосах, укрытых прозрачной косынкой с тонкими блестками, и даже в тусклых отсветах старого золота от ее тяжелых серег. Она казалась не обычной живой женщиной, а сбежавшей фигурой царицы из музея, и Мазай решительно не понимал, как дядя Михей может поднимать на нее руку. Тетя Марьям никогда не обсуждала это, и с одинаково царским достоинством носила и следы побоев, и бесконечные беременности. — Человек слаб, а Аллаху все ведомо, — говорила она. — Каждый получает по заслугам, и не нам это менять. Тетя Марьям бесподобно готовила, знала миллион волшебных сказок, хорошо и чисто шила, а еще гадала на руках и картах под настроение. Соседки часто бегали к ней за советом, когда Михея не было дома, и она сама для развлечения глядела руки своим детям. Мазаю тоже как-то перепало. — Ох, плохо и хорошо. Линия жизни у тебя ровная, четкая, как и линия ума. Все продумываешь, без плана в пекло не пойдешь. Силу уважаешь, но многого не понимаешь еще. Не та сила главнее, что взрывает, а та, что понемногу точит. Большая боль у тебя там, где отец. Обида. Это зря. Не давай ей воли, а не то пожрет тебя без остатка. Здоровье хорошее, но богатым особо не будешь никогда. Нет у тебя цели такой даже, не интересно тебе. Зато любовь… надо же. Очень большая любовь у тебя, Алеша. Не сгореть бы… Тут, смотри, препятствие серьезное. Что-то, что не ты сам сделал или сказал, а извне. Что-то очень большое вам мешает быть вместе. Если преодолеете — будете счастливые до конца жизни, если нет — источит тебя любовь эта, испепелит. Не сможешь ты без нее, а она — без тебя. Я давно такого не видела… разве что у Артема вот похоже. — Ерунда все это, — проворчал Темыч. — Не верю я в эти гадалки твои. — Вовсе нет, — покачала головой тетя Марьям, поглаживая ладонь Мазая. — Думаю, будет у вас девушка яблоком раздора. Друзья вы, вот и полюбите одну женщину. И препятствием станет ваша дружба. Выбирать придется, будет очень сложно вам обоим… и я даже не знаю, как вам тут помочь. — Я друга выберу, — хмуро сказал Мазай, убирая руку. — Друг — это навсегда, а женщины предают, бросают ради богатых. Я же знаю. — Хорошие женщины не предают. Никогда, — покачала головой тетя Марьям. — Вот хоть мама твоя. Она могла выйти замуж и уехать, но живет здесь с тобой, хранит верность твоему отцу. Я тоже никогда Михея не оставлю, потому что муж он мне перед лицом Аллаха, и всегда им будет. Вот есть легенда про один город, который был в осаде и умирал. Король-победитель приговорил всех мужчин к смерти, а женщин помиловал и разрешил им уйти, забрав то, что они смогут унести сами. И женщины вынесли своих мужей на руках, на себе. — Это реклама такая была. Банк «Империал», — сказал Темыч, глядя в темное окно. — Я ее помню. — Ты думаешь, сняли бы рекламу просто так? — тетя Марьям приподняла брови. — Вы просто еще не стали взрослыми, вот вам и кажется, что это все шутки. — Жена, — в распахнутой двери выросла фигура дяди Михея. — Почему дом нараспашку и меня не встречаешь? — Бля, папка опять надрался, — прошептал Темыч, стекая под стол. — Потому что жара на дворе, а я варенье варю, Михей. Проходи, отдыхай, сейчас ужин тебе дам, — сказала тетя Марьям, поднимаясь. — Идите, ребята, на улицу, что в тесноте все сидим. * * * — Знаешь, я наверное у тебя сегодня переночую, — сказал Темыч спустя пару часов. — Ты мне на балкон кинь тряпку какую-нибудь. — Матрас у меня там, — хмуро ответил Мазай. — Жарко же, я сам там сплю. Вдвоем места хватит, поди. Они оба долго молчали, сидя у Темыча во дворе. Подъездная дверь была распахнута, оттуда хорошо слышались крики тети Марьям. — Только не по животу, Михей, пожалуйста! Детей не трожь! Да вот водка твоя, бери, не прячет никто! Тот отвечал неразборчивой бранью и глухими ударами, от которых так и бросало в дрожь. Темыч поеживался и вздрагивал на каждый. — Да ну нахуй такую любовь, — пробормотал Мазай, потирая кулаки. — Я лучше вообще не женюсь, чем вот так. Ты извини, Темыч, но это же пиздец. — Пиздец, — согласился он. — Я убью его, Мазай. Слышишь? Слово тебе даю: убью однажды. Чтоб никто больше мамку не бил. — Да иди ты. Это ж батя твой все равно. Как же ты его… — Ну а если б твой вдруг пришел и начал мамку лупить? Ты не хотел бы ее защитить? — Дак нет у меня бати, Темыч. И потом, с чего б ему мамку бить? — А мой с чего бьет? Водка это все. Там человека нет уже, одна водка вместо крови, — Темыч вздохнул и ковырнул бычок краем шлепки. — Пойдем к тебе. Не могу я это слушать. Мазай не мог заснуть всю ночь. Он размышлял о Темкиных словах и слушал его дыхание. Смог бы он убить самого близкого человека? Батю, которого никогда не видел, мамку, Темыча? Смог бы выстрелить, порезать, ударить чем-то, глядя в глаза или на затылок, такой родной, знакомый до мелочей… Темыч завозился во сне, прижимаясь горячим лбом к плечу Мазая. Мысли сразу испарились, в голове остались только звенящая пустота и тяжелый стук сердца. Звездный полог над Курганом медленно таял, уступая место утру и намеку на прохладу.