Керим-гора

Темычу, можно сказать, неожиданно повезло. Мазай срезал пропитанную кровью одежду, стараясь не отвлекаться на постороннее, а концентрироваться на ранах, и практически сразу выдохнул с облегчением: ничего серьезного снаружи. Выстрелом Темыча только зацепило по касательной: пропороло новую куртку, чиркнуло по ребрам, глубоко сдирая кожу. Потом еще Мазай, наверное, придавил, когда тащил на плече — в общем, теперь вся левая сторона туловища представляла собой гигантский синячище, переливающийся красным и синим, как фотография какой-нибудь ебучей космической туманности. С ногой дело обстояло гораздо хуже. Походу, кто-то с силой пнул его по голени: синяк снаружи формой напоминал протектор тяжелого ботинка. По-хорошему, с этим его надо было в травму, хоть рентген сделать. Вдруг смещение? Но таскать Темыча снова, тревожить, вызывать подозрения из-за явного огнестрела... Пока тот был без сознания, Мазай послушал сердце, посчитал пульс и вкатил ему обезболов с седативом, уповая на живучесть организма. Ногу на всякий случай тоже обколол и устроил повыше, обложив льдом в полотенце, чтобы хоть немного снять отек. Визуально выглядело не ужасно, даже крупной гематомы не было. Может, повезло и тут, и смещения нет? Мазай плюнул на все, наложил шины и прямо так загипсовал. Потому что Темыч как очнется — по-любому начнет махать руками и ногами, а так хоть есть шанс уберечься от осложнений. А если что там внутри неправильно сложилось — потом сам, если захочет, в больничке прооперирует. Или будет брутально прихрамывать всю жизнь. — Лешенька, что случилось? Мама стояла в дверях комнаты в ночной рубашке, растрепанная и сонная. Наверное, в туалет встала и увидела свет. Теперь она растерянно переводила взгляд со свежего гипса на гору окровавленных салфеток в миске и, кажется, собиралась плакать. — Мать, все норм. Спи иди. — Это... это что, Тема? Ты говорил, они переехали... — Да, переехали. Вот он решил любимый район навестить и упал неудачно. Ну, скользко на улице. — Господи, за что мне это, — мама приложила руки к лицу, судорожно всхлипывая. — Господи, Лешенька! — Да не реви, мать, говорю же, все в порядке, — Мазай и сам начинал психовать. — Вы ведь не общались с Володей… Я и письма его сжигала, чтоб не дай бог, — причитала мама. — А ты весь в него вырос. Как есть Володя! Господи, я ведь все сделала, чтобы уберечь тебя... — Что? В кого я? — Мазай встал так резко, что зазвенело в ушах. Она уже не слушала, медленно шаркая на кухню. — Столько лет уже, и все без толку. Хлопнула дверца кухонного шкафчика, зазвенели пузырьки. Наверное, за пустырником полезла. Или за корвалолом. Мазай потряс головой, соображая. Письма от Володи… выходит, от бати? Он ведь Владимирович. — Мать, — Мазай отправился за ней следом. — Расскажи толком, что за фигня? — У меня сейчас будет приступ. Лешенька, дай скорее мои капли. — Ты уже их приняла. — Мне нужно еще. Наверное, те уже выдохлись. — Мам, что ты пытаешься забыть? — Мазай взял ее за запястья. — Может, хватит уже бояться и бегать? Мне двадцать пять, я не ребенок и не наивный студент. Что случилось у вас с батей? Кто он, что с ним? — Лешенька, да ничего с ним. Считай, что нету, — мамино лицо сморщилось. — Я… я молодая была. Любила его сильно. Сейчас уже какая разница… — Он тебя бросил? — Нет, что ты. Наоборот, все никак не оставлял в покое. Я просила не писать больше, но он все равно… про тебя каждый раз спрашивал. — Он писал… но не появлялся. Выходит, батя сидел? — догадался Мазай. — А ты не хотела, чтобы я его знал. Поэтому, да? Мамка закивала, отворачиваясь; слезы текли по ее щекам. — Сидит Володя. Не выйдет он, пожизненное дали. Я на суде была беременная, сама все слышала и видела. Там и поклялась, что уберегу тебя. Не выдержу я этого еще раз, Лешенька! Больно это, будто по живому тебя режут! — Так, мать, спокойно. Не сяду я, ясно? Мазая шатало, дышать было тяжело, в голове будто бесконечно взрывали петарды. Он долил остатки из бутылки с водкой в стакан и разом выпил, не закусывая. Не так он думал узнать подробности своего рождения, но теперь хотя бы появилась какая-то ясность. Водка, походу, тоже выдохлась, как мамкины капли. Потому что Мазай даже жжения в горле не чувствовал. Он открыл еще одну бутылку, но и в ней оказалась такая же водица. Мать, правда, после первой же рюмки задремала, но это, наверное, ее капли наконец подействовали. Мазай отнес ее в спальню и устроил там, потом заглянул к себе. Темыч еще спал, раскинувшись на диване; щеки у него залило нездоровым румянцем, но температуры пока не было. Поразмышляв немного в сортире (и ничего толкового не надумав), Мазай сунул дохлую мобилу на батарею сушиться и задремал в кресле за письменным столом. Еще только начинало светать. Снился всякий бред: сперва они с Буром хлебали чай из консервных банок на какой-то террасе в заброшенном лагере, потом там появилась Маша, которая пыталась толкать им паленую водку, а поверх этого кто-то снаружи бил в рельсу и орал: «Ужин! На ужин!». Будто этого было мало, терраса начала осыпаться, и Мазаю прилетело по голове старым плафоном. Потом еще чем-то. А потом Мазай проснулся и понял, что это нихрена не сон. Темыч очухался и устроил ему бомбардировку всем, до чего дотягивались его длинные руки. — Гондон, блять. Дерьмо сраное! Уебище обдристанное! Ты, блять, знаешь, чо ты наделал? — шипел он, прерываясь на кашель. — Да тебя по кускам в лесу собирать будут, если останется вообще чего. Да ты сам себя закопаешь, уебан таежный, зубами, блять, себе яму прогрызешь, ебаный ты в рот ушлепок! — Щи будешь? — невозмутимо прервал его словоизлияние Мазай. — Тетьлюдины? Буду. — Ну а чьи, блять. На кухне Мазай налил щей с гущей в большую миску, погрел в микроволновке, размешал две ложки сметаны и нарезал полбуханки черного хлеба. Темыч в комнате возился, как перевернутый на спинку жук: непривычный гипс на ноге и плотная повязка на боку не давали ему нормально сесть. Ну и остатки действия лекарств, которыми Мазай его щедро обколол. — Погоди, не дергайся. Ща помогу. Мазай поставил миску на стол и осторожно подтянул Темыча повыше, подпихивая под спину подушки. В больничке он этим каждое дежурство занимался, так что ничего сложного тут не было. Кроме, разве что, напряженного взгляда в ответ. А еще Темыч очень нехорошо хрипел. Простыл, походу, пока в снегу валялся. — Держи, — Мазай поставил ему на колени миску и хлеб в тарелке. — Жри давай. — Ох, блять, как же заебись, — простонал Темыч, проглотив первую ложку. Он хлебал так быстро, словно не жрал как минимум месяц, а Мазай только смотрел за ним и радовался: раз аппетит есть, значит, ничего страшного внутри не повреждено. Все норм будет. — Ты чего со мной сделал, козел? — спросил Темыч, чавкая, когда миска почти кончилась. — Тем, ты б это... не залупался. Я тебя вообще-то на себе выволок из-под пуль, через весь город припер и заштопал, как умею. — И типа ты теперь за это грамоту с благодарностью хочешь? — Темыч вытер миску куском хлеба и отставил в сторону. — Ты вообще о последствиях подумал? Как я, блять, своим объясню вот это вот все? — Хуй бы ты кому чего объяснял. Менты бы тебя подобрали, и все. Думаешь, надо было тебя им оставлять? — Менты? — Темыч задумался. — Они там тоже были? — Но. Сперва эти, черно-белые пошли, а когда я тебя уже тащил, менты нарисовались. Я их слышал и люстры на тачках видел. — Хуево. Так и знал ведь, что подстава от вас будет. — В смысле, от нас? — опешил Мазай. — Ну эти бойцы, засада. Ваши же? — Ты дибил совсем? Никто бы не стал ради трехсот штук заводить столько народу. Это не «наши» и явно не ваши. Тут какой-то очень мутный расчет. Темыч слушал с очень мрачным видом, не отрывая от Мазая горящего взгляда. — Так. Мобила моя где? — Понятия не имею. В вещах ее не было. — А вещи? — В мусорном мешке. Могу принести, но там все на выброс. — Куртка новая. — Куртка прострелена навылет. И кровью залита изнутри. — Та-ак. А почему меня мутит? — От лекарств, может. Я тебя обколол, чтоб не больно было. И чтоб поспал. Ну или от спирта, может. — Блять, — Темыч закатил глаза. — У меня слов нет, чтобы передать, какое же ты уебище, Мазай. Я в рот не беру этого говна! — Ну, пиво раньше пил. — Пиво — это другое. Это как хлеб, только жидкий. На ноге у меня что за испанский сапог? — Гипс. У тебя перелом, походу. — То есть ты даже не уверен? Заебись просто. — В травме приебались бы насчет огнестрела. Ментов вызвали. — А не говорить им про огнестрел ты не думал? Завязать, как щас, и сказать, что нога болит после падения с лестницы? — Там явный след ботинка. Но ладно, хочешь — оттащу тебя в травму сейчас. Пойдешь? — Нет, — неохотно отозвался Темыч после секундной заминки. — Пусть уж. Мне мобила нужна. — Мне, походу, тоже, — Мазай кивнул на батарею. — Моя сдохла после купания. — А еще щей можно? — Можно. Пока добавка грелась, Мазай пытался как-то собраться с мыслями. Он никому не позволял так с собой обращаться, но Темыч... ему хотелось кивать в ответ и делать все, как он хочет, только чтобы вызвать улыбку. Вернуть то молчаливое согласие, что было между ними раньше. Мазай ударил кулаком в стену, но боли не почувствовал. Что за хуйня вообще. Пока его не было, Темыч исхитрился дотянутся до батареи и стащить мобилу Мазая. — Не работает, — разочарованно сообщил он, отбрасывая трубку. — Мне надо валить. — Ешь, — Мазай всунул ему миску и сел рядом на постель. — Ты куда валить-то собрался, Керим-гора? Орлу не перебежать, зайцу не перелететь, а потом еще из этого всего тулуп вышел. Темыч зашипел и больно стукнул его по руке ложкой. — Не смей надо мной ржать, уебище! Я свой статус честно заслужил. Пахал каждый день, землю носом рыл, когда ты меня кинул. — Стоп. Что? Это когда я тебя кинул, ты чего несешь? — Ты уехал. А у меня никого ближе тебя не было. Вообще никого. Давняя обида оказалась так близко, что сдержать ее Темыч не мог. Может, еще от седатива отходняк. Злые слезы блестели в уголках его глаз, и он сам на себя сердился за это, походу. Морду прятал, отворачивался. — Я уехал? Да ты охуел, мудак? Я в армии был так-то. — В армии, ага. А я остался, и оказалось, что ничего я без тебя не могу. Пришлось крутиться, пристраиваться. Это, блять, пиздец как хуево — понимать, что ты вообще никто и любой об тебя ноги вытрет! Темыч замолчал, и Мазай тоже не знал, что говорить. Почему-то он вспомнил тот вечер, когда Темыч тоже нес какую-то дичь на крыше. Так же странно было и неловко. Мазай влез в ящик стола, покопался там и добыл старую «моторолу». Подсоединил ее к зарядке, потом вытащил симку из банки с нужной мелочевкой. — Вроде должна работать еще. Зарядится немного — и звони, кому там ты хотел. Он собирался выйти, посидеть на кухне, может, нажраться в жопу, но хоть как-то собрать себя в кучу и начать что-то делать, но Темыч не был бы собой, если б все по-своему не переделал. — Мне в сортир надо. И покурить. Блять.