Омытый волной его дыхания

Особенность Угетсу в том, что он не особо нравится большинству людей. Они любят его музыку, одержимы ею: они влюбляются в его красивые пальцы, касающиеся скрипки, в спадающие на глаза волосы, когда он дает концерт. Они влюбляются в изгиб его спины, будто он весь стремится к музыке, которую мягко извлекает из струн, и в то, как меняется выражение его лица: от надменно искривленных губ к слегка приоткрытому рту, как будто он склоняется для поцелуя. Угетсу Мурата — гениальный скрипач, и его темные глаза и подчеркнутая костюмом талия вызывают только одно желание: броситься на сцену, прижать его к полу и разбить вдребезги его милую невозмутимость. В Угетсу есть что-то, что вызывает обожание и жестокость, что-то, что насмешливо тычет тебя носом в собственную суть и заставляет её проявить. Но это справедливо только тогда, когда он играет. Дело в том, что года, тянущиеся и проходящие мимо, делают людей ближе — они начинают лучше понимать друг друга, — и становятся прочнее все те вещи, которые считаются важными в отношениях. Но проведенные вместе года так же легко могут разрушить все даже между самыми доброжелательными людьми, которые были уверены, что отношения им по силам. Акихико знаком с Угетсу уже много лет, и он знает, почему большинству людей тот действительно не нравится. Акихико всего лишь человек. Когда он смотрит на Угетсу, играющего на скрипке, он думает, как взять его за бедра и впиться в рот, пока кровь не потечет по подбородку и не закапает на сверхъестественно гладкую плитку пола. Он думает о том, чтобы разорвать на клочки его идеальные костюмы. О том, как Угетсу бросает вещи, когда злится, что он разбил не один стакан и швырнул целую кучу пюпитров на пол, и о том, что заниматься с ним сексом, когда он в разрушительном настроении, всегда так чертовски здорово. Он думает об этом и не может просто бездействовать: хватает его за высокомерный подбородок, бросает на кровать и трахает, пока они оба не охрипнут. Его спину адски жжет, потому что, конечно же, Угетсу царапается. Конечно же. Угетсу царапается со злостью. Не раз на спине Акихико выступала неметафорическая кровь, а несколько месяцев назад появился маленький белый шрам в месте, где шея переходит в плечо. Акихико был бы рад лгать самому себе, что в некоторой степени глупая мужская гордость не идет рука об руку с воспоминаниями о том, как он смог проникнуть под кожу Угетсу и причинить ему столько наслаждения, что его вежливая маска треснула, обнажив тонкие грани жестокости, скрывающиеся под нею. А еще Угетсу кусается: и во время секса, и просто так. Ему нравится ловить кожу Акихико зубами и тянуть ее, наслаждаясь болезненными стонами, нравится прижимать клыки к шраму, оставленному им самим несколько месяцев назад, — острое, словно игла, напоминание о его странной собственнической отметке. Угетсу — садист в самой непреднамеренной форме: ему нравится, когда на него реагируют, нравится провоцировать. Он кайфует, когда Акихико глубоко внутри него — он так сладко хнычет и выгибается для поцелуя, и Акихико позволяет все, потому что иначе не может. Наверное, он должен быть мертв и лежать глубоко под землей, чтобы быть в состоянии остановить себя и перестать идти на поводу у Угетсу. И когда их губы будут скользить, едва соприкасаясь, Акихико отшатнется, и на его нижней губе появится пульсирующая болезненная рана, которую оставил Угетсу своими острыми маленькими клыками. И тогда Угетсу засмеется тем своим смехом, что похож на прекрасную музыку ветра, а не тем, что звучит так, будто он совершил убийство и вальсировал с трупом, и не тем, из-за которого другой человек перепроверяет все, что на нем надето, и все, что он до этого сказал, чтобы в конечном итоге выяснить, что Угетсу смеется из-за какой-нибудь ерунды. И тогда Акихико проиграет. Большинству людей не нравится Угетсу, потому что все связанное с ним похоже на борьбу. Потому что он всегда, всегда оказывается самым чертовски сложным человеком, которого они когда-либо встречали. Потому что время, проведенное с ним, зачастую вызывает чувство разочарования, настолько глубокое и жестокое, что его можно унять, только целуя Угетсу так долго, что тот для разнообразия наконец-то заткается. Потому что в него так неимоверно легко влюбиться и так до смешного сложно любить. И Акихико любит его так сильно, что, кажется, однажды сойдет с ума. Он слышал о такой любви раньше. Одержимо-фантомная любовь, любовь, как в «Грозовом перевале» — с маврами, старыми замками, оперной музыкой, людьми, угрожающими убить себя, и запятнанными позором портретами, развешанными на темных стенах. Иногда он почти убеждает себя, что может бросить это все и уйти, и тогда Угетсу делает это: подкрадывается сзади, обнимает со спины и оставляет поцелуй и легкий укус на нежной коже между лопатками. Акихико приходится закрыть глаза и глубоко вздохнуть, прежде чем он ловит себя на том, что поворачивается, усаживает Угетсу на кухонную стойку и трахает его, пока у того не потекут слезы из глаз. (Это очень редко срабатывает. Угетсу звучит красиво, когда рыдает от удовольствия, а Акихико очень, очень слабый человек). Столько лет прошло — часто кажется, что целая жизнь и даже больше. Будто они делали это раньше — в других жизнях, в других вселенных, где они оказались такими же испорченными, как и в этой, будто Угетсу — призрак, играющий с песком его снов ночью и дышащий в затылок в течение дня. Чертовски великолепный призрак к тому же. Но, в конце концов, Угетсу — это плоть и кость. Однажды он поскользнулся на нотном листе, брошенном на пол, и разбил лоб об угол кофейного столика. Крови было так много. Акихико отвез его в больницу (и для кого-то столь же болезненно-бешено-драматичного, как Угетсу, он был на удивление тихим и бледным — безмолвно сидел на пассажирском сиденье собственного автомобиля, придерживая над бровью пропитанное кровью полотенце) и сжимал его трясущиеся руки в своих, пока его рану очищали и сшивали. Пока два края кожи не были скреплены черной нитью. И пока они держались за руки, Угетсу глубоко вдыхал, а игла ходила туда-сюда, прокалывая кожу, Акихико безошибочно чувствовал биение его сердца на изящном запястье. Быстрое и дрожащее, живое и очень человеческое. — Ты знаешь, этот твой друг… — внезапно начинает Угетсу, ополаскивая стакан в раковине. Акихико поднимает взгляд от тарелки, покрытой мыльной пеной. Этот кусочек их рутины — целая наука: Акихико моет посуду, а Угетсу ополаскивает ее водой и оставляет сохнуть, потому что его бесит то, какими грубыми и сухими становятся руки от моющего средства. На самом деле, Акихико не видит никакой разницы, хотя и нездорово — практически, фанатично — повернут на руках Угетсу, но это только его личное, блядь, дело. — Который именно? Акихико из того типа людей, которые не любят, когда овощи соприкасаются с мясом в тарелке, и поэтому он не хочет, чтобы его друзья и товарищи по группе приближались к Угетсу более чем на двести метров. Угетсу дразнил его этим и раньше. И Акихико, словно шлюха, обычно поддается на его поддразнивания, хотя они и больно ранят — он еще не полностью отошел от того, что Угетсу отказывается смотреть его выступления, если Акихико не достаточно уверен в себе и сомневается, что тот не зря потратит свое время, — но в этом случае он не намерен уступать. Ему не хочется проходить через несомненно болезненный опыт: Угетсу привык относиться с презрением ко всем, кто попадает в его поле зрения, и, в свою очередь, Харуки и Уэнояме вряд ли придется по душе холодность Угетсу. — Парень, который пел, — произносит Угетсу, поднимая бокал и глядя сквозь него на солнечный свет, струящийся через окна, чтобы проверить, не осталось ли пятен. — Тот милый гей. Оу. Мафую. Акихико инстинктивно делает шаг в сторону, чуть подальше от Угетсу. — А что с ним? Угетсу берет тарелку из руки Акихико и полощет ее, его пальцы нервно движутся, будто испытывают необходимость поддерживать активность. Пальцы Угетсу обычно становятся беспокойными, когда не играют на скрипке. — Приглядывай за ним. — Зачем? Угетсу поворачивается, внимательно разглядывает его, затем делает шаг к нему. Его лицо так близко, что Акихико теряет себя в его глазах и снова влюбляется — впрочем, он влюбляется в него каждый день, — но ему требуется всего лишь секунда, чтобы перестать пялиться на красивые губы Угетсу и сосредоточиться на том, что он, собственно, говорит. — Потому что он, похоже, готов разбивать сердца, — говорит Угетсу. Акихико смотрит на прекрасный изгиб его уха, острый подбородок, небольшой шрам, пересекающий правую бровь, и бормочет: — У тебя есть опыт в этой области, разве нет? Угетсу улыбается, касается щеки Акихико все еще влажной рукой. — О, Акихико. А ты когда-нибудь научишься этому? Их взгляды скрещиваются, и это словно пощечина. Угетсу выглядит бесконечно терпеливым и пренебрежительным в своем терпении, его глаза прикрыты. Акихико роняет моющее средство и губку, хватает его за бедра, пачкая дорогие спортивные штаны Угетсу мылом, разворачивает его и с хлопком ударяет поясницей о край столешницы. — Ты скотина, — смеется Угетсу в губы Акихико, обвивая руками его шею. — Тебе нравится швырять меня. — Заткнись, — рычит Акихико. Угетсу откидывает голову назад и смеется, прежде чем снова посмотреть в глаза Акихико, его полуоткрытые губы — такой до боли очевидный соблазн, к которому не останется равнодушен никто, у кого бьется сердце. — Да, сэр, — тянет Угетсу и облизывает губы. Акихико ненавидит мурашки удовольствия, которые бегут по его позвоночнику, ненавидит парня в своих руках, ненавидит себя и ненавидит то, что, в конце концов, окажется в постели с ним ночью, а завтра снова в него влюбится.