Дверь не туда

— Ты что, опять на работу, хён? — кричит из кухни Чонгук, когда Хосок выползает из ванны еле живой и не выспавшийся. — Ага, — кивает он, перерывая шкаф в поисках подходящей футболки. — У меня занятия до самого вечера. — Хочешь, я встречу тебя после работы? — вдруг предлагает Чонгук, а сам протягивает через порог на тарелке гренки, посыпанные сахаром.       Хосок смеется, цепляет одну гренку двумя пальцами и отправляет в рот. — Шпашибо, — кивает он, — но я уже взрослый мальчик. — Да я не потому, — смущается Чонгук. — Просто… Дома одному целый день скучно…       Так и получается, что Чонгук отправляется на работу вместе с Хосоком.       Первые утренние группы — детские, самые шумные и егозливые, и Хосок умиляется, глядя, как облепляют Чонгука маленькие девочки в смешных танцевальных юбочках, карабкаясь на его колени совершенно бесцеремонно. Но Чонгук только улыбается. И ему вообще все здесь, кажется, нравится.       Когда же приходит время для вечерних взрослых групп, Чонгук даже присоединяется к классу, и танцует очень хорошо, настолько, что Хосок начинает подумывать о том, чтобы поставить для него какую-нибудь смелую и дерзкую экспериментальную хореографию. — Ты в роли учителя очень крут, хён, — хвалит его Чонгук, когда они бредут вдвоем домой по осенним улицам, пиная кучи желтой опавшей листвы на тротуарах. — Можно, я буду ходить к тебе на занятия? Я даже готов платить за это, но лучше, если бы ты позволил посещать их бесплатно. У вас нет никакой благотворительной программы для юных талантов? — Нет, — смеется Хосок, — но я могу для одного отдельного взятого юного таланта разработать персональную благотворительную программу.       Навстречу им из переулка вываливается толпа молодежи, разодетая в пух и прах. — У вас не будет зажигалки? — спрашивает очаровательный скелет с серебряными оковами из фольги на запястьях. У скелета женский голос и улыбка во все тридцать два, и Чонгук качает головой и отворачивается, и губы скелета поджимаются обиженно. — Кажется, ты понравился этой девушке, — толкает локтем Чонгука Хосок. — Она смотрела очень заинтересованно. — Не люблю девушек, которые курят, — хмыкает Чонгук. А потом тихо добавляет: — И вообще. Не люблю. Девушек.       Хосок вздрагивает, отворачивается к витринам, потому что чувствует, что выражение лица у него сейчас не такое, какое стоило бы позволять видеть окружающим, а особенно Чонгуку. Потому что он почему-то рад тому, что сказал сосед, и улыбка по его лицу расползается совершенно неуместная. — А давай купим тыкву? — предлагает он, кивая в сторону витрин. — Сегодня же Хеллоуин.

***

      Тыква покупается одна, поэтому устанавливается на порог дверного проема, где сначала истязается двумя ножами, а потом лишается семечек, мякоти и чувства собственного достоинства.       Когда же дверной проем озаряется оранжевым светом, Чонгук с Хосоком усаживаются друг напротив друга и поднимают свои бутылки пива, купленные в комплект к тыкве. — Счастливого Хеллоуина, хён, — громким шепотом провозглашает Чонгук. — А почему ты шепчешь? — тоже шепотом спрашивает Хосок. — А ты? — тихо смеется Чонгук. — Мне кажется, в Хеллоуин нужно говорить какое-то другое поздравление, — задумчиво почесывает подбородок указательным пальцем Хосок. И вдруг замирает, глядя, как Чонгук все ближе и ближе склоняется к нему.       Хосоку кажется, что Чонгук собирается поцеловать его, и он задерживает дыхание и прикрывает глаза. И чувствует, как пальцы (все еще нуждающиеся в увлажнении, кстати!) легонько касаются его щеки. — Тут у тебя прилипла семечка от тыквы, хён, — шепчет Чонгук совсем рядом, так, что его дыханием обдает хосоковы губы. И от этого как-то уютно и сладко, и Хосоку совсем не хочется открывать глаза.       Но вдруг звонит телефон.       И, кажется, по видеосвязи.       И это, совершенно точно, звонит Намджун.       И, совершенно точно, не вовремя. — Счастливого Хеллоуина, Хосок! — улыбающееся лицо Намджуна светится с экрана телефона, и Хосоку приходится отойти в самый дальний угол своей квартиры, чтобы не чувствовать прожигающего взгляда Чонгука за своей спиной.       И Намджун долго говорит обо всяких незначительных вещах, что-то вспоминает, что-то рассказывает, а Хосок слушает, кивает и краем глаза замечает, как Чонгук тушит свечу в тыкве, убирает с порога остатки Хеллоуина, а потом скрывается в ванной. Хосок вздыхает и выходит на общий балкон, продолжая слушать назойливую болтовню Намджуна. — У нас же все было в порядке, Хосок, — Намджун смотрит своими большими обеспокоенными глазами из телефона и, кажется, его подбородок чуть-чуть дрожит. — Ну, хочешь, я позволю тебе жить отдельно в твоей этой… квартире, но ведь не обязательно разрывать отношения, проверенные годами. — Ты сам себя слышишь, Джуни? — Хосок сжимает телефон в руках так, что, кажется, еще одно слово с той стороны, и хрупкий пластик рассыплется в его руках. — Ты «позволишь мне»? Господи, ну ты так ничего и не понял. Я не хочу, чтобы мне позволяли. Я хочу, чтобы я сам себе позволял. И запрещал себе тоже. Сам себе. — Ты цепляешься к словам? — Намджун уже злится, это видно по тому, как исчезли ямочки с его щек. — Ты ведь можешь так и остаться один навсегда, Хоби. Ты не думал об этом? Ты ведь одиночка по сути, социофоб. Какова вероятность, что ты найдешь такого же социофоба? Минус ноль процентов. — Не бывает «минус ноль», Джуни, — шепчет Хосок, глотая слезы. — Что? — вслушивается с той стороны связи Намджун. — Ничего, — улыбается Хосок сквозь слезы. — Спокойной ночи, Намджун. Спокойной ночи.       Когда Хосок возвращается в квартиру, в половине Чонгука уже погашен свет.