Гранатовое вино

Неро просыпается с большим трудом. Темнота, окружающая его плотным коконом, не позволяет открыть глаза, чтобы понять, что происходит вокруг. Но, кажется, ничего и не происходит — размеренный шелест ветра за открытым окном только сильнее убаюкивает, проникая в расправленные легкие приятной прохладой. И, несмотря на это, Неро невероятно тепло и комфортно. Поперек груди и пресса его обнимают сильные руки, а размеренное дыхание щекочет топорщащиеся волосы на затылке. Так хорошо, так комфортно — лежать, с ног до головы обвитым, укутанным и прижатым к гулко бьющемуся сердцу в чужом подреберье. Даже полностью проснувшись, Неро с трудом может поверить, что после месяца одиночества он снова просыпается в крепких объятьях Данте. Он не может повернуть голову, чтобы убедиться в этом окончательно, но это и не требуется. Замершая напротив его сердца широкая ладонь определенно принадлежит Данте. По пальцам идет хорошо изученная цепочка мозолей, приобретенных благодаря любимым пистолетам, на указательном — шрам от когда-то срезанной подушечки, единственная травма, полученная в бытовых условиях, из-за неловко соскочившего ножа, а не клыков демонов. Стертая кожа у основания большого пальца, сбитые костяшки, когда-то выдранный с корнем и криво отросший ноготь на мизинце… Чуть выше запястья зажившая за месяц царапина — след самого Неро, отчаянно цеплявшегося за него в предпоследнюю ночь, после которой Данте и уехал на подработки. Глубокая, наверняка сразу же покрывшаяся твердой корочкой, но теперь белеющая едва заметной линией. Неро так хорошо помнит каждую мелочь, что сам пугается. Но не сбегает, только еле слышно выдыхает и накрывает руку Данте своей, переплетая пальцы. Данте даже во сне с готовностью отвечает на безобидную нежность — сильнее прижимает мальчишку к себе, зарываясь носом в волосы, и урчит, припадая к источнику сладкого, едва ощутимого запаха. От малейшего движения виски Неро будто бы сжимают стальные тиски — очередное доказательство, что инкуб не привиделся ему во сне, а действительно прошлым днем вдоволь насытился его желанием, с избытком выплескивающемся от уверенных, продуманных ласк. Неро не соврет, если скажет, что давно привык к утренней головной боли. Но он никогда не скажет, потому что тогда придется вслух признаваться Данте, что близость с ним в каком-то смысле действительно приносит ему дискомфорт. Демон это, безусловно, прекрасно знает. Его совесть всегда просыпается в самый неподходящий момент, и Неро иногда приходится специально нарываться, чтобы Данте перестал слишком много думать и мучать его, нарочно обделяя вниманием. Они меняются ролями с их первой встречи, когда именно Данте вкрадчивыми прикосновениями помогал Неро забыться и отключить голову. Теплые объятья до сих пор отлично с этим справляются. У Неро не получается думать ни о чем, когда по холке — самой чувствительной области его тела — гуляет дыхание инкуба. И головная боль — самая меньшая цена, которую он готов заплатить за ноющее ломкое ощущение под прижатой к груди ладонью. Но уже через десять минут Неро устает лежать в одной позе и с трудом выскальзывает из медвежьей хватки демона. Покой требуется ему чрезвычайно малыми дозами — горячая кровь не позволяет просто наслаждаться чем-то, требуя движения. Данте явно не хочет отпускать от себя теплого ото сна мальчишку, с которым так хорошо нежиться под одеялом. Налакавшись жизненной энергии, он каждый раз становится невероятно, буквально дьявольски сильным. Поэтому скидывать с себя его огромные лапы по утрам — та еще задача. Неро хочется не сбрасывать их, а чувствовать на собственных бедрах. Но у него никогда не удается выпросить у Данте хотя бы один раунд в таком физическом состоянии. На какое-то время это даже становится предметом его влажных фантазий. Ведь одно дело — добровольное подчинение, и совсем другое — полностью лишающий шанса на сопротивление контроль. Но сдерживающийся ради его удовольствия Данте на практике возбуждает куда эффективнее. И Неро все устраивает. Он выпутывается из обвивающей его хватки и замирает, нависая над лежащим на боку демоном, чтобы легко прикоснуться губами к спадающей на лоб пряди волос. Под ребрами искрит от болезненной нежности и смущения, заставляющего спешно покинуть кровать. Что он творит? На часах глубокая ночь, и яркий свет в ванной бьет по привыкшим к темноте глазам. Неро откапывает в шкафу чистое белье и залезает под горячий душ, не хуже холодного справляющийся с пробуждением тела ото сна. А еще — раздразнивающий красующиеся на ключицах ссадины и укусы, синяки на бедрах и ягодицах. Теперь у них не будет такого длинного промежутка времени, чтобы сойти с белоснежной кожи. Данте нанесет новые и новые метки, с трудом удерживаясь, чтобы не обнаглеть и не вылезти на не скрытые одеждой места. Неро до сих пор помнит алеющий засос под самым ухом, который медленно темнел и так же медленно исчезал, отражаясь в каждом зеркале вместе с полыхающими скулами. В каком-то смысле, ему даже нравится явная демонстрация их связи. То есть, в те моменты, когда никто из парней в бюро не тыкает пальцем, многозначительно хихикая. Нравится сидеть в широкой ванне в квартире Данте, гладить свежие метки и представлять, как сам демон будет оттягивать ворот его футболки и нежно касаться губами, то ли извиняясь, то ли лишний раз показывая Неро, кому именно он подставляет свое тело — кому всецело принадлежит в такие моменты. Неро откидывается затылком на бортик ванны и прислушивается к стучащей в висках боли. Хочется съесть что-нибудь, чтобы восполнить потраченную энергию, а потом все-таки заставить Данте отдуваться за месяц разлуки. Скорее всего, ничего не выйдет, и демон будет шутливо подначивать его неугомонность, а потом повалит на диван и умостится рядом, убаюкивая своим теплом. Проходили тысячу раз. Только сегодня в холодильнике вряд ли найдется съестное. Неро не закупался продуктами в отсутствии хозяина квартиры — не было необходимости. И вообще, не так он себе представлял их встречу. На сегодня у него есть планы, которые нельзя откладывать — он обещал Кредо, что достанет записи во что бы то ни стало, — и провести весь день, прилипнув к широкому боку демона, не получится. Но так хочется, черт возьми. Сильнее хочется только есть. Неро ежится, встав босыми ногами на ледяной кафель и закутавшись по плечи в огромное махровое полотенце, и хмуро моргает своему отражению в зеркале. На него в ответ смотрит чрезвычайно довольная, но бледная фигурка, запятнанная красным и сиреневым в самых, казалось бы, труднодоступных местах. Неро поворачивается спиной и отгибает полотенце, проводя ладонью по ягодицам, на которых явственными синяками надолго замирают следы чужих пальцев. По этому он тоже умудрялся скучать. Окончательно чокнулся. Неро качает головой, натягивает трусы с футболкой, скрывая от себя в первую очередь все алеющие метки, и привычным движением выхватывает из стаканчика на раковине зубную щетку. За прошедшие четыре месяца он свыкся с собственным сумасшествием. И научился вписывать Данте во все дневные планы, потому что с его участием любая авантюра выходит лучше, чем без него. Так что можно решить проблемы бюро по отлову демонов, захватив одного демона с собой. Кто ему запретит? За стеной слышится копошение и тихий стук. Неро монотонно жует зубную пасту и пытается контролировать дыхание. Данте сонно трет глаза и зевает, привалившись к дверному косяку, не сводя взгляда с мальчишки, так умилительно делающего вид, что его совершенно ничего не беспокоит. — Мог хотя бы подождать утра, прежде чем сбегать от меня, — хрипит Данте, цепляясь за выглядывающие из-под черной ткани боксеров следы. Он перестарался, определенно перестарался. Неро сплевывает в раковину пену и полощет лицо холодной водой, предоставляя себе карт-бланш на многозначительное молчание. Данте — абсолютно обнаженный, совершенно не стесняющийся своего потрясающего тела. И определенно прекрасно понимающий, какой эффект это каждый раз производит на краснеющего до кончиков ушей Неро. — Я не собирался сбегать от тебя, — он вытирается сброшенным на стиральную машину полотенцем, прежде чем повернуться к демону и медленно, провокационно медленно, подойти вплотную. — Меня задевает, что ты думаешь, будто я истеричная девчонка, сбегающая посреди ночи из-за лишнего синяка. — Я был весьма груб, — Данте явно не считает, что оставил всего один лишний синяк. А не пару сотен лишних царапин, засосов и собственнических укусов, вспарывающих упругую кожу. — Ага, — Неро усмехается и чувствует, как дрожат пальцы, которые он не знает, куда деть, — не делай вид, что тебе за месяц отбило твой потрясающий демонический нюх. Мне понравилось, — он сдается, утыкается носом в оголенную ключицу и заводит ладонь Данте себе на поясницу, вынуждая прижаться еще плотнее, снова впутываясь в горячие объятья, — и ты это знаешь. — Я не могу полагаться только на нюх. Ты всегда пахнешь так сладко, — Данте покрывает мягкими поцелуями выступающую шейную мышцу, оттягивая футболку, как и предполагал Неро. И эта предсказуемость натягивается в животе дребезжащей струной. — Мне пришлось бы вжимать тебя в любую горизонтальную поверхность каждый раз, когда… — Я скучал, — выдыхает Неро, не в силах больше держать на языке колющее его признание, — скучал по тебе. — Мог бы и написать, я же сто раз спрашивал, — с укором фыркает Данте, забираясь руками под тонкую футболку. Щекочет и щиплет, раздразнивая уже утихомирившиеся нервные окончания. — Ты спрашивал, не изнываю ли я без тебя. Предлагаешь мне на полном серьезе признаться, что я по тебе изнываю? — Было бы неплохо. Знаешь, «неплохо». — Это немного не то, — в чем-то Неро признается. Он сам до конца не понимает, в чем именно. Данте удивленно приподнимает брови и смотрит внимательно-внимательно, абсолютно нечитаемо, пока Неро наконец-таки тонет в его глазах. Так близко и светло, слегка касаясь кончиком носа теплой кожи, чувствуя под пятками стыки кафеля. Реальность замирает, не мешая гладить оголенные плечи, прикасаться губами к губам, сминать их, не углубляя поцелуя, сглатывая оцепенение и застоявшийся в легких воздух. Ловить под веками цветастые блики от яркой лампочки и темного провала двери. Ловить губы Данте. Его щекочущее дыхание, проскальзывающее вдоль виска. Ловить его пальцы под скулой, ближе к холке, собственными пальцами. Не открывая глаз. На ощупь. Чувствуя что-то. Немного не то. Наверное, для инкуба он сейчас становится просто невыносимо сладким. Но Данте не жалуется и не тянется за добавкой, когда Неро отрывается и отступает. Вот теперь картина его мира — все еще покрытая слоем пепла — вновь становится цельной, возвращая себе последний элемент, обескураживающе улыбающийся и опускающий ладонь ему на лоб. — Сильно болит? — Данте, наверное, спрашивает больше для галочки. Он прекрасно знает, что действительно болит, но не так сильно, чтобы Неро не просил еще при каждом удобном случае. Чего Данте не знает — так это того, что вся боль в мгновение уходит, когда он накрывает ее очаг, будто пресекая доступ кислорода к огню. Неро льнет ближе, прячась в ласково вплетающихся в волосы пальцах. — Не сильнее, чем задница, — приходится лениво отбиваться, чтобы найти в себе силы отстраниться окончательно. Данте снова ухмыляется, готовясь сморозить какую-нибудь пошлость на этот счет, но Неро пихает его локтем и выходит из ванной, предоставляя демону возможность побыть наедине с заглушающим все комментарии душем. Он находит свои джинсы под столом на первом этаже, вешает так и не высохшую куртку на крючок, включает чайник и с чистой совестью заваливается на диван, намереваясь заказать самую большую пиццу, какую ему только доставят во втором часу ночи. Даже две. Хорошо бы еще достать молока, которое, по результатам каких-то сомнительных исследований бюро, с которыми Кредо ознакомил его в принудительном порядке, помогает восстановиться при истощении от контакта с демонами похоти. Но меню доставки ограничиваются только молочными коктейлями — Неро, не особо задумываясь, заказывает целых три клубничных. Для Данте тоже. На всякий случай. И потому что инкубу понравится такая забота. Спустившийся вниз Данте, замотанный в одно единственное полотенце, первым делом распихивает блаженно развалившегося на диване Неро, чтобы повредничать и убедиться, что тот не отбросит коньки прямо в гостиной. А уже потом делает ему одолжение и натягивает хотя бы штаны. — Я заказал пиццу, — сообщает Неро, заливая вскипевшей водой чайные листья. Есть что-то неуловимо правильное в том, что кухонный высокий стол, разделяющий нижний этаж на две зоны, снова оказывается загроможден хоть чем-то. Хотя бы пустой упаковкой из-под чая и двумя стеклянными кружками, тщательно вымытыми самим Неро накануне. — Ага, кошелек в куртке, — по-свойски откликается Данте. У него находится занятие поинтереснее. Он поочередно стаскивает со стенда на стене свое коллекционное оружие и проверяет, как тому жилось без хозяина этот долгий и сырой месяц. — Ну уж нет, в этот раз я плачу, — фыркает Неро, перенося горячий чай к рабочему столу, на котором Данте любовно перебирает внутренности помпового дробовика, довольно переводя взгляд с него на усевшегося на столешницу Неро. — Да, я его почистил. Можешь ограничиться простым «спасибо», вместо того, чтобы так пялится. — Да ты становишься идеальной женушкой. И за романтический ужин заплатишь, и огнестрел в порядок приведешь, — Данте защелкивает затвор, чуть щурясь от ласкающего слух идеального звука, и возвращает дробовик на место. Неро закатывает глаза и, чтобы скрыть непонятно с чего вернувшееся смущение, подхватывает лежащую рядом кобуру для парных пистолетов охотника. Кожаные ремешки с креплением под оружие цепляются прямиком к злополучному ремню с вечно холодной пряжкой, имеющей дурную тенденцию согреваться о тело самого Неро. С ними Данте не расстается ни при каких обстоятельствах /кроме, конечно же, тех самых, при которых он расстается сначала со штанами/. Неро оглаживает выделанную кожу и расплетает спутавшиеся ремни, застегивающиеся на бедрах. Которые определенно стоит застегнуть на одних определенных бедрах. Данте замирает, привалившись к столу, с интересом наблюдая и раздумывая, что именно собирается делать мальчишка, подкрадывающийся к нему с ремнями в руках. Сладкая месть, вроде бы, не входит в список вещей, которыми он радует своего персонального демона. Во всяком случае, Неро так забавно полыхает каждый раз, когда пытается взять на себя хоть какую-то инициативу в постели, что каждую забредшую в его горячую голову идею Данте лелеет, как и осмелевшего мальчишку в такие моменты. Все, что он попросит, Данте исполнит. На свой лад, но Неро понравится. Ему вообще нравятся плохие вещи, которые потом можно не обсуждать, а только молчаливо просить повторения, закрывая глаза в ожидании поцелуя. Данте иногда дразнит его, подолгу рассматривая светлые ресницы, но все чаще — вовсе не потому, что хочет снова почувствовать едва уловимое раздражение поверх основной сладости. Неро притирается совсем близко, второй раз за последние часы прижимая Данте копчиком к столу. Тот заводит руки за спину, опираясь на столешницу, предоставляя Неро больше простора для действий. Главное — не спугнуть, но и не поддаться. Лишний раунд на голодный желудок аукнется мальчишке ненужными последствиями. Но так любопытно, что он способен вытворить после долгой разлуки. Ему всегда плевать на последствия. Подрагивающими руками Неро крепит верхнюю часть портупеи к поясу. Тяжелый ремень ложится вдоль крепких ягодиц как влитой, змеясь потертыми краями по швам штанов. Следом Неро укладывает свои ладони, даже через ткань ощущая жар, всегда исходящий от демона, и ведет на внутреннюю сторону бедра — Данте разводит ноги и благосклонно приподнимается, с усмешкой наблюдая, как у Неро краснеют даже кончики ушей, — чтобы продеть конец в пряжку. И надежно затянуть, фиксируя кобуру в устойчивом положении. О, он на своем опыте знает, как важно, чтобы ремень плотно прилегал к коже. Неро самому становится сладко от одного напоминания об этом опыте. Каждый раз, когда он натыкается взглядом на собственные кожаные браслеты, бесконечные декоративные застежки Нико, сваленные в их общий шкаф, и, конечно же, обхватывающие бедра Данте портупеи. Крепить к которым кобуру пистолетов придумал какой-то больной извращенец. Неро благодарен, что в мире еще находятся такие же чокнутые, как он сам. Один из них что-то довольно мурлыкает под самым ухом, ненавязчиво подталкивая вторую перевязь к застывшему мальчишке, все еще не убравшему пальцы с чувствительной области под коленом. Если он проведет чуть выше, Данте сорвется и сожрет его, а в бюро скажет, что сам напросился. И не соврет, ни единым словом не слукавит. Но Неро отрывается и принимает из рук Данте ремни, плавясь от такого знакомого сочетания — раскаленных пальцев и хлесткой кожи. Вторая застежка не поддается — ладони судорожно подрагивают, — и Данте запрокидывает голову, откровенно посмеиваясь над его неловкими потугами подцепить ускользающую пряжку, звякающую о стол каждый раз, когда Неро в очередной раз упускает ее из пальцев и беспощадно елозит по внутренней стороне бедра. У мальчишки есть совершенно паскудная привычка нарываться даже тогда, когда он пытается сделать что-то без задней мысли. У них на этом целые отношения выстроились. — Помочь? — участливо, но до невозможности ехидно интересуется Данте, касаясь губами покрасневшей ушной раковины. Едва-едва, только щекоча подсохшей кожей чувствительный хрящик. — Заткнись, — Неро качает головой и все-таки затягивает портупею. — Я пытался быть романтичным и заботливым, — он фыркает и опускает взгляд, поправляя черную кожу, идеально протершуюся под каждую рельефную мышцу натренированных бедер. — О, я это оценил, — шепчет демон, укладываясь лбом на подставленное плечо. — А теперь сделай нам обоим одолжение — не нарывайся. Неро вплетается пальцами в длинные волосы, заползающие ему под ворот футболки, и сокрушенно улыбается, второй рукой пересчитывая выступающие позвонки на шее демона. В голове — помимо смущения и горячки от утихающего возбуждения — воцаряется звенящая пустота. А еще дребезжит звонок на входной двери. Неро неохотно выпутывается из теплых объятий и идет принимать свою пиццу. Сонный курьер боязливо посматривает через его плечо, потому что Данте — обнаженный по пояс — даже не думает слезать со стола или хотя бы на время отложить карабин с прикладом, отделанным черным деревом, переливающимся, как прогоревший уголь. Неро спешно расплачивается и спроваживает парня, чтобы тот не пялился на его демона. Потому что Данте с оружием в руках выглядит одновременно и устрашающе, и невероятно притягательно. Пальцы уверенно поддерживают ложу, оттягивают затвор. Данте наставляет винтовку на закрывшуюся за курьером дверь, укладывается щекой на приклад и щурит глаза в немой усмешке. Щелчок предохранителя мгновенно сменяется вторым тихим щелчком — в пустом съемном магазине жалобно дребезжит пружина. Неро даже жалеет, что уши не закладывает от звука выстрела. Он не против, чтобы хоть что-то оторвало его от разглядывания чуть влажной кожи, прижатой к темному дереву. Неро не исключает варианта, что именно такой Данте, вжимающийся яремной веной в его револьвер в самом начале знакомства, только его, бесконечно чокнутого, и привлекает. Но разгорается сильнее от мысли, что все эти представления не предназначаются для кого-то еще. Видеть обнаженного Данте, окруженного смертоносным оружием, с ленивой усмешкой проворачивающего на пальцах свои излюбленные пистолеты перед тем, как отработанным движением закрепить их в кобуре, — только его привилегия. Неро готов за нее сражаться. *** Часы до позднего осеннего рассвета протекают ускользающе быстро. Неро лежит, вольготно устроив голову на коленях Данте и закинув ноги на мягкий диванный валик, лениво потягивая второй молочный коктейль. И постоянно отрываясь от пластиковой трубочки, чтобы рассказать о мороженом в магазине через дорогу, о расследовании дела суккубов, об утонувшем в работе Кредо, о бумажной волоките и запертом в сейфе револьвере. О бесконечном количестве вещей из его жизни, оставшихся без внимания Данте. Неро даже думает — ему пора заткнуться, но Данте только посмеивается над шутками, ехидно комментирует запачканные в молоке губы, задает наводящие вопросы, выпытывает подробности и мягко перебирает пальцами короткие волосы. И внимательно слушает, наслаждаясь его излишне громким для предрассветных сумерек голосом. Пицца быстро заканчивается, и Неро, сытый и разморенный, прикрывает глаза, чувствуя, что его снова клонит в сон. Теперь щекотные поглаживания не выдергивают из дремы, а только помогают провалиться глубже. — Расскажешь что-нибудь? — шепчет он, бодая Данте в живот. Вязкое марево сна развязывает ему язык. — Я видел слишком много демонических рож за последний месяц. И ни одна из них не была симпатичнее моей, — насмешливый и рокочущий шепот Данте перетекает куда-то на поясницу, где расплывается странными тянущими мурашками. — Я не про это, — Неро сбрасывает оцепенение, подтягивая колени чуть ближе. — Ты иногда рассказываешь что-то личное, когда думаешь, что я засыпаю и не запомню этого. Данте смеется куда-то в потолок, упираясь затылком в спинку дивана, и вредно забирается пальцами под задранную футболку извивающегося и пытающегося избежать щекотки Неро, который — надо же — тоже оказывается неплох в мастерстве загонять его в угол. Данте нечего рассказывать. Целый месяц он выслушивал язвительные выпады никчемных охотников, не верящих, что демон справляется с их работой куда лучше них самих. Иногда даже бил морды, когда терпение прогорало. Чаще, конечно же, бил других демонов, иначе ему перестали бы платить. Данте успевает позабыть, что он тоже — голодная рычащая тварь, от которой стоит держаться подальше, если собственная голова дорога. И Неро, несносный мальчишка, из которого так и прет искренность пополам с раздражением, — единственная причина этого приятного забытья. Молчание затягивается, и Неро твердо уверяется — откровений он сегодня не дождется. Данте скупится даже на истории про охоту на границе. На него иногда находит раздражающая молчаливость, и тогда они просто буравят друг друга взглядами, пока Неро, вскипая, не проигрывает гляделки. Он позволяет себе проигрывать только Данте, но такие проигрыши — самые паршивые, потому что не подразумевают за собой извиняющихся поцелуев вдоль линии ключиц. Поэтому Неро сам поднимает голову и берет свое, прижимаясь к Данте почти целомудренным поцелуем. И сразу же отрывается, не закрывая глаз, внимательно наблюдая, как тонкие морщинки в уголках губ складываются в знакомую до боли под ребрами улыбку. Он так скучал — по этому звенящему томлению тоже. Это что-то значит, наверняка что-то значит. Просто так сердце не замирает на каждом ударе. — Пошли собираться, — фыркает Данте, жмурясь от чересчур пристального взгляда будто бы напуганного мальчишки. — Если ты все еще хочешь тащить меня куда-то в такой дождь. Ни на что не намекаю, но здесь тепло и комфортно, а там лужи по колено. И придется ехать на автобусе, потому что мой мотоцикл не справится со стопроцентной влажностью… — Собирайся, — Неро соскальзывает с дивана и бескомпромиссно пинает обленившегося демона. — У меня есть план, включающий твое непосредственное участие. — Потребуется кое-кого застрелить? — воодушевляется Данте, похлопывая себя по пристегнутым к бедрам ремням. — Потребуется кое-кого соблазнить, — отвечает Неро. И радуется, что его голос не срывается на последнем слоге. Когда эта идея впервые появляется в его голове, Неро сразу же отметает ее. Из-за незаконности использования морока, абсурдности и, он со скрипом принимает, что, в основном, именно из-за ревности. Но этот план оказывается единственным, в работоспособности которого не приходится сомневаться. Данте миллион раз флиртовал с красотками-официантками и миловидными продавщицами, чтобы побесить Неро — они стоят друг друга в этом плане — или получить скидку. И это всегда действовало безотказно. Облик Вергилия, перекроенный взбалмошным Данте под себя — с шикарной мускулатурой, благородной семейной сединой и мягкой улыбкой, — валит с ног любую даму даже без морока. Неро сам свалился, так что не может их винить. — Ты уверен? — но сейчас Данте почему-то упрямится. Они стоят под прозрачным навесом автобусной остановки и терпят толкающуюся здесь же толпу спешащих на работу людей. — Это все-таки дела бюро. Они могут просечь, если к кому-нибудь из свидетелей найдут подход с помощью демона. — Кредо сказал, что у него не получилось достать видеозаписи законным путем, — Неро греет руки в кармане заново промокшей куртки и пытается не выдать, что ему самому не нравится эта затея. Плохое предчувствие подтачивает черепную коробку изнутри. — И ты решил, что это был призыв действовать незаконно? — Если ты откажешься, обращусь к работающей там девушке и сам выкраду все, что потребуется Кредо, — все тревоги сглаживаются, когда Неро представляет, как вручает флешку уставшему охотнику, и хотя бы еще одна из его бесконечных проблем решается по щелчку пальцев. Кирие будет рада, если ее брат наконец-то выспится, а напуганная собственным поступком девушка-суккуб добьется смягчения наказания. Данте поглядывает на него из-за закрывающей половину лица челки и поджимает губы. Он соглашается. Он всегда соглашается, когда Неро напряженно сводит брови к переносице, хмурится, снова и снова погружаясь в тяжелые мысли, загоняя себя по поводу и без. У мальчишки просто талант тонуть в мелких лужах, не позволяя никому из близких протянуть руку и вытащить его из грязной воды. Только от Данте он принял помощь и только перед ним позволил себе расслабиться достаточно, чтобы на поверхности светлых глаз выступили слезы, соленые из-за концентрирующейся в горле разъедающей щелочи. Всего один раз, но Неро хватило, чтобы довериться и привязаться. И привязать к себе намертво. Такое искреннее доверие, граничащее с полным отрицанием демонической сущности Данте, может когда-нибудь обернуться им настоящей катастрофой. Но пока все спокойно. Так спокойно — снова видеть Неро после разлуки, знать, что за это время он нисколько не изменил своего отношения к терзающему его демону. Под сердцем поселяется что-то ломкое и колкое, как первый лед на высохших — не утонешь — лужах. Но чаша их маленького мирка, залитая дождевой водой под завязку, дробится на две прозрачные кружки с недопитым чаем, оставленные на его рабочем столе. И не переворачивается. В ней они оба и тонут. Безлюдный спортивный центр встречает их привычным шумом пылесоса и скучающей девушкой, все так же листающей журнал за стойкой. Она поднимает глаза и готовится приветствовать гостей, но мгновенно затухает, натыкаясь на промокших до нитки охотников. — Кажется, эта леди не очень рада нас видеть, — ухмыляется Данте, нахально облокачиваясь на столешницу. — Директор не горит желанием помогать вам, но согласилась поговорить, — девушка осматривает демона и, видимо, делает одной ей известные выводы. Неро ничего не говорит по этому поводу только потому, что внезапно обнаруживает в себе столько яда и ревности, что даже Данте на очередном вдохе удивленно вскидывает брови и меняет позу на более цивилизованную. — Честно скажу, скорее всего, вы уйдете с пустыми руками. Прости, красавчик, — она одаривает всклокоченного Неро острым заискивающим взглядом, и тот обналичивает все внутренние резервы, чтобы не вспылить. Неро что-то невразумительно бормочет, когда девушка выходит из-за стойки и кивком зовет за собой в помещение для персонала. За непрозрачными дверьми оказывается широкий коридор — бесконечно длинный, разносящий звуки их шагов далеко вперед. Притихший Данте буравит насмешливым взглядом своего сникшего ребенка, а потом и вовсе легко проводит ладонью по пояснице, требуя внимания. Неро разглядывает белую плитку под ботинками и не собирается отрываться от этого увлекательного занятия. Он не понимает, почему его вдруг начинает злить девчонка, которую каких-то два дня назад он даже счел милой. Просто она ведет себя так, будто имеет на него конкретные планы. Рядовая ситуация, казалось бы. В их с Данте клубе бармен Сворм вообще периодически наливает Неро с формулировкой — «вспомни про меня, когда твой старик-инкуб откинется». Но это не вызывает у Данте никаких негативных эмоций. Наоборот, он не упускает возможности напомнить хвостатому, что, несмотря на ночь, проведенную дома с ледяным компрессом на разбитой переносице, свою добычу он все-таки загнал. Неро в такие пьяные вечера густо краснеет в бокал с виски-колой, вкус которой он уже давно не чувствует, и мечтает, чтобы публичное обсуждение его задницы объявили вне закона. Данте никогда не жадничает, отвешивая ему комплименты. Нахваливает его и за закрытыми дверями спальни, тихим шелестом вплавляясь в висок, и в переполненном баре — с большой /пьяной/ охотой сообщая всем присутствующим, какой Неро охренительный. Если тому везет, в контексте — какой он охренительный охотник и славный парень, а не — как-охренительно-он-выгибается-в-постели-вы-бы-видели. Неро вообще в жизни редко везет, поэтому Сворм все чаще сам подначивает Данте, прося поделиться сокровищем. Неро воет в пустеющий бокал, а потом в промокшие от пота простыни. Эта игра на двоих — именно тот уровень стыда, который еще сильнее разжигает странную связь между ними. Но незнакомые девчонки — другое дело. Неро внезапно понимает, что есть огромная разница в том, когда они с Данте наперебой флиртуют с ошарашенной консультанткой в торговом центре, и том, когда он подлизывается к кому-то не напоказ. Без молчаливого одобрения провокационно прикусывающего губы Данте. Данте это может сделать больно. Неро поднимает на него взгляд, пытаясь молчаливо извиниться, и подается спиной к горячей руке, забирающейся под мокрую куртку. Данте улыбается, и в его абсолютно прозрачных от яркого освещения глазах танцуют искорки насмешки. Неро ловит себя на мысли, что это — именно тот момент, в который он обычно сам тянется за поцелуем. Поэтому улыбается, уверенный, что Данте сейчас посещают абсолютно те же мысли. И легкая боль, тягучая, как тростниковый сироп, все-таки поселяется под ребрами. Ненадолго. Ее обрывает удивленный возглас из-за двери, за которой минуту назад скрылась девчонка с высоким хвостом. — Вергилий?! На Неро будто выливают все недельные осадки разом. — Какая встреча! — миниатюрная женщина в аккуратных балетках замирает в дверном проеме и пялится на инкуба со странной смесью удивления, перетекающего в женское кокетство. Неро определенно ее знает. То есть, помнит. Весьма смутно. Отец в свое время озаботился тем, чтобы отпрыск запомнил его деловых партнеров, но бесполезная информация не отложилась в голове. Последнее, чего Неро хотелось, когда он вытаскивал Данте из теплой квартиры, — это сталкивать его лицом к лицу с людьми, которые могут увидеть в нем, не его самого, а совсем другого человека. На которого он не похож, совсем не похож. Ни единой морщинкой в уголках глаз и губ, ни единой упругой веной, обхватившей крепкие руки. Ни единой нотой в рокочущем голосе. Неро стискивает зубы и пытается не выдать подступающую к горлу панику, когда оборачивается на демона, замершего с успокаивающей улыбкой. Он утешающе — едва заметно — проводит пальцем по заведенной за спину руке Неро и делает шаг вперед, склоняя голову в приветствии. — Вот уж точно, — Данте сдержанно улыбается, когда закрывает собой белого, как бумажный лист, мальчишку от посторонних глаз. — Не знал, что вы перебрались сюда, — играет он идеально. Перед мгновенно выпрямившимся позвоночником меркнут различия, за которые всегда цепляется привыкший взгляд Неро. — Всего на неделю приехала проверить, как идут дела, — женщину не волнует, что Данте не приветствует ее по имени, она смущенно отмахивается, кажется, польщенная таким вниманием от всегда холодного и каменного Вергилия. Она все-таки высматривает позади него Неро и моментально становится серьезной. — Но, наверное, сын все вам уже рассказал. По крайней мере, рада, что вы помирились! Я всегда говорила, что нельзя пускать на самотек застарелые обиды и прекращать общение с родными. Особенно, если учитывать, что кроме друг друга, у вас больше никого нет! — Это не совсем так, — не сдерживается Неро, на время позабыв, каких строгих манер обычно придерживаются знакомые отца. У него есть Данте. И нельзя, чтобы Данте, внимательно вслушивающийся в поток болтовни расчувствовавшейся дамы, хотя бы на секунду упустил из внимания этот факт. — У тебя-то да — молодость в крови играет, — посмеивается женщина, нисколько не обиженная на его фамильярность. — Небось, с невестой отца познакомил? Данте давится едва заметной усмешкой, пользуясь тем, что все внимание переключается на его сынка. — Он предпочитает бегать за демонами, а не за девушками, — парирует он, нарочно растягивая гласные и наслаждаясь видом раздувающего ноздри от ярости Неро, заполняющего острым запахом весь коридор. — И ради этого вы здесь, — кивает женщина, не улавливая ни второго /первого/ дна у этой безобидной фразы, ни наэлектризованного воздуха между ее гостями. — Я не скрываю своего негативного отношения к сложившейся ситуации, но вам, пожалуй, смогу уступить. Ради совсем не лишнего голоса на следующем собрании, конечно же. — Безусловно, — не раздумывая ни секунды, соглашается Данте. Он радуется малейшей возможности остановить заходящий куда-то не туда диалог. Неро мысленно ищет слова, чтобы потом хоть как-нибудь объяснить грядущие последствия отцу, и с застывающим в глазах ужасом понимает, что не находит. Холодный пластик флешки с записями въедается в ладонь, будто плавится в кислоте. Женщина еще выписывает ему слишком официальное письмо, подтверждающее, что данные записи были сделаны именно с камер, приписанных этому зданию, причитая о подорванной репутации заведения. Неро переводит взгляд с бумаги на старую знакомую отца и вслух предполагает — зато никто из полиции или бюро не приедет в примечательной одежде и с орденом на изъятие вещественных доказательств. Исключительно, чтобы она заткнулась. На этом они и сходятся. Женщина еще подлизывается к Данте, нахваливая деловую хватку его сыночка, но довольно быстро выставляет охотников за дверь. В просторном холле собираются первые посетители, предпочитающие коротать обеденные перерывы не в тоскливых офисах, а на беговой дорожке. И дождь наконец-то прекращается. Сквозь толстую пелену серых туч все еще не просматривается — даже примерно — тусклое солнце, но вокруг все равно светлеет. Неро складывает письмо несколько раз и вместе с флешкой отправляет в карман джинсов, намереваясь забыть о его существовании вообще навсегда. Еще лучше — стереть этот так хорошо начавшийся день с карты и прожить заново, не заставляя Данте проворачивать собственную личность через мясорубку и играть другого человека. — Мне нужно будет позвонить отцу, — хмыкает Неро, когда они сворачивают с асфальтированной дороги в устланную щебенкой парковую зону с редкими промокшими скамейками. — Первый раз за полтора года — самому, — добавляет он уже едва слышно, ежась от холодного капюшона, прижимающегося к шее из-за выставленных вперед в попытке защититься плеч. — Что, для твоего отца не будет в порядке вещей сказать что-то вроде: «я вам что-то обещал? Что-то не припоминаю»? — Данте идет с ним нога в ногу, не отрывая странного бесцветного взгляда от будто бы заострившихся скул. — Нет, не будет, — Неро качает головой и останавливается, наполовину утопив шнурованные ботинки в луже, чтобы увидеть собственное отражение. Вергилий и втрое не так плох, как думает обделенный всякой информацией Данте. Обсуждать с ним собственного отца Неро не решается. Наверное, его душевное равновесие будет в большем порядке, если они и дальше продолжат игнорировать существование Вергилия, натыкаясь по утрам на зеркала. — Прости, я не знал, что она… Если бы знал, ни за что на свете не потащил бы тебя туда. — Я знаю, — просто отвечает Данте, цепляя его под локоть и подталкивая в сторону зеленого грузовичка с развороченным кузовом — мини-кофейни на колесах, около которой тоже собираются офисные работники. — Я ведь не думаю, что ты бесцеремонный и наглый манипулятор, решивший воспользоваться моим прелестным личиком в корыстных целях, чтобы решить все свои проблемы, — он ловит Неро под подбородок и заставляет посмотреть в свои смеющиеся глаза с трогательно вырисовывающимися морщинками. — На самом деле не думаю. Успокойся. Неро тушуется и оборачивается на людей, не обращающих на них никакого внимания. Присутствие которых все же мешает ему ухватиться за воротник куртки Данте и притянуть к себе для поцелуя. Он должен отблагодарить инкуба хотя бы так, потому что от всех извинений тот заранее отмахивается, делая вид, что ничего плохого, задевшего его за живое, не происходит. Но это не так. Неро давно решил, что сделает все возможное, чтобы Данте никто и никогда больше не принял за другого человека, чтобы тот никогда не почувствовал, что он — всего лишь замена. Потому что Неро с самой первой встречи не может понять, как можно смотреть на него — настоящего, живого и искрящегося, потрясающего во всех отношениях — и видеть кого-то другого. Каким слепым придурком нужно для этого быть? Конечно, люди, несущие свои желания суккубам, хотят быть слепыми, но Неро так нравится то, что он видит в Данте, что его передергивает каждый раз, когда кто-то смеет сравнивать его с Вергилием. Дело не в том, как при подобном раскладе выглядят их отношения, а в жгучем желании защищать Данте. И его право быть самим собой. А теперь Неро сам буквально заставил его притворяться. Данте снова цепляется взглядом за замершую между бровей Неро складку и показательно тяжело вздыхает, улыбаясь куда-то в сереющее небо. Кофе в бумажных стаканчиках греет мерзнущие пальцы, и уже через пять минут таких усмешек Неро начинает бороться не со сдавившей виски виной, а с желанием вылить напиток на излишне наглую физиономию. Все так просто — Данте по-прежнему одной улыбкой выдергивает его из любых переживаний, даже самых тяжелых. Вот поэтому — и по целой бесконечности других вещей — Неро хочется целовать его до ярких пятен перед глазами. В дверном проеме ванной, в неоновых огнях излюбленного бара, перед серой толпой безразличных людей, даже перед женщиной, считающей их отцом и сыном. Плевать, где и перед кем. У Неро горят уши от стыда из-за многих вещей, которые Данте вытворяет с ним за закрытыми дверьми квартиры, но ему не стыдно состоять с ним в самых странных на свете отношениях. В которых ему так хорошо и спокойно, как не было никогда в жизни. И Неро хочет, чтобы Данте чувствовал то же, оборачиваясь за спину и ловя на себе случайный расфокусированный взгляд. Чтобы чувствовал под ребрами вскипающую нежность, сладко сводящую легкие. — Ты во мне дыру сейчас просверлишь, — еще одна усмешка мягко касается переносицы. Следом вплавляются теплые пальцы. — Я — не Вергилий, — Данте думает, что Неро так трясет из-за болезненного напоминания, в очередной раз доказывающего, как все происходящее между ними странно и неправильно, но… Мальчишка стряхивает его руку с лица и впивается ногтями в запястье через плотную ткань куртки. — Я знаю. — Тогда в чем дело? Нужно сказать вслух прикипевшие к небу кофейным налетом слова — озвучить все, что в очередной раз проносится в голове со скоростью выпущенных из револьвера пуль, оглушающих и стрелка, и жертву. Неро открывает рот и мгновенно немеет. Так сложно говорить, когда мысли разбегаются, как тени от круглого пятна фонарика. Почему Данте, раньше читавший его, как открытую книгу, сейчас не может залезть к нему в голову и помочь разобраться с раскуроченными чувствами? Это ведь из-за него — и только из-за него — они трескаются и дробятся, не желая складываться в единую картину. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя паршиво, — Неро наклоняет голову к захваченной руке и ластится виском к шуршащей ткани с еще не испарившимися каплями влаги. Улыбка сама собой заползает на лицо. Давно надо было вернуть хотя бы эту фразу. — Взаимно, — хохочет Данте, прижимаясь так близко, как только возможно, чтобы не привлечь лишнего внимания. И замирает, пристально вглядываясь в подрагивающие светлые ресницы. — Что заставляет тебя думать, что я чувствую себя паршиво? — шепчет он почти на ухо, будто надеется, что если вселенная не услышит его слов, не поймает за язык, то и сам мальчишка не заметит, сколько сомнений одновременно грызет Данте изнутри. Неро качает головой и закрывает глаза, вкладывая свои мерзнущие пальцы в горячую руку Данте, требовательно выжидая ответной нежности. — Ничего. Не важно. Я снова загоняю себя по пустякам, — остатки бессвязных мыслей вылетают из головы, когда демон привычно опускается лбом ему на плечо и, посмеиваясь, щекочет дыханием короткие волосы за ухом. Но от одной Неро все-таки не может избавиться — Данте тоже умеет загоняться по пустякам. Но пока он сам не решится на разговор, Неро не будет расшатывать их хрупкий стеклянный мирок.