Гранатовое вино

В бюро по отлову демонов Данте благоразумно решает не заявляться. Зато затаскивает не особо сопротивляющегося Неро под каменный навес между двумя старыми домами, испещренными осыпающимися барельефами, и, посмеиваясь в теплые разомкнутые губы, все-таки получает свой долгожданный поцелуй, который мальчишка все утро хотел ему подарить. Неро жмурится и улыбается, довольно грея замерзшие пальцы на спине под его курткой, нежно массирует лопатки и бодается лбом. Ему самому это кажется таким ребячеством — целоваться с инкубом в десятке метров от места, доверху заполненного охотниками. Но сдержаться не получается. От Данте, взъерошенного и колючего, пахнет дождевой водой и искрящимся озоном. Неро щекотно тычется носом куда-то под скулу, прижимаясь только ближе, и так и замирает. Он боится, что, если пошевелится лишний раз, вселенная заставит его разжать объятья и снова терпеть отсутствие Данте в поле зрения. До вечера, всего лишь до вечера. — Я приду вечером? — теплое дыхание опаляет ушную раковину, и Данте в ответ трется виском о макушку Неро, разгоняя мурашки вниз по позвоночнику. — Если ты не против. — Когда я был против? — ладони в последний раз оглаживают поясницу, а потом Данте отступает, с теплой улыбкой осматривая недовольного мальчишку, все еще цепляющегося за полы его распахнутой куртки. — Только тебе не перепадет, не надейся. Сначала восстановись после вчерашнего и перестань ходить вразвалочку. — Нормально я хожу, — Неро раздраженно фыркает и выскальзывает из-под каменного навеса на безлюдную улицу. Ему не нравится, что Данте опять начинает обращаться с ним, как с раритетной фарфоровой куклой, которая рассыпется в труху, если надавить чуть сильнее на тонкие белоснежные запястья. После перерыва в месяц он мог бы и наверстать упущенное, еще одну ночь слизывая с покорного и изголодавшегося по его прикосновениям тела сладкую испарину. Но у Данте, еще в самом начале их отношений кичившегося отсутствием терпения, это терпение на проверку оказывается просто каменным. Да, осыпающимся к чертям под настойчивыми и неугомонными ласками Неро, но медленно, катастрофически медленно. А Неро нравится, когда он сдается сразу — тянется за поцелуем, стоит только провести ладонью от шеи до плеча, обращая на себя внимание, опускает к себе на колени и проводит горячими ладонями по бедрам, одним взглядом обещая, что теперь Неро не вырвется из каменных тисков. В последнее время Данте сдается, только если голод становится совсем невыносимым. Раньше ему требовались месяцы, даже чтобы начать серьезно задумываться о поиске нового партнера, а теперь стоит только Неро очутиться на его кухне в его старой хлопковой футболке — в горле сам собой рождается голодный звериный рык, будто бы иссушающий язык, требующий утолить демоническую жажду. Это перестает быть сладким развлечением, дразнящим вкусовые рецепторы, и перерастает в нездоровую зависимость, необходимость касаться Неро каждый раз, когда его запах проникает в легкие. За месяц без мальчишки ничего не меняется. Но из самого странного и необъяснимого — Данте не может найти себе места, когда долго не получает тех беглых взглядов, которыми Неро безрассудно бросается в него, когда хочет увидеть реакцию или узнать мнение на какую-то совершенно бесполезную тему, которая в этот самый миг перестает быть бесполезной. Яблочное мороженое? Безвинные суккубы-убийцы? Заваленный отчетами Кредо? Неро действительно интересно, что Данте скажет на каждую мелочь, даже случайно зацепившуюся за язык в те тихие дни, когда инкуб сдерживается, чтобы не целовать его в ответ на каждую реплику, а он сам проваливается в сон, не подозревая, как сладкий запах, пропитывающий даже тонкую ткань пыльных занавесок, становится по вкусу, как родниковая вода. Чистым и холодным, утоляющим любую жажду. Данте пьет и распаляется еще больше, сгорая от этого непривычного, но такого приятного чувства — что он важен для Неро, что тот всегда ищет его взглядом, что успокаивает свой искристый нрав в его руках. Поддается и ластится. И никому больше не показывает беззащитную чувствительную шею — всего себя вместе с ней, — точно зная, что Данте не сорвется в самом конце, не сделает больно — залижет все укусы, убаюкает разгоряченное тело и крепко прижмет к себе, защищая от всего происходящего в залитом дождем мире. Такое доверие заставляет Данте быть лучшим человеком, чем он есть. И это выходит так легко и просто, будто раньше ему не хватало только пихающегося локтями по утрам и грубящего на каждую попытку проявить заботу мальчишки, смущенно улыбающегося и неловко утыкающегося губами ему под скулу. Щекотно и нежно. В легких что-то дребезжит. Дребезжит и ломается. Неро машет ему рукой, отойдя на приличное расстояние, а потом и вовсе скрывается за громадными дверьми бюро, громко сомкнувшими деревянные створки. Запах мальчишки исчезает, уносится шквальным ветром куда-то в сторону новых кварталов. Теплое чувство на лопатках остается с Данте надолго — следует за ним по пятам до самого дома, как тот ни петляет по узким улочкам, надеясь запутать самого себя. *** В кабинете Кредо не оказывается. Неро пользуется случаем и открывает настежь хлипкое окно, чтобы выпустить застоявшийся пыльный воздух, а потом усаживается перед компьютером, планируя еще немного помочь пропадающему неизвестно где охотнику, не прикасаясь при этом к бумагам. Он решает, что сначала просмотрит переданные видео, найдет нужный фрагмент, вырежет его и отправит кому-нибудь осведомленному в качестве улики. А уже потом с чистой совестью позвонит отцу и сообщит, что его несносный и безалаберный сын, даже находясь в другом штате, умудрился доставить ему лишние хлопоты. План кажется Неро почти идеальным — почти, потому что в идеальном для него плане никогда не будет фигурировать пункт «позвонить Вергилию хоть когда-нибудь». Да и с просмотром записей все выходит не так легко и просто, как хочется неусидчивому Неро. Ему все-таки приходится лезть в отчеты Кредо, чтобы хотя бы примерно — девчонка-суккуб, вдоволь полакомившись домогающимися до нее мужчинами, отрубилась в той же злополучной квартире минимум на сутки и напрочь потеряла счет времени — узнать, в какую ночь происходили искомые события. В итоге, когда сонный и раздраженный из-за размытых картинок Неро наконец-таки натыкается взглядом на маленькую фигурку в сером пальто, подчеркнутом цветастым шарфиком, — которую он узнает, только дважды сверившись с показаниями свидетелей, — ему хочется не радоваться, а выть в потемневшие небеса за распахнутым окном. В глазах рябит от монотонных помех ночной съемки, но никакой ошибки быть не может. Неро проматывает запись и четко видит, как к девушке подходят двое мужчин в возрасте и настойчиво лезут руками к злосчастному шарфу, закрывающему шею, хватаются за талию и теснят к стене. Девушка пытается отойти к входу в спортзал, но ее, маленькую и низкорослую, буквально оттаскивают в поле зрения второй камеры, а потом и в машину. Неро злится. Очень злится. Он максимально кропотливо обрезает фрагменты с обоих видеодорожек, прикрепляет фотографии убитых мужчин — только факт их смерти, на самом деле, успокаивает клокочущую в глотке злобу, — вырезает лица с камер и сопоставляет с материалами дела, чтобы даже у самых слепых следователей не возникло никаких вопросов о причастности этих персонажей к собственной смерти. Неро кажется, если кто-то целенаправленно взбесил демона похоти настолько, чтобы тот причинил человеку вред, то это нельзя считать убийством в привычном смысле слова. Это как самостоятельно броситься на нож, а потом захлебываться кровью на полу и винить во всем хорошую заводскую заточку. Люди же не жалуются, что ножи острые? Они знают — стоит бережно обращаться с холодной сталью, чтобы она помогала готовить завтраки, а не торчала из разодранной гортани. И таких трудов стоит объяснить этим же людям, что демоны работают по тому же принципу. Правда, уебкам, которые считают, что могут просто скрутить понравившуюся девушку и присвоить ее себе, стоит объяснять совсем другие вещи. Хорошо, что Неро в этот раз не придется делать ничего больше, чтобы восторжествовала хоть какая-то справедливость. И хорошо, что его не допускают до допросов таких вот «пойманных на горячем» придурков, решивших, что с суккубами-то мороки вообще не должно быть!, и чудом оставшихся в живых. Наверное, у него никогда не хватит самообладания, чтобы держать сжимающиеся кулаки за спиной, а не пускать их в ход. Неро отправляет собранные файлы на почту, оставляет в самом видном месте на компьютере Кредо и, на всякий случай, копирует себе на флешку. В конце концов, он тратит на это бесценные часы из дня, который мог бы провести в обществе Данте. И не позволит какой-то досадной оплошности просто так перечеркнуть его старания. На глаза попадается злосчастный листок с письмом, который тоже отправляется к вещественным доказательствам, чтобы не мозолить раздраженному Неро глаза. Наверное, ему не стоит даже пытаться звонить Вергилию, когда в груди и без того клокочет такая ярость. Это кажется Неро здравой мыслью, и он уже собирается уходить, когда в кабинет возвращается Кредо. Охотник окидывает притихшего парня прозрачным усталым взглядом, вешает пальто на крючок и всем своим видом показывает, что его рабочий день даже не думает подходить к концу. Зато как-то странно — и молча — обходит сидящего за компьютером Неро и аккуратно кладет перед ним тяжелый револьвер, легко звякнувший стальными элементами о лакированную столешницу. И смотрит в ожидании реакции. — Ты же сказал, — Неро бережно поднимает свое смертоносное сокровище, наслаждаясь тем, как знакомо увесистый приклад ложится в руку, — что мне не отдадут его, пока я не напишу кучу объяснительных? — А ты разве не написал? — заговорщически интересуется Кредо, морща нос, в точности как его сестра, и жестом сгоняет ошарашенного мальчишку со своего места. — Ты сделал это за меня? — Неро удивленно пялится на явно не спавшего последние сутки охотника, а потом на блестящий начищенный револьвер, судя по весу, заряженный под завязку. Шесть пуль — слишком мало, с учетом того, что на каждый выстрел тратится по две, но и слишком много — начальство грозилось больше не выделять для Неро ни одного патрона. Неизвестно, каким трудом Кредо удалось выбить хотя бы это. — Да. Я услышал, что Данте вернулся в город, и решил, что ты точно полезешь с ним в какие-нибудь сомнительные развалины, — Кредо опускается в кресло и пододвигает к себе новую стопку отчетности, настойчиво делая вид, что это маленькое одолжение ему ничего не стоило. — Теперь ты полезешь туда не безоружным. Неро поджимает губы и рефлекторно защелкивает револьвер в петлю на ремне джинсов. — Я собрал улики по делу суккубов в одну папку, — он тоже пытается напустить на лицо почти натуральное безразличие, даже если изначально очень хотел услышать что-то вроде «ты большой молодец, Неро». — Вырезал нужные фрагменты с видео, приложил фотографии, отправил все ребятам, которые ведут расследование, — но Кредо почти никогда не говорит такие вещи вслух. Ему это физически тяжело дается. — Если понадобится что-то еще, только позвони, — Неро учится искать одобрение в других словах и жестах, напрямую никогда не связанных с попытками его нахваливать. Когда действительно находит, радуется не меньше, чем когда Данте, не скрываясь, не ерничая и не кривляясь, заваливает его комплиментами. Правда, и не больше. Потому что ласковые слова от Данте производят какой-то совершенно иной эффект — более личные, бьющие в самую цель и смущающие. Неро действительно смущается каждый раз, потому что Данте подмечает именно те вещи, за которые сам мальчишка невероятно гордится, и мурлыкает тому на ухо, что вся эта гордость — не напрасное бахвальство. Но больше они смущают, потому что Неро в какой-то момент начинает действительно хотеть, чтобы Данте снова и снова замечал, что именно он делает замечательно. Чтобы видел, что Неро и в самом деле замечательный. Чтобы считал его самым замечательным на этой блядской планете. И вот уже от этого желания пахнет жженой карамелью и закоротившей проводкой одновременно. Кредо удивленно переводит взгляд на экран компьютера и одобрительно кивает. Ему все равно не светит выспаться этой ночью — наверное, спать и вовсе придется за рабочим столом, — но минус еще одно выполненное дело обеспечит вскипающему мозгу пару часов отдыха. — Спасибо, — он сдержанно улыбается, когда Неро спешно собирается на выход, то ли опасаясь, что его нагрузят работой, то ли действительно не желая выслушивать благодарности. В квартире еще одного старого дома его ждет Данте — и это явно не последняя причина, по которой Неро хочет сбежать из бюро. В воздухе стоит колкий запах вечернего мороза, а бесчисленные лужи покрываются едва заметной корочкой первого льда. Неро хочет набрать отца прямо сейчас, пока над головой зажигаются придорожные фонари, но пальцы мерзнут и… И он не может найти в себе силы, чтобы вытащить руки из карманов. Какой-то частью сознания Неро понимает, что одним сообщением в духе «я тут снова подкинул тебе проблем, извини» дело не закончится. Вергилий захочет узнать что-нибудь еще, что не рассказывает предательница Нико. Не то чтобы Нико действительно рассказывает очень много — она определенно не ставит себе такую цель, когда подробно расписывает все произошедшую с Неро за месяц херню, в которой ему могла бы потребоваться хоть и паршивая, но вовсе не лишняя отцовская поддержка. И уже в процессе таких лекций сдает Неро с потрохами. Все его неудавшиеся вылазки, все новые шрамы от демонических зубов, все выговоры от начальства за неразумное поведение на заданиях. Все то, что точно не характеризует Неро как хорошего охотника в глазах Вергилия. Но тот почему-то делает вид, будто вовсе не знает о так тревожащих его сына провалах. Наверное, благоразумно не сдает своего одержимого праведным гневом информатора. Неро и вовсе не вмешивается. Ему нравится, что Вергилий будто бы оказывается с другой стороны, где все лекции и нотации валятся уже на его голову. Но иногда Неро посещают странные мысли, будто отец не говорит с ним об охоте, потому что сам не хочет напоминать о неудачах. Потому что впервые в жизни решает не вмешиваться, не осуждать и не пытаться отвадить его от «опасной» профессии, а просто позволяет учиться на собственных шишках. Учиться тому, что Неро интересно и дорого. Но только иногда. Потому что — хей, не может же упертый Вергилий всерьез пересмотреть линию поведения, которую гнул на протяжении последних семи лет, потому что на него раз в месяц начала орать какая-то девчонка? Лишь бы Нико не забылась и не упомянула в очередной своей гневной тираде Данте. Это было бы… Весьма, блять, неловко. Так что — Неро так и не звонит Вергилию, успешно находя целую кучу отмазок и оправданий. В квартире, ключи от которой почему-то кажутся самыми теплыми в связке, царит привычный полумрак. Даже выключенный телевизор не расчерчивает гостиную синими тенями. Данте лежит на диване, свесив одну ногу на пол и закинув руки за голову. Иногда Неро ловит его за привычкой спать днем не в удобной кровати, а где придется. На диване, за рабочим столом или на высоком стуле в обнимку с кофеваркой. Спать и абсолютно не реагировать на внешние раздражители. Но сейчас это Неро только на руку. Он бесшумно подкрадывается к демону и склоняется над ним, жадно впитывая каждую черту расслабленного лица. Темные венки на веках, белеющий шрам на переносице, который — Неро в этом уверен — только он и видит, потому что точно знает, что он там есть — сам оставил в первую неудачную встречу. Данте целиком состоит из шрамов. Мелких и едва заметных, замечательно заживающих на пышущем силой теле, но не становящихся менее болезненными из-за этого. Неро не сразу начал замечать их, будто в первые месяцы демоническая природа Данте пыталась скрыть несовершенства кожи от пытливого взгляда, но потом сдалась и перестала тратить энергию на бесполезную маскировку. И это хорошо — Неро приятно думать, что Данте не прикладывает никаких «лишних» усилий, чтобы оставаться рядом с ним. Он хочет, чтобы Данте просто был собой. Таким же невыносимым, заполняющим все пространство вокруг него доверху — будь это маленькая ванная комната или огромный парк с бесконечно высоким серым небом, — привлекающим внимание и таким же потрясающим, каким только он и может быть. Неро мягко проводит подушечками пальцев по отросшей щетине на выступающих скулах, ласкает тонкую кожу под челюстью — Данте сглатывает и просыпается, наверняка просыпается, потому что светлые ресницы на мгновение вздрагивают. Едва заметно, но Неро замечает, кажется, даже бьющийся под кожей пульс, воюя с желанием накрыть его ладонью и просчитать — сердце Данте заходится в истерике так же сильно, как его собственное? Может ли оно колотиться точно так же, норовя выпрыгнуть через гортань? И что они будут тогда делать? Данте открывает глаза и смотрит перед собой — вовсе не сонно, но с расплывающимися антрацитово-черными зрачками, фокусирующими в себе всю тьму гостиной. А потом протягивает руку, укладывает широкую ладонь на затылок Неро, чуть выше холки, и прижимает к себе, впечатываясь горячими губами. Неро шумно выдыхает и подчиняется, опускается на колени под тяжестью зарывающихся в короткие волосы пальцев. — Знаешь, это очень мило, — фыркает Данте ему в губы, и от низкого голоса с хрипотцой по позвоночнику пробегают мурашки, — я имею в виду — просыпаться и видеть твое очаровательное лицо прямо перед собой. Но еще и стремно. В первую очередь — очень стремно. Неро закатывает глаза и поднимается во весь рост, нависая над довольно улыбающимся демоном. — Разве я не самое симпатичное существо, которое ты когда-нибудь видел после пробуждения? — Можешь даже не сомневаться, — Данте ухмыляется и тоже садится на диване, потягиваясь и разминая затекшие мышцы. Вечер обещает быть таким же томным и ленивым, как и прошедшее серое утро. Неро заказывает какую-то китайскую еду в коробочках, потому что Данте целый день не вставал с дивана и не догадался сходить в магазин за начальным набором продуктов. За что и поплатился кошельком. Неро справедливо решает, что его зарплаты непутевого охотника на демонов не хватит, чтобы прикармливать инкуба чем-то еще, кроме собственной жизненной энергии. На постоянной основе, по крайней мере. И готовить совершенно не хочется. Зачем, если можно раскинуться на нагретом диване, подсунуть мерзнущие пятки под пытающегося выбить для себя хоть какое-то место Данте и забыть обо всем, что происходило на протяжении дня? Наслаждаясь при этом теплыми ладонями, которые с таким необходимым усилием вплавляются в гудящие лодыжки и массируют выступающие косточки на голени. — Вот конкретно сейчас ты сам нарываешься, — Неро тяжело выдыхает от ноющего чувства в пояснице, растекающегося из-за гуляющих по стопе пальцев. — Разве? — с притворной наивностью усмехается Данте, не прекращая оглаживать его ноги вдоль тонких косточек и темных вен. Ему так нравится, что Неро отзывчиво реагирует на каждое безобидное касание и даже не думает скрывать это. Больше не зажимается и не прячет алые скулы и подрагивающие ресницы, будто теперь хочет, чтобы Данте видел, до чего его доводит. — Ты просто не привык получать заботу и из-за этого видишь везде пошлый контекст, — оправдывается Данте, самоуверенно ухмыляясь. На самом деле, все правильно Неро видит, но без желания заботиться об этом несносном ребенке тоже дело не обходится. — Так ласково меня еще никто не называл озабоченным подростком. — Я вообще очень ласковый и заботливый. — Да, я заметил, — Неро прогибается в пояснице и жмурится, закусывая губу. — Но все это в мгновение обесценивается, если у меня стоит. Данте посмеивается и поднимается, скидывая с себя ноги Неро. Нужно заварить еще чая, а потом провалиться в сытый довольный сон. Может быть, даже на этом диване, снова уложив мальчишку себе на колени и позволив развести на неудобный разговор. Что Данте расскажет, если он еще раз так откровенно спросит? Им ведь действительно стоит обсудить множество вещей, варившихся в голове Данте весь месяц, пока Неро не маячил открытой поясницей перед его глазами. Весь месяц, что Данте смотрел в зеркало и видел его отца. Он еще никогда так долго не оставался в одном облике. Не находилось такого безумца, что мог бы вытерпеть его колкие насмешки, грубые ласки, нервирующую скрытность и склонность ни к чему не относиться серьезно. Данте честно не думал, что слова когда-нибудь начнут жечь язык, что появится зудящее в затылке желание расставить все по местам, а не катиться по проторенной дорожке «хороший секс и меньше думай». Даже если это может все разрушить. Неро смотрит так, словно все, чего он хочет — не думать вовсе. Потому что бывают моменты, когда он отводит взгляд. Потому что в эти моменты он… — Ты позвонил отцу? — как бы между прочим интересуется Данте, гипнотизируя вскипающий чайник. — У меня был долгий день, — Неро отбивается так, будто уже сотню раз задавал себе этот вопрос, но его голос гаснет в конце фразы, сбитый нервным выдохом. И он ненавидит себя за то, что Данте ловит его на этом. На кой черт он вообще начинает этот разговор? Этот вечер обещал стать вторым самым лучшим за этот месяц! Зачем он потащил Данте решать свои проблемы? Инкуб явно был уставшим после перелета и не успел выспаться, отвлекаясь на рваные мокрые поцелуи, не отказывая мальчишке ни в чем в ущерб собственному отдыху. Надо было уложить его спать. Надо было замотать его в одеяло и оставить на переносице влажный смазанный след губ, а потом вернуться с чувством выполненного долга и устроиться под теплым боком. Тогда все было бы отлично, тогда Данте думал бы только об оставленных на бедрах Неро синяках и посмеивался над его походкой, а не тащил в их постель Вергилия. Не затащил бы его в ленивый вечер, самый замечательный для Неро только из-за возможности слушать его рокочущий тихий голос, трогать его плечи, шею, скулы, притягивать к себе, зарываясь обеими ладонями в щекотные пряди. Зачем он все испортил? Зачем заставил Данте вспоминать, что какие-то никчемные, ничего не значащие люди видят в нем Вергилия? — Данте, — Неро зовет его совсем тихо, подходит со спины, пряча глаза в темноте неосвещенной кухни, и утыкается лбом между лопаток. — Данте, Данте, Дан… — Ты же понимаешь, — демон поворачивается и мягко отстраняет его от себя, заставляя поднять лицо на свет, — что никогда не помиришься с отцом, если продолжишь отношения со мной? — Я никогда не хотел с ним мириться, — упрямо рычит Неро, сжимая пальцы на плечах склонившегося к нему инкуба. Ладони ходят ходуном, но Неро все равно кажется, что не он один дрожит, подставляясь под рефлекторные поглаживания, пусть они и несут за собой только холодную мерзкую дрожь. Не такую, которую Данте обычно ему дарит. Совершенно не такую. — Если бы не хотел, я бы не принял такой облик. Тогда, в баре… — Я думал, мы не говорим о той ночи. Я не заглядывался на своего отца. Никогда. — Ты хотел, чтобы он обратил на тебя внимание, чтобы он тобой гордился, чтобы позаботился о тебе, как должен заботиться самый близкий… — Заткнись. — И это были сильные чувства. Очень сильные. Я был пьян и зацепился, — Данте сотню раз проговаривал эти слова, но никогда — с таким сожалением, будто всерьез извиняясь. — Заткнись. Почему ты вообще говоришь о нем? — Неро отталкивает Данте от себя и отходит к стене, всерьез раздумывая о побеге. Да, это будет трусливо и гнусно. Да, Данте тоже не стоит оставлять одного, когда в его воспаленной голове возникают подобные мысли. Но так больно, потому что между строк читается усталое «давай прекращать». — Я вижу в тебе тебя — и тебе это нравится. На кой черт сейчас все перечеркивать? Данте заполошно втягивает воздух и пытается подобрать хоть какое-то выражение лица, за которым можно было бы скрыть жалко сведенные к переносице брови и скривившиеся из-за хлынувшей в горло горечи губы. Но нежная утешающая улыбка не складывается так легко и привычно, как раньше. Неро не скупится на сладость, когда он счастлив — он определенно был счастлив каждый раз, когда смотрел на него раньше на этой самой кухне, — но так же щедро раздает чистый абсент, когда его разрывает на части от смешанного с яростью отчаянья. Ярость все делает ярче. Ярость Неро сжигает легкие в угли. На кой черт? Потому что Данте в первый раз становится не наплевать на жизнь человека, которому он заламывает запястья в постели. Не наплевать, что Неро чувствует, когда цепляется боковым зрением и видит своего отца. Что его друзья думают, когда поджимают губы и проглатывают предостережения. Или не проглатывают, а рубят с плеча, волнуясь за него и ища в сети сомнительные советы по безопасному сексу с демонами похоти. Что сам Неро чувствует, когда его отношения не принимают, и ему приходится отстаивать Данте перед другими. Что чувствует, когда крупно вздрагивает при упоминании имени своего отца, впадая в панику из-за боязни раскрыться, дать знать Вергилию, что где-то в этом мире, пусть и случайно, но ходит его точная копия. Которая вжимает его сына в столешницу. Не наплевать, когда Неро отскребает себя с кровати во втором часу дня, долго промаргиваясь, потому что даже от тусклого солнечного света, все-таки проникающего сквозь плотные шторы, в виски впиваются толстые иглы. Потому что не бывает безопасного секса с демонами похоти. К Данте приходили только отчаявшиеся, видящие в нем замену на одну ночь, после которой сбегали, поджав хвост и закинувшись обезболивающим. Неро, определенно не являющийся мазохистом, с легкостью перечеркивает его прошлое за считанные месяцы. И так долго терпит, что Данте забывает прежнее ощущение голода, когда любая не слишком осмотрительная персона из клуба в каком-то из штатов, наиболее населенных демонами в это время года, могла заглушить его до следующего сезона. На его место приходит животная жадность. Направленная только на Неро. Никогда не угасающая. Не способная быть утоленной. Только раззадоренная одновременно покладистым и неуступчивым мальчишкой, знающим правила охоты по ту сторону, но с готовностью примерившим на себя роль добычи. И эта роль не приведет его к хорошему финалу. — Я становлюсь опасным для тебя, — Данте качает головой и говорит вовсе не то, что хочет сказать, но определенно то, что должен. — Ремни, плетки — все это детские игрушки по сравнению с вышедшем из-под контроля демоном. Да ты и сам знаешь, Неро. — У тебя что, сезонное обострение? — Неро его в упор не слышит, только смотрит загнанным зверем, будто вовсе не считал себя добычей все это время, а теперь сразу ощущает вспарывающий грудину крюк мясника. Без подготовки, прелюдий и свинцовой дроби под черепом. Он ведь тоже думал, что отношения с Данте слишком больные. Но раньше, до этого разговора, они не были болезненными. И Неро пришел к выводу, что хочет оставить все как есть! Он больше всего на свете этого хочет! — Иди постреляй по огромным тварям, набей рожи каким-нибудь придуркам в баре. Не так сложно выпустить пар, знаешь ли. — Не прокатит. Демоны — существа простые. Мы можем заглушить свой голод только одним способом. — Если ты голоден, можешь не ебать мне мозг, а выебать меня, — Неро делает шаг вперед, намереваясь схватить Данте за грудки и самостоятельно заткнуть его самым лучшим способом, а потом дотащить до дивана и впервые взять все в свои руки. — Где-то я слышал, что это помогает. Данте же не будет всерьез сопротивляться? Да, он уже однажды отказался спать с Неро, потому что тот был в полном отчаянии и не совсем понимал, чего хочет и пытается добиться. Но сейчас он не путается в прозрачных мыслях, холодных, как родниковая вода, почему-то пытающаяся смыть с губ демона вкус обуглившейся кромки бокала, обжигающей язык. Неро хочет, чтобы Данте и дальше смотрел на него с присущей только ему самоуверенной усмешкой, чтобы говорил совсем другие вещи, прижимаясь обветренными губами к сплетению вен на виске или зарываясь нежными пальцами в короткие волосы. — Нет. Больше не помогает, — но Данте говорит ровно то, что Неро никогда не хотел от него услышать. Мягко, но требовательно перехватывает руки, уже вцепившиеся в его футболку, и снова заставляет отступить. — Позвони отцу. Скажи ему, что он несносный мудак или что-то в этом роде, но ты все равно его любишь и ждешь примерно того же в ответ. — Данте, ты меня бесишь! — Дай мне закончить все сейчас, — Данте повышает голос и закрывает глаза, не в силах еще и видеть, как ярость в глазах Неро затапливает его с головой. — Пока я не навредил тебе. Данте еще хочет сказать — «мне не наплевать на твою боль», потому что это может расставить все по местам. Неро посмотрит на их отношения со стороны и прекратит терзать себя нездоровой привязанностью к демону, который всего-то один раз оказался в нужное время рядом с ним, взял его своей наглостью и будто бы неумением унывать. Помог отвлечься. Но не говорит, потому что где-то под ребрами так эгоистично приятно от этого слова — «привязанность». К Данте никогда никто не привязывался. Не дорожил им, не искал его взгляда, не пытался сделать ему приятно, оглушительно краснея, не предлагал себя — буквально, — чтобы ему стало лучше. И жизнь без этого для инкуба считалась нормой. Никто же не относится серьезно к тем, кому приходится становится дубликатами других людей, чтобы просто существовать. И после всего, что Неро смог для него сделать, так слепо не замечая своего влияния на демона, Данте просто не может… — Да пошел ты, — фыркает Неро, чувствуя позабытое жжение в переносице. Он пытается скрыть свое состояние, хоть и безрезультатно. — Проспись, напейся, утопи себя где-нибудь, где похолоднее. А потом позвони и честно скажи, что тебе все надоело, что я тебя заколебал и вообще слишком приставучий, не пойти ли мне к чертям! — Неро, — Данте протягивает руку вперед и даже касается раскаленной кожи, но мальчишка дергается и отшатывается от него, будто вот теперь ему действительно становится больно от прикосновений демона. А потом и вовсе превращается в комок из злобы и отчаянья, хватает в прихожей свою куртку и наспех натягивает на босые ноги жесткие ботинки. — Ты сказал, что не станешь сбегать от меня глубокой ночью, — Данте пытается хоть как-то сгладить бушующую внутри мальчишки бурю, но проваливается. Конечно он проваливается. Самому сложно поверить, что все закончится прямо сейчас. И тем более не верится, что правильно будет поступить именно так, а не прижать Неро к таранящим лопатки вешалкам и целовать до ярких пятен перед глазами. Но лучше отпустить кота, выкинув его за дверь, чем каждый день тушить об ластящееся к тебе животное прогоревшие сигаретные окурки. — А ты прям дохрена сегодня наговорил, — Неро огрызается и выскальзывает на улицу, сразу же зачерпывая ботинком воды из ближайшей лужи. — Позвони мне, когда доберешься до дома, — Данте не предлагает подвезти его или проводить, потому что мальчишка явно не хочет сейчас его видеть. Возможно никогда больше не захочет. В этом был весь план — больше не лакать его сладкую истому, не касаться ладонями напряженных мышц, не занимать его мысли и вечера. Херовый план. Данте уже жалеет. Но Неро останавливается в самом низу короткой лестницы и поднимает голову, демонстрируя потухший взгляд, который постепенно затапливается знакомым упрямством. Им просто нужно подумать о происходящем между ними, оценить жертвы, на которые они готовы пойти, чтобы сохранить хрупкий мирок в устойчивом положении. — Ты действительно этого хочешь? Чтобы я… держался подальше от такого опасного тебя? — Неро с трудом подбирает слова и смотрит так серьезно, что Данте сдается. — Нет, но… — Тогда позвоню, — слушать то, что следует после «но», Неро не собирается. Там будет что-то про «так будет лучше». — И мы поговорим, — он буравит Данте колючим взглядом, пока тот не кивает, не сдерживая нежной улыбки. Которая сама выскальзывает на губы от такой соблазнительной возможности — попытаться еще раз расставить все по местам, когда ярость и злость уляжется, когда обозначенная мотивация станет ясна и прозрачна. Лучшее в Неро — его желание слушать других людей, как бы сильно они не ранили его сердце. Он изо всех сил пытается не оборачиваться на едва освещенный дверной проем, в котором все еще стоит демон, так привычно прислонившийся копчиком к каменной кладке. Но все равно бросает взгляд через плечо, а потом и вовсе разворачивается всем корпусом, чудом не заплетаясь в ногах, только чтобы по достоинству оценить впервые замершее на лице Данте замешательство, которое он все-таки пытается скрыть за нервной усмешкой. Несносный демон для несносного мальчишки. Неро показывает ему язык, а потом тоже смущенно улыбается. Что-то в том, как именно Данте говорит о нежелании навредить ему, проходит искрящимся током по грудине, распространяясь по прогоревшим нервным окончаниям приятным холодком. Неро с трудом вспоминает, почему это ощущение кажется ему знакомым. Так же Данте прикасался прохладными костяшками пальцев к свежим росчеркам плети. Только теперь ему требуется остудить не тело, а разум, тоже запятнанный хлесткими словами, за которыми явно стоит совершенно иной смысл. А это намного сложнее. Что-то заставляет Неро буквально нестись в мастерскую. Заманчивая перспектива поскорее укрыться одеялом от всего остального мира и отрубиться, чтобы с утра сделать выводы из безвозвратно ушедшего дня, или обещание позвонить Данте, как только он переступит порог дома. Необходимость сказать ему, какая же он сволочь. Сказать, что только он может сделать так феноменально больно и так… Легкие после бега наполняются ледяным ночным воздухом, когда Неро останавливается в двух улицах от дома Нико и наклоняется к асфальту, задыхаясь от перекрывшего гортань крика. Но не выплевывает ни звука. За все четыре месяца они впервые серьезно повздорили. Данте впервые решил объяснить, что он сам думает насчет их связи. Демон разрывается между отчаянным желанием прижать мальчишку к себе, сомкнуть клыки на холке, рычать и задыхаться от сладости, выпивая его до дна, и… заботой о нем? Так феноменально больно и так ломит в груди, сводя невыносимым томлением, потому что все крайности, между которыми разрывается Данте, нравятся Неро. Так нравится, что Данте чувствует все это по отношению к нему, что на обиду просто не хватает эмоциональных резервов. Прогоревший фитиль ярости затухает, не поджигая промокший порох в легких. Вместо него загорается что-то совершенно иное. Ему стыдно, что он послал Данте, который просто пытался быть с ним честным, пытался предупредить, что теряет контроль, когда его видит. Стыдно, что сбежал, что так разозлился в ответ на упоминание отца. Стыдно, что буквально впал в истерику, когда понял, что Данте может так запросто вычеркнуть себя из его жизни. Из-за такой мелочи! Он считает, что Неро не сможет помириться с Вергилием, пока перед глазами маячит идентичный образ, к которому тот испытывает кардинально противоположные эмоции? Хах, вызов принят! Неро сжимает телефон в ладони, когда перешагивает порог мастерской, намереваясь извиниться прямо сейчас, сказать, что готов принять все меры, чтобы Данте не волновался за него, чтобы больше не боялся потерять контроль. Готов быть паинькой, не ластиться и не провоцировать, литрами пить молоко, нормально питаться и стабильно убивать себя в зале, чтобы повысить выносливость. Готов даже все рассказать отцу, чтобы Данте даже не думал больше, что Неро боится чьего-то там осуждения. Все, что угодно, чтобы Данте не исчезал из его жизни, чтобы больше не давил в себе жажду остаться рядом с тем, для кого стал важен. Все и намного… Со стороны гаража слышится лязг металла и вскрик Нико, а потом — громкая мужская ругань. В груди холодеет. Неро успевает порадоваться, что револьвер теперь привычно прицеплен к его поясу, а не собирает пыль в сейфе бюро, прежде чем в считанные секунды спускается по лестнице в гараж, перепрыгивая сразу через три скрипящие ступеньки. — Давай, не упрямься, девчонка! Я же сказал, что заплачу, — какой-то небритый мужик в сальной, осевшей от времени дутой куртке зажимает отбивающуюся Нико между этажеркой с инструментами и полуразвалившейся тачкой. Неро сначала щелкает предохранителем, наставляя прицел на охеревшего придурка, а уже потом думает, что, наверное, он слишком зол, чтобы вообще наставлять на кого-то оружие. Имеется неиллюзорный шанс сорваться и разнести чьи-нибудь мозги по бетонной стенке. — Тебе лучше свалить прямо сейчас и забыть нахер дорогу сюда, — вкрадчиво проговаривает Неро, сжимая челюсти так, что на скулах проступают тени. Мужчина лениво отрывает взгляд от все-таки ускользнувшей от него Нико и, откровенно веселясь, осматривает угрожающего ему подростка. — Твой парень, дуреха? Славное у него личико, — он упирает огромные лапищи в такие же огромные бока и упивается удачной, по его мнению, шуткой. — Лучше опусти побрякушку, она не для детей. Не станешь же ты всерьез стрелять, кишка тон… Две пули с раскатистым скрежетом пропахивают воздух в дюйме от его виска и впиваются в и без того покореженную дверь гаража, наверняка оглушая остряка на одно ухо. Мужчина ошарашенно моргает и прослеживает путь от дымящегося дула до чернеющих пятен на металле. — Уебывай, я стреляю без промаха и могу напиздеть в бюро, что в тебя, паскуда, вселился демон, а у меня не было другого выбора, — рычит Неро, сатанея от распространяющегося по закрытому помещению запаха гари. У него закладывает оба уха, поэтому приказ звучит куда громче, чем ему хочется, и куда угрожающе. Второй раз повторять не приходится. Мужчина, кряхтя и постоянно оглядываясь на все еще наставленный на него револьвер, ни на секунду не дрогнувший в руках подростка, залезает в свою развалюху и вжимает педаль газа, напоследок поминая хлестким матом ебнутых малолеток. Рассудительная когда не надо Нико опускает ладони, которыми все это время зажимала уши, на подрагивающие колени и нервно хмыкает. — Ну вот, теперь некому подгонять мне тачки, — она остается сидеть на холодном полу, но все-таки натягивает на себя максимально беспечное выражение лица.  — Какого черта, Нико? — все дневные проблемы мгновенно вылетают из головы Неро, когда он наконец-таки перестает вжимать побелевшие пальцы в спусковой крючок.