Гранатовое вино

— Давай, ребенок, — голос проникает сквозь пелену сна, как через толщу ледяной воды. Неро очень холодно, а прижимающееся к нему тело — горячее нагретого летним солнцем черного кузова внедорожника, горячее кремня бензиновой зажигалки, облизанной скачущим пламенем. — Хотя бы держись за меня. И не соскальзывай. Да черт побери! — от касаний сильных пальцев, обхватывающих его поперек талии, растекается жидкая магма. Неро жмется и слепо тычется носом в оголенную шею, едва переставляя ноги, заплетаясь и спотыкаясь на каждой трещине вспучившегося асфальта. Но все-таки идет, опираясь на чужое плечо и вдыхая знакомый запах, щедро смешанный с замерзшей в воздухе влагой. — Данте? — слипшиеся губы подчиняются своему хозяину с трудом — тонкая корочка подсохшей кожицы трескается, когда Неро размыкает их и пытается смочить абсолютно сухим языком, но только впускает в и без того хрипящее горло ледяного воздуха. — Что ты… что ты тут делаешь? — О-о, ты удивишься, — искренне веселясь, усмехается демон, поудобнее перехватывая пришедшего в себя мальчишку, которого приходится буквально тащить к себе домой. Конечно, Данте никогда не забывал, что Неро, рослый и накаченный в меру своей профессии, весит очень немало. Если быть совершенно откровенным — очень дохрена. Но как-то не приходилось лишний раз подтверждать эти знания — Неро либо не сопротивлялся, либо совершенно ничего не мог противопоставить усиленному многократно, сытому от его собственного несдержанного желания демону. И никогда раньше не напивался до подобного состояния. — Я хочу пить, — жалобно хрипит Неро, прежде чем сорваться на тихий кашель. Комок, уже прочно обосновавшийся поперек горла, будто обзаводится двумя десятками булавок, не позволяя даже сглотнуть без болевого спазма. — Напился уже, — Данте останавливается, чтобы дать Неро перевести дыхание, и накидывает ему на плечи свою куртку, оставшись только в футболке с широким воротом, под который мальчишка и забирается ледяным носом, чтобы хоть ненадолго согреть дыхание. — Давай, Неро, почти пришли. Душный мрак квартиры они оба встречают с благодарностью. Неро долго рыпается, пытаясь стянуть крепко зашнурованные ботинки, наступая на пятки, но сдается и почти сползает по стенке на пол, задыхаясь от усердия. Данте мягко ловит его, снова обнимая за талию и позволяя навалиться всем телом, и помогает дойти до дивана. Неро падает на пружинящие валики, неловко сдергивая цветастое покрывало, и сразу же наклоняется, чтобы все-таки развязать шнурки. Где-то на кромке разума проступают воспоминания о синем ведре, наполненном мыльной пеной. За две недели с последней уборки, совершенной по его собственной инициативе, пол на первом этаже еще не успел покрыться привычным слоем песка, и исправлять эту досадную оплошность Неро не очень хочется. Но тяжелая голова будто перевешивает тело к полу, и Неро едва успевает снова откинуться на спинку дивана, борясь с растекающейся перед зрачками темнотой и противным головокружением. Отошедший к кухонным тумбочкам Данте все-таки оценивает его старания еще одной тихой усмешкой, а потом прижимает к уху телефон. С той стороны линии отвечают мгновенно, но сам охотник не спешит подавать голос и, не убирая с лица самодовольной ухмылки — за которую Неро против воли цепляется взглядом и прирастает, неудобно завалив голову набок, — медленно набирает целый стакан холодной воды из электрочайника, прежде чем ставит его кипятиться повторно. — Разумеется, нашел, — Данте снисходительно фыркает в трубку и возвращается к явно страдающему от недостатка жидкости мальчишке. — Неро, скажи что-нибудь своему отцу, — телефон оказывается почти перед самым носом, но концентрации Неро хватает только для того, чтобы молча поднять руку и попытаться отобрать у нагло усмехающегося демона стакан. — Отдай. — Не подходит, скажи что-то вроде «я жив, цел и набрался так, будто забыл про свойства спирта». — Я жив, цел и отдай воду, Данте, твою мать. — Сойдет, — Данте кивает и подносит стакан к лицу Неро, аккуратно прижимая стеклянный обод к самым губам. Неро, в каком-то смысле, благодарен ему за это. Собственные пальцы дрожат, даже когда смыкаются на чужом теплом запястье. — Я знаю, что делать с пьяными малолетками, без паники, — демон возвращается к крайне забавляющему его разговору, не сводя взгляда с ритмично дергающегося кадыка мальчишки, в несколько глотков прикончившего воду и теперь смотрящего на него хорошо известным и изученным «Данте, еще!» взглядом. — Особенно с твоим сыном, — приходится снова идти на кухню и наливать воду уже из фильтра. — Ничего не значит, кроме того, что мы уже пили вместе. И мне есть, где его уложить. И даже есть, во что переодеть. И, да, я крайне сомнительная личность. Спроси у самой Нико, почему она про меня не доложила. И, боже, какой же ты занудный! Неро хрипло фыркает, вслушиваясь в рокочущий насмешливый голос. Он бы вечно его слушал вот так — проваливаясь в сон, уже даже не удерживая себя на краю сознания. Но Данте не позволяет ему окончательно уснуть на диване. Сначала помогает стянуть злосчастные ботинки, а потом мягко тормошит, пока Неро не закидывает руки ему на плечи и не притягивает к себе, безошибочно прижимаясь к горячим губам. Так привычно и правильно — он уже размышлял об этом. И размышляет каждый раз, когда сам тянется за поцелуем. С самого первого ленивого утра, когда скалился в ответ на вкрадчивые мокрые касания и не чувствовал абсолютно никакого смущения. Пока Данте не начинал нарочно поддевать его колкими фразами. Но тогда приходилось целовать его, чтобы заткнуть. Прямо так — с горящими скулами и сбивающимся с ровного ритма сердцем. Лестница под ногами кажется Неро бесконечной, но Данте все еще придерживает его, возвращая в реальность, ощутимо и даже болезненно вжимая пальцы в выступающие под мышцами ребра. А потом роняет на разобранную постель, на подушку, уже успевшую остыть без своего хозяина, и садится рядом, положив широкую ладонь на полыхающий лоб. — У тебя температура, — пальцы зарываются дальше в волосы и щекотно взлохмачивают короткие мягкие прядки, колющие ближе к вискам. Неро льнет ближе и тянется губами к запястью, чтобы запятнать выпирающие вены и поймать частящий пульс. Он так радуется, что все-таки оказывается в считанных сантиметрах от Данте, о котором думал весь вечер. Всю неделю. Весь прошедший без него месяц. Все время, что был с ним знаком. Так радуется, что после наполненного переживаниями дня, почти заставившего его сорваться на горячие слезы, он получает такую необходимую нежность, привычно перехватывает руки Данте и прижимает к полыхающим щекам, сплетая пальцы и успокаиваясь только тогда, когда демон сам склоняется к нему и прикасается губами к переносице, будто всерьез задерживая дыхание. А потом всерьез намеревается уйти — поднимает голову, шутливо боднув Неро лбом, проводит пальцами по тонкой коже под скулами и встает с кровати так неожиданно, что Неро даже не удается поймать его за руку. — Данте? Не уходи, — он поворачивается на бок и буравит взглядом замершего в дверном проеме демона, с трудом фокусируясь на убегающих мыслях. Он запросто отрубится и в холодной постели, кутаясь в мягкое одеяло. Пьяный рассудок ожидает последней отмашки, чтобы провалиться в темноту. Но Данте так близко, что кажется преступлением упустить шанс еще хоть один раз уснуть в его объятьях. — Спи, я буду внизу, если станет плохо, — но Данте, в своей обычной манере, оказывается раздражающе неумолим. — Ты слишком сладко пахнешь, помнишь? Не дразни меня лишний раз, тебе и так будет весело сегодня утром. Неро сдавленно смеется и так же тихо выдыхает в подушку, прижимая к себе сбитый в комок край одеяла. — Может, я с удовольствием перестал бы так пахнуть… — в уголках глаз мягко щиплет будто бы от обиды на самого себя. Неро почему-то очень больно думать, что именно он — единственная причина того, что Данте не может контролировать себя и пытается держаться на расстоянии. Но еще больнее знать, что они оба бессильны в борьбе с собственной природой. Неро не нравится быть бессильным и безучастным, не нравится просто плыть по течению и ждать, вдруг все образумится само собой. Данте ведь именно это в нем привлекает? Упрямство и безрассудное желание непременно влезть даже в гнездовье демонов практически безоружным, если это кому-то поможет. Особенно, если это кому-то поможет. Но и ради веселья — запросто. Данте все еще привлекает в нем хоть что-то, кроме запаха? — Неро, не думай об этом. Тебе нужно постараться заснуть. —…Но тогда я перестал бы тебя интересовать, да? В воцарившейся тишине Данте роняет только один обреченный вздох. А потом обходит кровать и садится с другой стороны, проминая широкий пружинящий матрас. Неро не успевает обернуться, как его сгребают в охапку и прижимают к раскаленным грудным мышцам сильные руки. Одной Данте аккуратно подлезает под шею, помогая удобнее устроить звенящую от малейшего движения голову на холодной подушке, а второй перехватывает его запястье, не позволяя дернуться и обернуться, намертво фиксируя в одном положении. Но так комфортно прижимаясь всем телом, что Неро не возмущается. Он не помнит, что говорил секунду назад, только завороженно считает гулкие удары сердца, трепещущего чуть ниже лопаток, и щекотные выдохи, согревающие промерзшие до костей мышцы. И проваливается в черное горячее беспамятство, не вслушиваясь ни во что, кроме этого рваного ритма. — Прости меня, — Данте прижимается губами к топорщащейся косточке на самой границе съезжающей футболки, сдерживаясь, чтобы повторно не запятнать зубами скрытые тканью метки, — за все, что я сделал и что заставило тебя так думать. Прости. Тишина накрывает их плотным коконом. Данте вдыхает сладость, вновь оседающую на его подушках, в вороте футболки, на его собственных волосах, на оголенной коже, за которую неосознанно хватается мальчишка, и задыхается. Она больше не кажется ему приторной и сбивающей с ног, но намного хуже — поселяется в легких, как разрастающаяся болезнь, не позволяющая хоть на секунду забыть осевший внутри запах. Но все это — незначительная мелочь, которую можно стерпеть, не поддаться искушению, но остаться рядом с Неро, когда ему это нужно, забыв про нестерпимую жажду. Упиваться только этим дребезжащим чувством, разгоревшимся сильнее от осознания — он нужен Неро. Истощенному разговором с отцом, болезненно открытому, снова отыскавшему в глубине собственной памяти особенно острую струну и с удовольствием мазохиста вцепившемуся в нее. Вцепившемуся, потому что Данте сказал, что чувствует свою вину в том, что Неро никогда не сможет помириться со своим отцом? Или из-за сотни других причин? Какая разница, если даже после этого разговора Неро смотрит на него и зовет по имени. И именно его просит остаться рядом, не оставив в одиночестве. Какая разница, если после всех ночных переживаний он находит в себе силы волноваться о том, что думает и чувствует по отношению к нему сам Данте? Не важно, по какой причине Неро снова становится больно. Его печаль и горечь все равно растекается по артериям, прямо поверх воспаленной одержимости, легко и нежно подлезает под хлипкую маскировку, достает со дна все раны и шрамы и бережно прикасается самыми кончиками пальцев. А потом Неро всегда отгибается и обнажает перед ним собственные трещины. Будто в наказание показывает, каким он бывает хрупким. Показывает это только своему демону. И ждет ответа. И всегда дожидается. Потому что у Данте, демона, инкуба, пожирающего людей, причиняющего людям боль, вылавливающего со дна их рассудка самые постыдные, самые потаенные фантазии… У Данте никогда и ни с кем такого не было. Эта мысль растекается по телу, убаюкивающему в своих объятьях мирно сопящего мальчишку, по-прежнему затихающего только в его руках, всепоглощающим теплом. Ему так нравится быть особенным — быть особенным именно для Неро, — что эта жажда тоже перестает поддаваться контролю. *** Утро заползает под веки колкими солнечными лучами. Чья-то теплая рука вкрадчиво оглаживает плечо, мягко выдергивая из плотной пелены сна. У Неро отчаянно болит голова, но он все равно льнет ближе, желая продлить почему-то такие короткие, будто нерешительные прикосновения. Странная мысль — Данте ведь не мог случайно оказаться в их с Нико мастерской? Но забирающиеся под шею пальцы явно принадлежат ему. Или это сам Неро снова попал под его пушистое одеяло? Почему он не помнит, как именно? Неро распахивает глаза, жмурясь от тусклого дневного света, приглушенного плотными занавесками на знакомом окне, и безошибочно оборачивается, чтобы наткнуться на насмешливый взгляд, внимательно изучающий его лицо. — Доброе утро. Вернее, добрый день, — Данте помогает ему сесть и кивает на лежащие на тумбочке таблетки. — Рекомендую сначала выпить их, а потом начать думать. — Добрый, — Неро удивленно моргает, окончательно стряхивая остатки сна, и выдавливает в ладонь сразу две капсулы, надеясь хоть так избавиться от засевшего в ушах шума. — Думать о чем? — Это самое веселое, — Данте снова нагло улыбается и выжидающе вглядывается в его лицо, выражающее крайнюю степень недоумения. — Помнишь, чем ты вчера занимался? — Смутно, — признается Неро, откидываясь спиной на мягкую спинку кровати. Данте так близко, что не получается сконцентрироваться ни на одной мысли. Ладони демона теперь лежат поверх плотного пухового одеяла, почти не чувствуются на бедрах, но Неро знает, что они там, поэтому старается даже дышать тише обычного, чтобы не спугнуть непривычно сосредоточенного Данте. — Я напился и приставал к тебе? — Не больше обычного, — мурлыкает инкуб, чуть сильнее сжимая пальцы. Они договорились держаться на расстоянии. Они договорились, вот дьявол. Именно потому, что лежащий в его постели Неро сжигает все предохранительные механизмы в голове. А ведь у мальчишки спустя секунд тридцать, когда вернется подтертая алкоголем память, появятся совершенно другие проблемы, не связанные со съезжающим с катушек демоном. — Подумай еще. — Я помню, что Нико потащила меня в бар, — Неро мычит и прикрывает глаза, вспоминая танцующие на кромке бокала неоновые блики. — Мы болтали о машинах и последних годах школы, я думал об отце… — Да, мне тоже пришлось думать о нем этой ночью. Только хорошее, уверяю, — Данте не сдерживается и глухо усмехается. Неро замирает, цепляясь ногтями за подушку под ягодицами, а потом ошарашенно выдыхает и стонет сквозь зубы, пытаясь вытолкнуть свернувшуюся в груди немоту. Он позвонил своему отцу. Ночью. Пьяным. Пьяным настолько, чтобы на утро с трудом вспомнить хоть какие-то детали разговора. Да, постепенно они выплывают на поверхность, поднимая со дна одновременно паническую дрожь и странное спокойствие, почти радость. Они… поговорили? Действительно просто поговорили? Что-то выяснили и поняли? Вергилий выслушал его? — Что я ему сказал? — Неро отрывает приросшие к подушке пальцы и вцепляется в запястья Данте, придвигаясь почти вплотную, будто бы в поисках защиты от самого себя. — Почему я оказался здесь? Вергилий позвонил… Он позвонил тебе? Откуда он..? Твою мать. — Ага, — Данте поддается и бодает его лбом. Закрывает глаза и застывает каменным изваянием, позволяя Неро держаться за него и делиться сковавшим мышцы тремором. — Данте, я не помню, что сказал ему про тебя, — Неро снижает голос до надрывного шепота и облизывает вновь пересохшие губы. — Я помню, рассказал про Нико и Кредо, про женщину из фитнес-центра, помню, что взбесился, когда он… Он все это время думал, что я больше не захочу с ним говорить? — Ты и не хотел с ним говорить, разве нет? — Да, но… — Неро затихает и роняет голову на плечо Данте, не в силах больше самостоятельно держать все бушующие в ней эмоции. Он действительно не хотел говорить с Вергилием, когда каждый разговор состоял из настойчивых наставлений, комментариев по поводу его «неуместных» знакомств и друзей, просьб вернуться домой и сделать что-то важное для своей дальнейшей жизни, а не маяться дурью, пытаясь стать охотником. Тогда каждый разговор неизменно заканчивался какой-то фразой с разочарованным выдохом на конце, после которого Неро едва мог сдержаться, чтобы не послать отца ко всем чертям, и бросал трубку. А сегодня ночью они поговорили, избегая этих вечных тем. Просто поговорили! Если бы Неро не втянул в этот разговор Данте, он бы позвонил отцу, как только проснулся, чтобы только проверить, что ему это все не привиделось под полынным ядом абсента. Почему в его жизни всегда всплывают какие-то «если бы»? — Что он сказал тебе? Что ты сказал ему? — Ничего. Я спросонья принял его за клиента, уж очень обеспокоенного какими-то парковыми демонами. А когда понял, минуты три смеялся, пока искал в темноте теплую куртку, игнорируя все вопросы. — Придурок, — хмыкает Неро. В груди болезненно тянет от тревоги, потому что он снова не находит слов, чтобы хоть как-то объяснить поведение Данте отцу. — Я или он? — Данте по-прежнему веселится, только теперь кладет ладонь на холку подрагивающего Неро, запускающего горячее дыхание гулять по его ключицам, и мягко массирует, успокаивая и расслабляя. — Ты. — Почему же? По-моему, вполне адекватная, ну ладно, вполне приемлемая реакция на то, что тебе в три часа ночи звонит отец твоего любовника, который понятия не имеет, в какой любопытный разговор вы оба оказались втянуты. — Почему? Ты серьезно не понимаешь, почему? — Неро поднимает голову, болезненно проехавшись затылком по его скуле. — Мне и без того будет катастрофически сложно объяснить отцу, почему мой любовник — подозрительно похожий на него инкуб! Данте непроизвольно сглатывает и выпрямляется, не убирая ладони с шеи Неро, чтобы чересчур серьезно и вдумчиво вглядеться в его глаза. Поймать под подбородок, чтобы краснеющий мальчишка, внезапно осознавший вес собственных слов, не смел отворачиваться и прятаться. — Ты хочешь рассказать ему про меня? — Данте звучит очень недоверчиво, будто сомневается в адекватности сидящего напротив него ребенка. У Неро температура, он, возможно, бредит сейчас, но… Если он и раньше размышлял о чем-то подобном? Всерьез планировал рассказать Вергилию, который, по его описаниям, и менее провокационные проступки сына воспринимал в штыки, что он состоит в отношениях с инкубом? С одним из демонов, на которых его отец половину жизни весьма успешно охотился. — Серьезно? Верить в успех этого решения совсем не получается, но где-то очень глубоко под сердцем рождается странная дрожь. Потому что взгляд Неро больше не бегает по стене от шкафа до занавесок, а намертво фокусируется на Данте и становится совсем стальным, будто даже осуждающим его за сомнения. — Я не уверен, что смогу подобрать слова, — Неро перехватывает пальцы демона, замершие под скулой, смутно понимая, что не они мешают ему дышать, — чтобы он правильно меня понял. И уже точно не собираюсь откровенничать с ним прямо сейчас. Но я не хочу запрятать все это в шкаф, будто я тебя стыжусь. Окей? — Окей, — кивает Данте и опрокидывает этого невозможного мальчишку обратно на постель. Он целует Неро, перехватывая его запястья и вжимая в подушку, из последних сил пытаясь не сорваться, чтобы не поддеть ладонями тонкую ткань футболки и не стянуть ее к чертям. Чтобы бесконечно выцеловывать обнаженную белоснежную кожу поверх посеревших меток, пока Неро не попросит пощады или не попросит еще. Но Данте держится, изредка отрываясь от влажных губ только для того, чтобы подразнить подающегося навстречу Неро. Тому хочется вырвать руки из захвата и прижать Данте еще ближе, зарыться пальцами в мягкие волосы на затылке и больше не позволять отстраниться ни на сантиметр. И плевать на какие-то договоренности. Неро ловит себя на сладкой мысли, что хочет увидеть, как черные зрачки Данте заполыхают, будто чистый спирт, когда он потеряет контроль. Ничего неотвратимого же не произойдет? Вряд ли он начнет бояться спящего внутри Данте демона из-за одной ночи, когда они оба позволят себе не сдерживаться. Вряд ли Неро испугается боли, заволакивающего разум морока или леденящего бессилия от невозможности вырваться из цепких когтей. Вряд ли на утро посмотрит на ластящегося к нему инкуба как-то не так, вряд ли дернется прочь от разминающих ноющие мышцы рук. Но Данте не простит себя, если сделает ему по-настоящему больно. Поэтому Неро только кусается в поцелуе, брыкается и недовольно фыркает, не пытаясь в самом деле вырваться, чтобы самостоятельно оборвать самоконтроль демона. И упивается этой тягучей сдержанностью, когда Данте перестает терзать его губы и горячо выдыхает, опускаясь лбом на подушку — совсем близко, чтобы Неро сам мог повернуть голову набок и провести кончиком носа по отросшей щетине. Неро так и делает, а потом, посмеиваясь, отмахивается и отплевывается от лезущих в рот и глаза длинных прядей. Данте отпускает его запястья и снова выпрямляется, завороженно рассматривая улыбающегося и зацелованного Неро, который пахнет так сладко, когда подставляется под неторопливые ласки, тянется, чтобы ответить на каждый горячий поцелуй, скалится и жмурится, забывая дышать от стягивающей грудную клетку эйфории — от того, что после их ссоры, после их решения «сделать перерыв», ничего не меняется. И все эти чувства отражаются и множатся, будто в разбитом зеркале, клокочут в горле, обжигают язык и требуют, чтобы их выпустили, чтобы ими делились. Почему единственный — вот черт — раз, когда Данте не может и не хочет обрывать свои глубокие вдохи, ему действительно начинает не хватать воздуха? Обрывать трепетное молчание и вовсе кажется ему кощунством, но… — Может, я зря снова завожу этот разговор, — Данте встает в полный рост, усмехаясь на недовольную мину мальчишки, и вытаскивает из кармана его телефон. Неро мгновенно все понимает, — но тебе не удастся отвертеться от утреннего похмельного звонка обеспокоенному родителю. — Похмельного звонка? Сам название придумал? — Да. И оно шикарное, даже не спорь, — собственный мобильник в руках Данте кажется Неро настоящей издевкой. Он тянется, чтобы забрать его, но останавливается на полпути и с нескрываемой досадой падает обратно на подушку, пряча в холмах пуха раздраженный рык. Сердце панически колотится под ребрами, не готовое к новым потрясениям. — Дай угадаю, ты не в настроении? — Нет, — приглушенно фыркает Неро, намереваясь свернуться в кокон и провести в нем всю зиму. Или хотя бы остаток осени. — То есть, да. То есть, не начинай. Я позвоню ему, когда подействует таблетка. И когда приму душ. — Резонно, — соглашается Данте таким тоном, что даже в пьяном состоянии Неро заподозрил бы подвох. — Пойду закажу пиццу, чтобы компенсировать свой сволочизм. Рядом на подушку приземляется телефон, и Неро успевает выругаться ровно четыре раза в промежутке между началом вызова и первым гудком, после которого с той стороны мгновенно отвечают. В этот раз — не шуршанием и помехами, а вполне конкретным «ты-в-порядке-Неро?», на которое Неро вполне конкретно мычит и воет, пытаясь дрожащими руками поймать съехавший вниз аппарат. — Да, — когда наконец-таки ловит, на экране, неловко задетом пальцем, открывается какое-то приложение, но звонок не обрывается — и Неро не знает, хорошо ему от ощущения, что Данте своими руками замуровывает его в бетонном коробе наедине с отцом, или катастрофически плохо. — Да, все в порядке. Я телефон выронил, когда… когда пытался одеться, да, — Неро оправдывается так неловко, что ему самому становится стыдно. — Сделаю вид, что поверил, — но Вергилий слишком рад, что с ним все в порядке, чтобы лишний раз концентрировать внимание на неумелой лжи. — На самом деле, я еще даже с кровати не вставал, — и Неро сдается. — И не хотел тебе звонить, пока не соберусь с силами. И, скорее всего, не собрался бы до следующей пятницы. Так что скажи спасибо Данте, — он осекается, когда так спокойно произносит его имя в разговоре с отцом, прекрасно понимая, что придется дать хоть какое-то объяснение про этого «ненадежного человека», — что в этот раз я звоню тебе не пьяным. — Обязательно скажу, — заверяет Вергилий. — По сравнению с ним Нико уже не кажется мне излишне наглой, — он все-таки пропускает одно единственное замечание, но Неро хватает, чтобы нервно сжать телефон и провести влажной ладонью по лбу. — Но тебя, похоже, в людях привлекает именно эта черта. — Я не специально, — но искрящееся напряжение уходит сквозь пальцы, и Неро позволяет себе нервную усмешку, еще до конца не понимая, чего ждет от этого разговора. Вергилий признает его право самостоятельно выбирать друзей? Принимает его выбор? Неплохо для начала. — Я только надеюсь, что он не торгует какими-нибудь запрещенными веще… — Нет! — Неро даже вскакивает с кровати и свешивает ноги на холодный пол, скидывая с себя одеяло и чудом не задевая стоящий на самом краю тумбочки пустой стакан. — Он охотник! Только не в штате бюро, а… Данте работает на себя и совершенно точно не занимается такими вещами! И я не… Дьявол, я даже марихуану не пробовал! — Хорошо, если так, — Вергилий теперь тоже усмехается, видимо, доверяя словам своего сына. И все-таки пытаясь узнать хоть что-то про его нового «друга». — Тяжело прокормить себя охотой. Наверное, он неплохо знает свое ремесло, если ему это удается. В наше время из бюро таких просто так не отпускали. — Тебя отпустили, — Неро отчаянно хочет перевести тему, чтобы раньше времени не произнести фразу «Данте не возьмут в бюро, потому что он полукровка, что точно-не-характеризует-его-как-плохого-человека». Но новую тему он выбирает крайне неудачно. — Я настоял на своем, — Вергилий на мгновение возвращает себе маску строгого отца, но быстро смягчается. — Сейчас это уже не важно. Я совру, если скажу, что доволен твоим выбором профессии. Особенно, если учесть, что я прекрасно осведомлен, какую опасность навлекают на себя охотники, каждый день встречаясь лицом к лицу с демонами… — Не все демоны опасны, — режет Неро, не успевая поймать себя за язык. Это неверная фраза, в корне неверная. Опасны абсолютно все демоны, все полудемоны и даже те, в ком клокочет всего пара капель «дикой» крови. И Неро-охотник знает это на отлично, но Неро, периодически засыпающий и просыпающийся в объятьях инкуба, готов отстаивать честь и поразительный самоконтроль Данте до последнего. Вергилий замолкает в трубке и, кажется, делает для себя какие-то выводы. Неро даже думает — он обо всем догадывается. Догадывается, что Данте не совсем человек, но позволяет сыну пока что остаться при своих секретах. Потому что он и без того ходит по тонкому льду, когда пытается выразить собственное мнение о его жизни, которую тот каждый день подвергает огромному риску. — Но именно охотникам приходится встречаться с самыми опасными из них, — Вергилий обрывает дальнейшие реплики уже готовящегося объяснять сорвавшуюся с языка поправку Неро, чтобы только быстрее облачить мысли в слова. — Дослушай меня, хорошо? Я никогда не перестану надеяться, что ты однажды сделаешь выбор в пользу чего-то более стабильного или хотя бы менее… смертоносного. Но я все равно горжусь, что ты не отступаешь перед трудностями и взрастил в себе идеалы, ради которых хочешь сражаться. Может быть, я ошибался, когда требовал, чтобы ты отступился от своих стремлений. По крайней мере, результат того явно не стоил. — Вау, — Неро усмехается и падает обратно на постель, накрываясь одеялом с головой, чтобы хоть немного унять жжение в переносице. Он вспоминает, что почти сорвался на слезы тогда, в парке, во время первого разговора. И еще вспоминает — почему. Неро никогда не думал, что услышит такие слова от Вергилия, наоборот, всегда считал, что его отец придерживается совершенно иного мнения и уж точно не находит в нем ни единого повода для гордости. — Знаешь, если бы между нами не было трех часовых поясов, я бы тебя сейчас даже обнял! — но Неро пока что держится, не закрепляя привычку рыдать в спальне Данте. — Ты можешь, например, на следующих выходных сесть в самолет и… — голос Вергилия становится еще мягче, и в глазах Неро становится совсем мутно. Данте не придется компенсировать свой сволочизм после этого разговора, ему придется терпеть бесконечную благодарность Неро, очень тесно граничащую с домогательством. — Я бы очень хотел убедиться, что ты до сих пор не набил татуировку на лице или не сделал с собой еще какую-нибудь глупость. — Татуировки на лице — слишком глупо даже для меня, — под одеялом становится все труднее дышать, зато тепло в груди чувствуется острее. Неро не показывался отцу полтора года. — Но мне есть, что рассказать тебе… не по телефону. Он только сейчас действительно начинает скучать по своей старой комнате с вечно открывающимся шкафом, из которого норовила вылезти сваленная комом одежда, по длинному столу в гостиной на первом этаже, за которым Вергилий обычно сидел с кем-то из акционеров, по дивану в его кабинете прямо напротив рабочего стола. Неро еще помнит, как отец нервно стучал ручкой по лакированной столешнице и подбирал слова в тот последний вечер, который вполне мог закончиться легким опьянением от пузырящегося шампанского и сносным разговором двух не чужих друг для друга людей, а закончился его побегом из дома. Закономерным, оправданным и желанным, но почти оборвавшим и без того хрупкие семейные узы между ними. — Тогда позвони ближе к пятнице, если не появится других планов. Я оплачу билеты. И не забудь узнать у своей подруги, в какой больнице лежит ее отец. — Хорошо, позвоню, — Неро не плачет, только смахивает с ресниц соленую влагу и едва контролирует мышечные спазмы, шумным дыханием выдавая свои эмоции с потрохами. — Неро? — Вергилий своим спокойствием мог бы поделиться со всеми штатами, но сейчас ему и самому едва хватает. — Что? — Нет, ничего. Не важно. Буду ждать звонка. — Знаешь, я тоже скучал, — Неро последний раз усмехается в трубку и обрывает вызов. Тишина в комнате теперь кажется ему непривычно плотной и давящей на виски. Неро пытается сказать что-то вслух, прошептать или хотя бы шумно вздохнуть, чтобы разрезать ее и доказать самому себе, что все происходящее здесь и сейчас — не сон, не галлюцинация под влиянием абсента, что все не рассыпется в пыль, когда он откинет одеяло и наберет в грудь чистого отрезвляющего воздуха. Хочется открыть окно, чтобы впустить в помещение запах первых заморозков, но Неро решается только сползти на пол и привалиться затылком к матрасу, все еще прижимая к себе соскользнувшее следом одеяло. С первого этажа доносятся едва различимые голоса — привозят пиццу, а ни капельки не стыдящийся своего проступка Данте оплачивает заказ и выгружает картонные коробки на низкий журнальный столик у дивана, предполагая, что Неро, подозрительно притихший, сейчас приведет свои мысли в порядок и спустится на поздний завтрак. Но Неро требуется разобраться не со сбитыми в кучу мыслями, а с бушующими эмоциями, которые все это время были задвинуты на второй план, прикрыты тяжелым занавесом из постоянно наваливающихся событий. А теперь, когда Неро останавливается в тишине и позволяет себе чувствовать, а не думать, они поднимаются по грудине, пересчитывая ребра и стягивая глотку удушающим тремором. И если раньше наружу всегда выбивалась тянущая боль и горечь, терпеть которую Неро давно научился, то сейчас нёбо щекочет что-то совершенно иное, незнакомое, сладкое и не поддающееся контролю разума. Из понятного — он так счастлив, что больше никогда не замрет посреди комнаты с телефоном в руках, поджимая губы и отчаянно боясь набрать номер отца, ожидая вновь услышать в его голосе то разочарование, что всегда застревало поперек горла ледяным штырем. Неро так благодарен, что Данте опять вытолкнул его из склепа собственных переживаний, заставил разобраться со всем здесь и сейчас, а не тянуть время, надеясь, что никогда не станет поздно. Благодарен. Это так смешно, что Данте повторил именно тот поступок, за который Неро зацепился, когда Кредо спрашивал, почему он так легко и без лишних терзаний позволил себе привязаться к инкубу, почему закрыл глаза на его сходство с Вергилием, на его демоническую природу, на весь сволочизм его характера. Потому что Данте помог ему побороть почти панический страх — разочаровать людей, на которых Неро старался равняться. Потому что показал, как это легко — просто позволить себе слушать других, не делать выводы раньше времени, не оправдываться и не терзать себя понапрасну. Так легко и безболезненно, что Неро привык чувствовать рядом с Данте только теплое спокойствие и уверенность. И испепеляющую благодарность за то, что так вообще бывает. Неро тлеет изнутри, но совершенно не противится этому жару — он хочет гореть еще целую вечность, каждый раз заново сжимая футболку поверх сладко ноющего сердца. Сгорать каждый раз, когда Данте делает что-то паршивое и провокационное, смеется над его промахами, а потом ласково гладит под скулой и мурлыкает на ухо — «все это не важно, на самом деле ты все делаешь как надо, не накручивай себя. Не думай об этом. Думай обо мне». Или выдергивает из тяжелых мыслей мокрыми поцелуями, спускающимися по шейным позвонкам под ворот футболки, заставляя прогибаться и жаться еще ближе, настойчиво требуя новых касаний. И отстраняется, ехидно посмеиваясь и щекотно раздразнивая и без того распаленного Неро, не способного с этого самого момента думать ни о чем другом, кроме подлезающих на внутреннюю сторону бедер ладоней, оглаживающих тонкую чувствительную кожу. Неро каждый раз думает — Данте специально его подстегивает. Да и не только его — других охотников, своих знакомых и друзей, наполовину разумных демонов, с которыми грызется в темной подворотне за собственную жизнь. Только всех хоть капельку адекватных существ это поведение выводит из себя, злит или, самое меньшее, здорово нервирует. А Неро — окруженный поломанными людьми, не умеющими говорить друг с другом, не умеющими не одергивать себя от проявления чувств, не привыкший получать от кого-то нормальные, понятные, легко читаемые отклики — чувствует, что пропадает с концами из-за внезапно разгорающегося осознания. Он любит Данте. И он единственный на всем чертовом свете, кто умудрился кропотливо выделить в терзающем его инкубе самого Данте и влюбиться в самые паршивые черты его характера. Неро, наверное, умрет, если прямо сейчас спустится вниз и посмотрит в привычно прищуренные в насмешке глаза, а Данте действительно задохнется от клокочущих под ребрами мальчишки чувств.