Гранатовое вино

Неро на негнущихся ногах выходит из спальни и опирается рукой на лестничные перила, пытаясь найти в себе силы спуститься вниз и вести себя, как ни в чем ни бывало, ни единым жестом не выдав, как свихнувшееся сердце колотится в груди, выталкивая такой необходимый воздух из тесных легких. Данте разгадает причину разливающейся под ребрами сладости без особых усилий. Должен же разгадать? То есть, инкубы определенно великолепно считывают людские желания и эмоции — с переменным успехом и долей бракованных копий чужих отцов, но считывают. А сможет ли Данте, за всю свою жизнь никогда не встречавшийся с подобными чувствами, направленными только на него, отличить простую и банальную, как виски-кола, радость Неро из-за примирения с отцом от сладкой паники внезапного осознания. Сможет ли Данте так легко прочитать в спрятанном от него взгляде почти мальчишескую влюбленность, за которую Неро действительно будто бы стыдно. Во всяком случае, стыд так легко перепутать с предвкушением, потому что уши горят точно так же, и взгляд бегает от картонных коробок с пиццей на журнальном столике до сползающего со спинки дивана покрывала — но всегда возвращается, чтобы зацепиться за знакомую спину. Данте копается в холодильнике, присев на корточки, и завязанные в хвост волосы невесомо щекочут один единственный выступающий из-под футболки позвонок. Неро хочется прижаться губами и согреть дыханием белеющую косточку — и ему действительно стыдно за это желание. Кажется, что именно стыдно. Но это не мешает ему подкрасться вплотную — под босыми ногами скрипит паркет, но Данте только усмехается, не оборачиваясь и позволяя мальчишке застать его врасплох — положить ладони на упругие плечи и склониться совсем низко, уткнувшись носом в короткие пушистые волосы на холке, а дрожащими губами все-таки коснуться шеи. Совсем невесомо. Данте прикрывает глаза и шумно выдыхает, склоняя подбородок чуть ниже — к груди, — чтобы Неро беспрепятственно целовал теплую чувствительную кожу. — Судя по запаху, теперь у тебя все хорошо, — ни черта Данте не считывает. Наверное, очень сильно отвлекают мокрые метки на холке, по которым вместе с дрожью гуляет чужое заполошное дыхание. Неро не выдерживает звенящего напряжения и кусается — безболезненно цепляет зубами кожу у самой кромки волос и почти стонет от собственной смелости и покорности демона, который второй раз за этот короткий день замирает каменным изваянием, околдованным колкой сладостью, облепившей легкие изнутри. И чем-то еще. Прохладным и искрящимся, чем-то, что уже не первый раз проскальзывает в сбивающем с ног запахе в моменты такой тихой близости, но только сейчас выбивается на первый план. Буквально обездвиживая демона, жадно вдыхающего наэлектризованный воздух в пустой попытке насытиться, не притрагиваясь к человеку, который безвозмездно дарит ему новое искушение. — Неро, — Данте предостерегающе рычит и поворачивает голову. — Что? Я уже не имею права хоть как-то отблагодарить тебя? — Неро не отступает ни на дюйм, только окончательно опускается на пол и притирается к широкой спине, самым действенным методом оторвав демона от такого интересного холодильника. — О, так это тот случай, когда ты не планируешь нарываться, но как-то само выходит? — Нет, не совсем. Я просто хочу сделать именно то, что ты обычно называешь словом «нарваться», — ему немного обидно, что Данте не замечает, как у него тянет в груди, что хочется смеяться и, совсем немного, да, провоцировать демона, чтобы получить хоть что-то в ответ. Потому что глупо, наверное, ожидать тех же чувств от инкуба. Глупо и болезненно. — Что именно? Спроецировать на меня ту нежность, что ты хочешь принести своему отцу после его извинений? Он ведь был хорошим папочкой и извинился перед своим сыном, да? — Данте с успехом подбрасывает дров в ту часть, которая «болезненно». — Да, он извинился. Точнее, для меня это прозвучало, как извинение, — Неро обвивает его руками, прижимает к себе еще ближе, вцепляясь в ткань футболки и натягивая ее до угрожающего треска. — Но, знаешь, вот это, — и все-таки запускает свои щадящие человеческие зубы в сгиб шеи, прикусывая натянутую мышцу. И так же быстро отпускает, не дав Данте даже возможности откинуть голову и поддаться или дернуться и отпрянуть, — вот это — было только для тебя. Неро разжимает пальцы, отодвигается, отползая на целый метр, и только потом встает на ноги, пошатываясь от резкой смены позиции — голова все еще недовольно гудит после выпитого этой ночью алкоголя. И разрывается от мечущихся мыслей, которые едва удается удержать за чертой, после которой Неро обязательно начнет их обдумывать. Данте прикасается к оставленной на самом видном месте метке и усмехается. Он чувствует, что упускает что-то важное, но сладкий запах — ярче обычного, потому что Неро, наверное, злится на него из-за звонка отцу — по-прежнему стоит перед глазами плотной стеной, разгоняя все догадки. И от него не получается скрыться, даже когда Неро сбегает в душ, прихватив чистое полотенце, чтобы точно не оставить в шкафу демона ни единой вещи, не напоминающей о нем. Хочется подняться следом за мальчишкой, привалиться плечом к хлипкой двери, слегка поднять ее за разболтанную ручку и мягко щелкнуть хлипким замком, который давно стоило заменить хотя бы ради призрачной возможности уберечь Неро от самого себя. Но должно же быть хоть какое-то объяснение, почему у Данте так едет крыша именно рядом с этим человеком, и именно сегодня — в особенности? Но раздробленные мысли все время скатываются к крепким запястьям, опоясанным кожаными ремнями, раздвинутым коленям с выступающими венами под самыми чашечками, под которыми проведешь языком — и Неро раскроется сильнее, подастся вперед. Ближе и жарче. Если дразнить его достаточно долго именно так, как ему нравится, как им обоим нравится, очень скоро начнет протяжно стонать, пытаясь сложить из рваных вздохов имя своего мучителя. Данте. Данте. Данте распахивает входную дверь и почти падает на ледяные каменные ступени, запоздало вспоминая, что осенний ветер сковывает лужи первым тонким льдом, и выходить на улицу в одной футболке по меньшей мере глупо. Но обмен оказывается вполне равноценным — морозный иней замещает расцветающее в груди помешательство, хоть и не выкорчевывает его окончательно. Данте знает — стоит только ему вернуться в помещение, буквально пропитанное этим пьянящим сиропом, будто бисквитное пирожное, залитое сладким загущенным ромом, и видения выгибающегося под ним Неро снова завладеют разумом. Но не возвращаться вовсе — не вариант. Нужно хотя бы сообщить Неро, что рассказы про страшных и опасных инкубов, теряющих контроль в присутствии своих соблазнов, — не страшилки старых охотников. Неро ведь поймет и не станет проверять на прочность его последние нервные клетки? Дрожащий и покладистый Неро, сжимающий его член внутри, так легко впускающий его еще глубже, распахивающий искусанные губы на хриплом вдохе и беспомощно цепляющийся пальцами за скомканное одеяло под влажными бедрами. Ничего не подозревающий Неро, слишком погруженный в свои мысли, ежится от холода, заползшего через открытую дверь, когда выходит из ванной. Полностью одетый, в футболке Данте, липнущей к влажной коже, с мокрыми волосами, с которых по шее стекают щекотные капельки воды. Он пытается стереть их свисающим с плеч полотенцем, но довольно быстро сдается и падает на диван, подцепляя из картонной коробки уже порядком остывший треугольник пиццы. Неро решает — невозможно одновременно есть и переживать из-за болезненной влюбленности в демона похоти, который почему-то прямо сейчас заваливается в собственную квартиру с улицы и окидывает его таким взглядом, что по затылку проходят неприятные мурашки. — Все в порядке? — голос подрагивает, но Неро случайно переводит взгляд от черных глаз Данте на его шею с красующимся следом зубов и неосознанно прикусывает губу. Ни черта не в порядке, и он не настолько слеп и глуп от своих эмоциональных переживаний, чтобы не понять, почему. — Нет, — Данте только подтверждает его подозрения, когда медленно обходит журнальный столик и нависает над мальчишкой, коленом упираясь между разведенных ног. — Тебе лучше уйти, — и намертво пригвождает его к спинке дивана, упираясь раскаленными, по ощущениям, ладонями в плечи, сминая собственную футболку, ни черта не скрывающую искусанные ключицы. Неро уже собирается издевательски сообщить демону, что тот совсем не способствует его побегу, но утопает в лихорадочно полыхающих зрачках. Это определенно не морок, потому что Данте размыкает губы не для того, чтобы проскользнуть в рассудок шелестящим лишающим воли шепотом, а для того, чтобы склониться к самому лицу и влажно провести раздвоенным — раньше ему требовалось больше времени, чтобы перестать контролировать свою демоническую сущность — языком от виска вниз по линии челюсти. Неро сглатывает и рефлекторно запрокидывает голову, совершенно не прислушиваясь к мелькающей на границе сознания тревоге. Рассыпающиеся по плечам мурашки с успехом заглушают все доводы разума. — Неро, — демон рокочет под самым ухом, упирается гибким языком под скулу, проминая мягкую натянутую кожу и жадно слизывая с нее проступившую сладость, согревая шумным дыханием, от которого в пояснице ноет и тянет, заставляя прогибаться навстречу и тереться о подставленное колено. — Я не смогу остановиться сам, — раскаленная ладонь соскальзывает с плеча на позвоночник и останавливается ровно там, где томление разгорается ярче всего. И вжимается, скользит, мнет и щекочет, пока Неро задыхается и мечется, не зная, куда толкнуться, чтобы Данте точно не останавливался. — Неро, я не смогу остановиться. Если начну, не смогу остановиться, даже если будешь умолять, даже когда станет совсем плохо. Даже когда станет совсем поздно. — Да черт побери, — Неро злобно рычит, заранее скучая по ощущению обнаженного тела, так близко прижатого к его собственной полыхающей коже, что… И сбрасывает больше не удерживающего его демона на крепкие диванные валики, выбивая из зараженных легких весь воздух. Грудная клетка расправляется по новой, добровольно впуская в себя драгоценную отраву, но Данте остается лежать, только упираясь пятками под бедра недовольно ворчащего мальчишки. Возбужденного и распаленного, как трескучая бензиновая зажигалка, случайно облитая горючим, которой не дали высохнуть перед тем, как щелкнуть кремнем и спалить все вокруг. — Спасибо, — Данте находится не сразу — сначала промаргивается и заново привыкает к плывущему от голода зрению, а только потом тянется к окончательно остывшей и задеревеневшей пицце. — Засунь свое спасибо… — у Неро привести дыхание в порядок и вовсе не получается. Плотные джинсы неприятно давят между ног, а губы жжет фантомным несостоявшимся поцелуем. — Давай сюда, подогрею, — он подхватывает с низкого стола картонную коробку с отпечатанным промокшим кругом и уходит на кухню, чтобы свалить пиццу на плоскую тарелку и запихнуть в микроволновку на бесконечно длинные минуты гудящего молчания. — Я что-нибудь придумаю, — оптимистично начинает Данте, — наверное, — и тихо усмехается, когда поднимает голову и оценивает крайне обиженного сложившейся ситуацией ребенка. — А пока придется тебе справляться своими силами. И на своей кровати. — Не смешно. — У тебя такая недовольная мордашка, будто я у тебя конфету отбираю, а не пытаюсь, хоть и весьма криво, избавить от перспективы сдохнуть от истощения в руках демона. Неро закрывает лицо руками и тихо воет. Под сердцем размеренно печет, мешая дыханию. И, да, он благодарен Данте. Он до чертиков благодарен — за заботу, за сдержанность, за набранный не его рукой номер отца этим утром, даже за надрывную ссору тем вечером, после которой слепящее осознание, что Данте не все равно, накрыло с головой и сдавило легкие, постепенно разматывая тугой клубок собственных чувств. Но. Неро недостаточно. Он чувствует, что ему никогда больше не будет достаточно Данте, его внимания, его касаний, его насмешливого рокочущего голоса, оседающего горячей испариной на коже. И теперь он не имеет права хоть что-нибудь требовать от Данте, не имеет права присвоить себе каждый жадный вдох, каждый тихий вечер перед мерцающим экраном телевизора. Потому что Неро больше не может отдавать в качестве разменной монеты свои хриплые стоны. Потому что им обоим станет только хуже. Жадностью должен страдать кто-то один? Неро кажется, когда Данте сбежит от него из-за неудовлетворенного голода или из-за боязни окончательно потерять тщательно оберегаемую человеческую половину крови, их отношения наконец-то придут к этой формуле. Только страдать будет он сам, потому что отыскал в себе достаточно глупости, чтобы влюбиться в демона. Только влюбился Неро не в демона. Микроволновка звонко щелкает и мигает истекшим таймером, когда на сгорбленную спину Неро опускаются тяжелые руки — зеркально, точно так же, как сделал это он сам, кажется, сотню пережитых эмоций назад. Он вздрагивает, но сразу же расслабляется, когда следом на шею спадают длинные пряди, выбившиеся из хвоста — от удара об диван, наверное, — а ладони соскальзывают с плеч на локти, невесомо оглаживая напряженные мышцы. — О чем бы ты сейчас ни думал, остановись, — Данте позволяет себе ровно один короткий поцелуй на открытой коже, наверное, ни черта не значащий в сравнении с оставленной на его собственной шее меткой, и отстраняется. — Я что-нибудь придумаю, потому что не хочу тебя потерять, — он не оборачивается на задыхающегося от этой фразы Неро, только поддевает разогретую тарелку и возвращается с ней на диван, укладываясь так, чтобы оставалось место для одного неугомонного мальчишки. — И о чем ты думаешь, когда такое говоришь? — Неро качает головой, яростно краснеет, но все-таки устраивается рядом, почему-то мгновенно успокаиваясь в непосредственной близости от одержимого им демона. — Ровно о том, о чем говорю. Смущает, ребенок? Неро притирается затылком о спинку дивана и закрывает глаза. После таких слов ему хочется только прижаться к губам Данте, чтобы он наконец-то заткнулся, и самому забыть обо всем. И именно сейчас это нельзя сделать? Вот черт. — Да, смущает. *** Оправдаться перед Нико, какого черта ее лучший друг и идеальный сосед всю ночь не появлялся дома и половину светового дня не отвечал на сообщения, оказывается той еще задачкой. Неро делает пометку лишний раз не нервировать и без того потрепанную навалившимися событиями подругу и остаток вечера проводит в гараже под симпатичной легковушкой с выкрашенным в серебристый металлик кузовом. Чистой и аккуратной, не тронутой ни ржавчиной, ни въевшейся в стыки между железными элементами грязью. Сначала Неро решает, что новой знакомой Нико так понравилось у них в мастерской, что она решила поделиться счастьем и заботой со своим средством передвижения, но затемно за машиной возвращается хозяин с идеально выглаженным галстуком в синих ромбиках, и предположение рассыпается под недовольным взглядом пересчитывающей выручку девушки. — Что? — она закидывает ноги на стол и сонно зевает. Неро готов спорить, только ради того, чтобы показать, как она относится к скучным расспросам о своей личной жизни. Зато обожает выпытывать у него подробности его веселого, черт побери, романа. Неро раздумывает ровно минуту, лишний раз прокручивая в голове, как Данте щелкнул его по носу вместо поцелуя на прощание, и решает, что игра стоит свеч. — Ты хотя бы сохранила ее номер? — М-м, — тянет Нико, уже прикидывая, что спросит у Неро в ответ. — У нас ничего не было. — Потрясающе, — Неро стирает с лица проступивший пот, смешанный с налипшей пылью и машинным маслом, и только потом внимательно вглядывается в непроницаемо веселое лицо подруги. — Твоя милая избранница в последний момент вспомнила, что она не по девушкам? — Ты помнишь, как она выглядела? — Я даже не помню, что пил. Нико закатывает глаза, а потом вдруг становится совсем серьезной, будто ее с размаху прикладывают чем-то по затылку или позади Неро кто-то вылезает из стены. Очень натурально, Неро даже оглядывается, чтобы это проверить, но вылитая из бетона ровная стена остается такой же непроходимой, как и сами обитатели мастерской. — Я соврала, когда сказала, что она не суккуб, — Нико отводит взгляд и вздыхает совершенно не притворно. — И я могла бы не признаваться в этом, черт побери! Ты же ничего не помнишь, значит, тебе должно быть все равно… — Ты признаешься, потому что знаешь, что мне не будет. — Мало у тебя своих проблем? — Достаточно, если честно. Но я ничего не могу сделать, поэтому хочу отвлечься на чужие, — они могут пререкаться так целую вечность, и Неро соврет, если скажет, что его это будет раздражать. Упрямство Нико так удивительно правильно гармонирует с его собственным, что споры редко заканчиваются печально или болезненно. Иногда они вовсе не заканчиваются, но тогда каждый просто остается при своем мнении в собственном личном пространстве. Так Неро всегда будет считать, что обязан подруге за помощь и за то, что она вообще существует на этом чертовом свете, а Нико всегда будет открещиваться от попыток вернуть ей этот долг. Потому что — хей, не надо возводить в подвиг стремление помочь другу! — Окей, ты выиграл, но тебе же хуже, — Нико фыркает и убирает свою грязную обувь со стола. Настает очередь Неро закатывать глаза. Он достает с этажерки позабытую пачку чипсов и усаживается на второй стул, почему-то шатающийся больше всех прочих. — Удиви меня, — делиться с подругой добытым провиантом он не намерен. В мастерской еще с прошлого утра нет ни одной чистой тарелки, и надо ценить еду, которая не заставляет подростков вставать за раковину. — Если сможешь, я перемою всю посуду. — Ты и так завтра сдашься и сделаешь это. — Может быть, если не уйду обедать к Кирие. Она, в отличии от тебя, всегда меня накормит. — Хей, Я пожарила яичницу вчера! — на секунду Неро верит ее показушной обиде, потому что Нико едва-едва поджимает губы перед тем, как расплыться в улыбке. — Ты соскакиваешь с темы. — А ты игнорируешь мой посильный вклад в нашу совместную жизнь. И на этого мужчину я потратила свои лучше годы! — Ты не морская свинка, можешь позволить себе бездарно потратить полтора года. Они переглядываются и синхронно срываются на громкий хохот. Неро едва ли не слетает с угрожающе раскачивающегося стула, когда хватается за живот и одновременно пытается утереть слезящиеся глаза. Кажется, изначально предполагалось, что он разведет Нико на откровенный разговор и под шумок спросит про больницу, в которой лежит ее отец, а не доведет ее до истеричных всхлипываний. Пусть и от смеха. Наверное, им обоим просто нужно хорошенько посмеяться перед тем, как перейти к чему-то серьезному. Если у них хватит запала лишний раз откровенничать друг перед другом после всего произошедшего за последние дни. — Итак, — но Нико сама распахивает губы и переводит дыхание. Она варится слишком долго в собственном соку и теперь хочет поделиться мыслями с Неро. Может быть, если не станет легче, они хотя бы вместе посмеются в конце. — Пока ты весело и задорно страдал по своему демону эти четыре месяца, мне было не с кем ходить по барам… — Не ври, ты несколько раз ходила с нами. — Это было ужасно! — хохочет Нико, вспоминая, как громогласный Данте, опрокинувший в себя цепочку из семи горящих шотов, облапывает такого же пьяного, но все равно краснеющего до кончиков ушей Неро прямо у барной стойки, совершенно не стесняясь толпящихся тут же людей. Распугивая всех потенциальных жертв самой Нико! — Это было ужасно, — нисколько не отрицает Неро, заливаясь жаром по старой памяти. — Но ты не об этом. — Мне было не с кем ходить по барам, — Нико остается недовольна, что ее вообще заставляют расставаться со своими тайнами, но все-таки продолжает, — и я каждые выходные проводила на диване с чашкой персикового чая. В квартире Кирие. Вместе с Кирие. Неро требуется больше десяти секунд, чтобы смысл признания переварился в гудящей голове и принял хоть какую-то форму. Напрасно он думал, что страдать от неразделенных чувств он будет в полном одиночестве. — Хорошие девочки никогда не были в твоем вкусе, разве нет? — Кирие не хорошая, она — просто лучшая, — со знанием дела заключает Нико и почти отчаянно цепляется взглядом за когда-то оказавшегося в такой же ситуации друга. Неро, конечно, прекрасно ее понимает. Он тоже каждый раз невольно прирастает к прозрачным глазам цвета темного тягучего меда и теплой улыбке. Только теперь, достаточно переболев этой невинной нежностью, не путает ее с влюбленностью. Влюбленность на проверку оказывается совершенно иной. Бьющей под дых и оставляющей Неро один на один со странной смесью битого стекла и сахарной ваты под ребрами. Но такой, что за нее хочется уцепиться. Даже зная, что демон вряд ли полюбит в ответ. Неро снова спотыкается на этой мысли, потому что Данте — не демон. Он самый лучший человек, в которого только можно было провалиться на этом блядском свете. И он может дорожить Неро не только из-за возможности легко и приятно утолить свой голод, вцепившись когтями клыками в предоставленную только ему плоть. Просто Неро не может додуматься до прочих причин, о которых бесконечно нахваливающий его Данте предпочитает умалчивать, чтобы оставить это теплое томление только для себя, чтобы не спугнуть его неловкими словами или действиями. Чтобы в конце не оказаться просто привязавшимся глупцом, впервые в жизни почувствовавшим, что может что-то значить для другого человека, и решившим присвоить этого человека себе из-за каких-то неверных выводов. Данте и на самом деле делает очень много неверных выводов. Только Неро об этом не знает. У него снова появляются причины набить голову другими размышлениями. — Даже не знаю, посочувствовать тебе, помочь или набить морду. Как-никак, девушка, которая чаще всех моих знакомых вместе взятых разбивает чьи-то сердца, подбивает клинья под мою сестренку, — Неро усмехается, смаргивая оцепенение, и поднимает взгляд на хмурящуюся подругу, которая определенно не считает, что хоть одно разбитое ей сердце стало таковым без веских причин. — Я не хочу «подбивать клинья» под Кирие, — но говорит она совершенно другое. — Я знаю, что мне ничего не светит, и это даже хорошо, потому что я не готова к годам воздержания, — Нико невесело фыркает и чуть действительно не получает по лбу грязными перчатками, подвернувшимися Неро под руку. — Просто хотела поделиться. На случай, если ты вспомнишь, что суккуб из бара мимикрировала не под «кого-то знакомого», а под твою бывшую девушку. Ну, и мне стало легче. То есть, теперь мне есть, кому фанатично шептать на ухо, что «чувак-ты-видел-какие-у-нее-косточки-на-щиколотке?» Ты, кстати, видел? — Нет, — вот теперь Неро улыбается слишком снисходительно, так что перчатки прицельно летят уже ему в лицо. Он не уворачивается, потому что перед глазами встают белоснежные позвонки Данте, уходящие вниз под вырез футболки. Это у него от демонического отца, честное слово! И Неро уже настолько чокнулся, что в Данте его начинает возбуждать даже выпирающий звериный хребет. — Разве ты не должна концентрироваться на чем-то более… не знаю, возвышенном, раз уж говоришь о влюбленности? — конечно же, Неро пытается оправдаться. И еще немного — хоть что-то прояснить для себя. — Я и не говорила о влюбленности, — Нико злорадно лыбится, готовясь ловить перчатку. — Я только сказала, что очень много времени проводила с твоей ненаглядной Кирие в последние месяцы! Остальное — твои болезни. — Завались, — Неро чувствует, что его припирают к стене, и предсказуемо теряет весь запал колкостей. — Все слишком сложно, — как паршиво это звучит, черт побери! Еще ведь совсем недавно все было так спокойно и плавно, будто они с Данте — это звучит еще хуже — действительно нашли друг друга. — Как скажешь, принцесса, — Нико поднимается со стула и отходит к двери на второй этаж, только у самой лестницы оборачиваясь на своего непутевого товарища. — Я действительно не имела в виду влюбленность. Скорее, это то эгоистичное чувство, когда ты смотришь на потрясающего во всех смыслах человека и думаешь — хей, если такая хорошая девчонка влюбится в меня, это будет значить, что я тоже хорошая, да? Просто по определению! Но потом я вспоминаю, что во мне больше вещей, с которыми надо смиряться, чем тех, за которые можно втрескаться по уши, и… В общем, оставим Кирие кому-то более совершенному. Неро открывает рот, чтобы сказать хоть что-то, но только выдыхает в пустоту. За опущенной гаражной дверью с металлическим ревом проносится чей-то байк, скользящий шипованой резиной по замерзшим лужам. Уличный шум вплавляется в виски, прямо поверх дребезжащих мыслей. Нужно было спросить про больницу, а не заново падать в болезненную меланхолию. Но вышло, как вышло. Неро ощущает себя пустой оболочкой, не способной даже переживать и формулировать мысли в стройные цепочки слов, только шуршать на границе сознания целлофановой упаковкой промокших чипсов. На втором этаже тщательно подсчитавшая денежные потери Нико уже набирает номер доставки пиццы и выуживает из холодильника выдохшуюся газировку, а Неро так и остается сидеть на раскачивающемся стуле, облокотившись на холодную столешницу и отстукивая по слезающей краске ритм собственного сбитого сердцебиения. Он думает /он все-таки начинает думать/ — Нико будет проще. Конечно, если она когда-нибудь сообщит Кирие, что у той просто потрясающие лодыжки. Потому что Кирие наверняка уже разгадала свою подругу и отвела для нее какое-то место в собственном громадном сердце. Кирие — умная девочка, умнее своего брата, умнее обоих своих братьев, чего уж там. Она каким-то невообразимым образом считывает с человеческого сердца то, что сами люди прочесть не могут. Только Неро это уже не поможет. Ему не становится легче на душе или хотя бы проще, когда он разбирается с тем, что на самом деле чувствует к Данте. Какая разница, какими словами обозвать их странную привязанность, если на данный момент инкуб держит свой соблазн на расстоянии вытянутой руки и даже не позволяет себе целовать Неро на прощание. Кто знает, когда они в следующий раз сорвутся и встретятся? Данте мог хотя бы один раз… Неро чувствует себя незаслуженно обделенным, но прекрасно понимает — он чувствовал бы то же самое в любом случае. Ему было бы мало простого поцелуя, простых объятий. Мало даже целого вороха жадных горячих касаний, бесконечно повторяющихся целую ночь. Мало полыхающих на дне черных зрачков огней, скользящих по телу вслед за взглядом, мало хриплого шепота, срывающегося на низкие рокочущие стоны. Пальцы сами собой нащупывают в кармане почти разряженный телефон и заученным наизусть движением набирают номер Данте, потому что внезапно потребность услышать его голос становится просто невыносимой. Данте не отвечает ни сегодня, ни завтра, ни в понедельник, насмерть замороженный и присыпанный первым острым снегом поверх скользких луж. *** С попытки дозвониться до Данте начинается и вторник. Неро почти не чувствует себя назойливой мухой, когда с огромным трудом разлепляет веки под истошное завывание будильника и первым делом прикладывает телефон к уху, даже не вылезая из-под одеяла, чтобы вдоволь наслушаться еще и размеренных гудков, по-прежнему вколачивающих длинные гвозди под череп. Данте закономерно не отвечает, поступая максимально паршиво по отношению к разболтанным нервам мальчишки, и Неро борется с желанием пробить бесполезным аппаратом хлипкую перегородку между комнатой и кухней. Отложенный будильник звенит повторно, и со стороны второго дивана начинает доноситься приглушенная, но вполне отчетливая многоуровневая ругань. Неро понятливо отключает уведомления и сползает с кровати в ванную, чтобы очень долго и очень вдумчиво пялиться в зеркало и заранее ненавидеть этот день. — Неро, твою мать, запихни свой мобильник себе в… — Я не виноват, это не будильник, — Неро не успевает задуматься о том, что Данте мог бы поиметь совесть чем-то другим, отличным от того, чем он имеет ее на данный момент, и перезвонить своему любовнику хотя бы на четвертый день успешного игнорирования. Но на экране загорается номер Кредо, который даже не сразу начинает говорить — сначала грубо и вкрадчиво раздает приказы кому-то из своих ребят и только потом переводит внимание на еще не до конца пришедшего в себя Неро, который мгновенно понимает, что какая-то из проблем названного брата, как застаревшая зубная боль, решает проснуться этим утром вместе с его отрядом. — Неро, я за тобой заеду, — Кредо ограничивается только этим. — Через десять минут. Будь готов. — Понял. Неро наспех сдергивает с бельевой веревки выстиранную одежду — мокрые швы на джинсах холодно и противно липнут к прессу, так некстати остужая теплое тело, зато окончательно вырывают из объятий сна. А вот футболка Данте вызывает ощущения куда более болезненные, поэтому Неро уже собирается стянуть ее и поискать в вываливающейся из шкафа куче что-то поприличнее, но времени на личные переживания ему не оставляет аккуратно паркующийся под окнами Кредо. То есть, обычно он паркуется куда аккуратнее, не уходя в занос на замерзшей луже у самой гаражной двери, но и подобная манера вождения, с потрохами выдающая раздражение и спешку водителя, дает сто очков форы всегда заезжающей на самый тротуар Нико. Пассажирская дверь распахивается прямо в живот Неро, на ходу застегивающего свою более-менее теплую куртку. Он садится в машину, недовольно потирая ушибленные пальцы, но ничего не говорит, терпеливо дожидаясь, пока Кредо, щелкающий снова сбоящей рацией, находит нужную частоту. На том конце матерятся не хуже Нико. Но в этот раз — к сожалению — никто не жалуется на вмешательство «какого-то инкуба». Неро бы не отказался снова встретить его даже при таких обстоятельствах. В конце концов, охотились в паре они ничуть не хуже, чем трахались. Но мечты и клокочущую обиду приходится задвинуть в самый конец цепочки требующих вмешательства проблем. Кредо вжимает педаль газа в пол, даже не стараясь приглушить звук на приемнике, как он обычно делает, когда отряд не может держать свои эмоции при себе. Происходит что-то… странное? …если она еще раз сунется на лед, засуну на место парня!.. …они ведь пустят это на телевидение, да? Не надо было вчера пить… …ты выглядишь всяко лучше этого… Кредо безапелляционно отключает рацию и переводит дух, а потом окидывает Неро таким взглядом, будто впервые его видит. — Я забыл револьвер, — Неро пожимает плечами и откидывается на сидение, стараясь не выдать собственный мандраж и натянуть на лицо максимально спокойное выражение. Кредо требуется кто-то уравновешенный прямо сейчас, потому что уже побывавшая на предполагаемом месте преступления команда очень плохо справляется с этой ролью. — Пристегнись, — но Кредо профессионал — он не позволяет себе злиться слишком явно. — Что там? — Неро подчиняется и защелкивает ремень, хоть и предполагает, что они подъезжают к месту назначения. На пришпиленном между ними навигаторе безразлично мигает красной точкой центральный парк. Кредо бросает на экран беглый взгляд и поджимает губы. — Наш неуловимый друг? — Да, — он кивает, заворачивая на узкую улочку с односторонним движением, красиво и нежно заслоненную от светлеющего неба черно-белыми промерзшими ветками. И останавливается в десяти метрах от въезда в парковую зону, достаточно далеко от скопления зевак с… видеокамерами? Ох черт. — Слушай, — Кредо опускает стекло и позволяет ледяному воздуху затечь в душный салон, — я взял тебя только потому, что ты бы не простил, если бы я оставил тебя в стороне от действительно серьезных дел. И ты имеешь на это право. После дела с суккубами, в котором ты неплохо себя показал… — Слишком слащаво для тебя, — Неро насмешливо хмыкает, едва ли не ерзая на скрипящей обивке сидения от нетерпения, — переходи сразу к той части, где трупы, кровища, демоны и «я не хочу, чтобы ты это видел». — Ни кровищи, ни демонов. У нас вмерзший в лед труп. Половина трупа. Обглоданная половина трупа, — Кредо смотрит абсолютно серьезно. — Кирие хочет сегодня вечером собраться для семейных посиделок, и если ты хоть слово скажешь про это за ужином… — Понял. Неро открывает дверь, и выходит на засыпанный тонким слоем колючего снега асфальт, утоптанный излишне любопытными людьми. Один из репортеров хватает его под локоть, норовя развернуть к камерам, но Неро грубо пихается, расталкивая всех на своем пути, пока не подлезает под яркую ленту, за которой его уже приветствуют сухими кивками старшие мужчины из отдела отлова. Они стоят по стойке смирно, спиной к шумной толпе, и не сводят взгляда с равномерно-белой картины, расчерченной желтыми лентами и черными стволами голых деревьев. Не убирая напряженных пальцев с покоящихся в кобуре пистолетов. Кредо остается по ту сторону баррикад. Он присоединяется к двум дежурящим половину ночи капитанам, окруженным целым скопищем людей с микрофонами, и старается принять дело, игнорируя неудобные вопросы. Неро невольно ежится и замирает, оборачиваясь назад и встречаясь взглядом с названным братом. Это такая вопиющая несправедливость, что с ответственным и прилежным Кредо, на инициативе которого, может быть, все бостонское отделение бюро до сих пор и стоит, случаются именно те вещи, которых он всеми силами пытается избежать. Неро натягивает на лицо ободряющую улыбку и кивает, не особо понимая, зачем. Но Кредо кивает в ответ, полностью перекладывая на его плечи все дальнейшие решения, связанные с происходящим в парке, и хоть на короткое время испытывает облегчение. Вокруг искусственного водоема, окаймленного идеально отшлифованным гранитом, возятся разодетые в кричаще-оранжевые куртки охотники. Кто-то вкручивает под лед огромный ручной бур, кто-то прочесывает местность в поисках хоть каких-то зацепок, следов, царапин на бугристой коре деревьев или случайно сброшенных с веток комьев снега. Парень с ночного дежурства ловит Неро и, опасаясь, что господствующая буквально у них под носом тварь все еще может вести охоту, настаивает, чтобы тот нацепил поверх куртки яркую жилетку, в которой его будет видно с большого расстояния. Слушается Неро неохотно. Он буквально чувствует то же дребезжащее напряжение, которое возникает у него каждый раз, когда Данте вытаскивает его на охоту. Когда даже полностью безоружный мальчишка ощущает себя в шкуре напавшего на след хищника. Напавшего не на тот след, который тщательно пытаются отыскать двуногие охотники, перекрывая все зацепки рисунками собственных подошв. Неро выходит на скользкий лед водоема и твердой походкой направляется прямиком к четырем глубоким лункам с торчащими железными штырями, для верности еще раз обернутыми злосчастной лентой. Чьи-то голоса окрикивают его с берега, но два парня, аккуратно взрезающие лед по кругу, понятливо кивают и синхронно наклоняют головы на подтаявший, темный участок под ногами. Откуда в гримасе ужаса на них смотрит абсолютно белый человек. Мальчишка лет шестнадцати с распахнутыми глазами и оскаленными зубами, прижавшийся ко льду с обратной стороны. Будто еще живой, замерший в вечном немом крике. С месивом из заледеневшей плоти вместо груди, ребер, позвоночника и брюха. С ебанным ничем ниже грудины. Парни с самым крепким желудком в бюро выжидающе смотрят на замершего, будто тоже вмерзшего в прорубь Неро. Он далеко не первый подходит сюда, чтобы только удовлетворить любопытство и сбежать, попутно вспоминая номер штатного психотерапевта. Поэтому охотникам даже немного весело наблюдать, как мальчишка, ненамного старше того, что тянется к ним ладонями из-под толщи льда, отступает всего на один шаг и поводит подбородком, действительно борясь с подступающей к горлу тошнотой. Но Неро оказывается крепче, чем сам о себе думает. Сказывается отсутствие завтрака и, совсем немного, воспоминание об охоте с Данте. Они вдвоем повидали достаточно вывернутых кишок, намотанных на трубы в тоннелях под промышленными кварталами, и обескровленных трупов, методично пережеванных чьими-то челюстями. Голос инкуба сам собой возникает в заложенных ушах и мягко убаюкивает сознание. Но, твою мать, еще ни один труп не оказывался настолько похожим на самого Неро! Настолько, что хочется схватиться за грудь и проверить, все ли органы остаются на своих местах. Неро не позволяет себе такой слабости. Кредо нуждается в его хладнокровии, Данте — будь он трижды проклят, если не возьмет сегодня вечером трубку, потому что, видит дьявол, Неро есть, что ему рассказать — неплохо натренировал его противостоять и таким тварям, о существовании которых бюро и не узнало бы никогда, Кирие наверняка уже готовит на кухне свой фирменный грибной пирог и щебечет о чем-то с проснувшейся ради нее Нико по телефону, а этот мальчишка… Этот мальчишка не просто так смотрит куда-то вверх и в сторону. Прицельно в сторону одного из фонарей, окольцовывающих пруд. Неро присматривается к халтурно выполненной стилизации под старые кованные фонари викторианской Англии с самой обычной светодиодной лампой. Которая точно не могла оставить такой четкий след антрацитово-черной копоти на толстом стекле, оплавившемся и вспучившемся от жара.