Гранатовое вино

Под шипованной резиной хрустит промерзший до корочки снег, который потрудились убрать с проезжей части только в самом центре города. Кредо идеально ровно вписывается в каждый поворот, даже не думая набирать скорость, чтобы не улететь в кювет после и без того насыщенного на переживания дня. Он даже не отстукивает пальцами рваный ритм по чехлу руля, когда они с Неро встревают в длинную вихляющую пробку, выдавая свое нервное напряжение только побелевшими костяшками и подрагивающими коленями. Неро поджимает губы и прислоняется виском к холодному оконному стеклу, борясь с желанием выпустить сожженный печкой воздух из салона автомобиля. И пока с успехом справляясь вообще со всеми желаниями, кроме желания отрубиться прямо так и промотать время до следующего утра, когда Кредо подбросит его до бюро, и они вместе будут проводить процедуру опознания трупа. Точнее, Кредо будет морально готовить уже объявившихся родителей погибшего мальчишки, которых ждет та еще ночка — и та еще дальнейшая жизнь, наверное, — а Неро прятаться по углам или семенить за штатными учеными в пустых попытках узнать, выяснили ли они хоть что-то про странные следы копоти на фонарном стекле. Худшая пытка, которую Неро может для себя придумать, — это маяться от безделья и ждать, когда ответственные и осведомленные люди что-то для себя решат и соблаговолят сделать отмашку, что пора бросаться в бой. Но пока действительно рано лезть на рожон, даже не зная, с кем надо будет биться и как выковыривать его из центрального парка на белый свет. — Надо было сначала самому посмотреть на тело, — Кредо качает головой и откашливается. После долгого, очень долгого молчания — лучше бы он и дальше молчал — его голос хрипит и срывается. Но, может быть, молчание тут и не при чем. — Я же нашел улику? Нашел, — Неро гипнотизирует мигающую вывеску пиццерии прямо напротив лобового стекла и злится на весь мир, в очередной раз пихающий ему под нос такие вещи. — И где теперь твоя бравада про «ты хорошо себя показал и имеешь право участвовать в серьезных делах»? — Я не отказываюсь от своих слов, просто… — Просто ты волнуешься, что мальчишка подо льдом оказался слишком похожим на меня и что я могу воспринять это слишком близко к сердцу, — Неро так не хочется тратить дыхания на этот разговор, губы еле шевелятся, будто деревенея с каждым сказанным словом. Он не похож на этого мальчишку, а этот мальчишка не похож на него. Ну, может быть, совсем немного. Из-за светлых волос, почти белых из-за осевшего инея и замерзших вокруг тела пузырьков воздуха, из-за тонкой отмороженной кожи, из-за юного возраста… Да и все. Любой будет выглядеть точно так же, если его заживо вморозить в толщу льда. Любой, черт побери. Какого черта тогда ему так холодно? Неро прогоняет эти мысли по сотому кругу, но все равно дрожит всем телом и с усилием сжимает зубы, чтобы не стучать ими слишком явно, чтобы не выдать Кредо, который, безусловно, все и так прекрасно понимает, как в животе противно и склизко перекатываются ставшие холодными и твердыми внутренности. Нужно держаться и запихнуть свои страхи как можно дальше, чтобы вернуться к ним, когда все уляжется, когда демон больше не будет угрожать шатающимся вокруг парка зевакам и журналистам, так и норовящим засунуть свой нос между темным железом изгороди. Может быть, кто-то из них запачкается в незаметной на черной краске золе? — Тебе не кажется, что стоит проверить литые скамейки или вставки забора? Не каменные колонны, а все остальное, что покрашено в черный? — Неро хочется вернуться обратно на место преступления и собственноручно выскоблить каждый миллиметр, но пробка оживает и пропускает их на нужную улицу. — Велика вероятность, что в составе будет больше машинного смога, чем следов, оставленных демоном, — Кредо паркуется во дворе дома и отстегивает ремень, но не спешит открывать защелкнутые двери. — Неро, нам хватит образцов с фонаря, чтобы определить, что это за демон. Ты хорошо постарался. — Я не старался. Я просто удачно голову поднял. — Но ты единственный догадался проследить, куда смотрела жертва. — Рано или поздно след бы нашли и без моего вмешательства, — Неро недовольно дергает ручку, желая оказаться максимально далеко от Кредо, чтобы прекратить разговор и прекратить сдерживать уже подтачивающую гортань истерику. — Ты ведь это подразумевал, когда сказал, что жалеешь о моем участии в этом расследовании. — Неро, — но Кредо оказывается неумолим, и Неро даже благодарен ему. В каком-то смысле, ему сейчас не хватает человека, который потратит силы и время на то, чтобы достучаться через пелену злости и страха и донести до него, что он вовсе не обязан всегда быть бесстрашным и «удобным». — Я знаю, что тебя нервирует моя излишняя забота, но я вовсе не пытаюсь обесценить твой вклад в охоту. Просто я вижу, что тебя задевает возраст погибшего парня. В том числе, из-за моих недавних слов про то, что именно такие, как ты, зачастую самостоятельно лезут в капканы, чтобы получить дозу адреналина… Я не имел в виду, что ты или кто-то из них безответственен или глуп. Это была случайность. И, Неро, ты прекрасно знаешь, как важно вовремя заметить какую-то мелочь и не допустить повторения такой судьбы для любого другого человека. Кредо переводит дух и замирает, переваривая собственные слова. Ему все еще сложно выражать чувства понятным языком, не одергивая себя по сомнительным причинам — Неро расклеится, или будет излишне горд собой, или сам во всем разберется. Но теперь он понимает, как важно для брата получать одобрение и внятный отклик от кого-то вроде него, поэтому выдавливает из себя слова даже через силу. С каждым разом выходит все легче и проще. И за это, как и за безмятежную улыбку Кирие, стоит сказать спасибо одному тонущему в собственных переживаниях ребенку. Который так быстро подлез под крыло и стал, как и Кирие, и его ребенком тоже. — Мир? — Кредо протягивает ему раскрытую ладонь и одновременно снимает блокировку с дверей, предоставляя хоть какой-то выбор. Неро не раздумывает ни секунды, когда цепляется за его руку и коротко сжимает, отворачиваясь к окну. — Ты не обязан оправдываться передо мной. И трястись за меня не обязан, — Неро неопределенно поводит плечами и сглатывает снова образовавшийся в горле комок. Но ладонь не отпускает. — Но спасибо, что делаешь это. — Не за что, — Кредо смотрит на белоснежные пальцы, сжимающие его руку, и ощущает какую-то гордость, наверное, совершенно незаслуженную и неоправданную, но все равно приятную. Потому что Неро перестает мелко дрожать и успокаивается, а только потом разжимает хватку и щелкает пассажирской дверью. — Я просто понимаю, что ты это делаешь из-за стремления помочь мне, — теперь у него почти получается подбирать слова. — Не нагрузить своими проблемами и переживаниями. Так что — не за что. Но не замыкайся в себе. Будет трудно — скажи. Мне самому гораздо спокойнее, когда в вылазках участвует лучшая копия тебя с холодным рассудком. — У меня никогда не бывает холодного рассудка, Кредо, — Неро фыркает и сокрушено качает головой, зато приходит в относительную норму и больше не ощущает себя замерзшим в шаге от истерики. — Все относительно. Ты либо кипишь, бурлишь и обжигаешь окружающих, либо слегка утихаешь и вникаешь в работу. Второе меня вполне устраивает. Неро снова усмехается, вылезая из машины на протоптанную пешеходами скользкую колею, и не может избавиться от глупой улыбки все то время, что они с Кредо, пререкаясь и обсуждая расследования — в конце концов, в присутствии дам им придется молчать об этом целый вечер, — шатаются между стеллажами в супермаркете на первом этаже многоквартирного дома. Быстро наполняющаяся корзинка оттягивает руку, и только это спасает Неро от бесконечных попыток нырнуть в карман и проверить уведомления на телефоне. У него весь день не было времени даже на то, чтобы банально посмотреть на часы и уточнить, как сильно Кирие будет злиться, уперев руки чуть ниже тонкой талии и морща нос, пока посмеивающаяся над провинившимися и опоздавшими охотниками Нико будет тайком — не очень — от Кредо докуривать свою сигарету на уставленном цветами балконе. Наверное, если бы Данте действительно пытался до него дозвониться, Неро услышал бы тихую вибрацию даже сквозь галдящую толпу дорвавшихся до кровавых подробностей журналистов. Но в ушах тогда гудело, как будто голову засунули в многотонный железный колокол и со всей дури приложили увесистым язычком по толстым чугунным стенкам изнутри... Так что Неро не оставляет своей беспочвенной надежды, только оттягивает момент торжественного разочарования, наслаждаясь неопределенностью, тянущей и дребезжащей где-то под сердцем. Все хорошо. Все действительно устаканивается, перестает шипеть на раскаленных мыслях. Неро чувствует себя просто прекрасно — окруженный пониманием и терпением со всех сторон, почти наладивший отношения с отцом, поднимающийся по бетонным ступеням в дом, где его уже заждались с дымящимся ароматным ужином… Почти нашедший свое неоспоримое место в жизни, почти ставший тем умелым охотником из собственных детских грез, но сознательно оставивший ненужные, но составляющие его личность упрямство, бурлящую привычку не удерживать эмоции и почти болезненную необходимость, чтобы кто-то смотрел на него, не отрывая взгляда, и одобрительно улыбался. Даже без повода улыбался. Улыбался точно так же, как Данте. Желательно, чтобы это был именно Данте. Лучше, если это будет именно Данте. Неро думает, что потеряет очень важную часть самого себя, если однажды примет этот насмешливый взгляд с тонкими морщинками от кого-то, кроме него. А терять что-то, что так ярко полыхает в переносице и стекает жидким пламенем по ребрам в поджимающийся живот, Неро не собирается. Он хочет, чтобы это ощущение осталось с ним как можно дольше. Желательно — навсегда. А когда Неро очень сильно хочет что-то получить, он отключает все предохранительные механизмы в голове. Ему уже не кажется, что он в очередной раз зависает назойливой мухой над чертовым телефоном чертова инкуба, игнорирующего его уже четвертый день и даже не потрудившегося скинуть сообщение, чтобы объяснить причину такого поведения по уши втрескавшемуся в него мальчишке… Неро не знает, что и думать о таком откровенном игнорировании, но наваливающиеся события так кстати вышибают из головы нестройные цепочки паршивых и болезненных мыслей — он действительно надоел демону? Или Данте настолько не хочет терять человечность, что даже решил оградиться от запаха, выбивающего почву из-под ног? А заодно и от самого Неро? Если они не придумают способ держать желания под контролем, а что-то подсказывает Неро, что они не придумают… Вряд ли Данте оценит свою человеческую часть ниже влечения к какому-то мальчишке, которых сотня по городу бегает. Только успевай спасать. Только Данте решил спасать именно его. Это должно что-то значить? Должно ведь? Да пошло оно все. Шуршащие пакеты с покупками заваливаются на бок под собственным весом, когда Неро ставит их на пол и пытается развязать шнурки. С кухни слышится громкий девчачий смех, а Кредо, оставивший дверь ванной нараспашку, сдержанно улыбается собственному отражению в зеркале, пока моет руки, и поглядывает через плечо на замершего в нерешительности брата, пытающегося затолкать под комод мокрую от оттаявшего снега обувь. Неро не отвечает на его немой вопрос, когда наконец-то справляется с внезапно захлестнувшими горло яростью и обидой и подхватывает продукты, чтобы затащить их на кухню и тут же оказаться в теплых объятьях давно — аж с прошлой недели — не видевшей его Кирие. И все плохое мгновенно вылетает из головы, будто вместе со спертым воздухом девушка выбивает из грудной клетки целый ворох колючих мыслей. Телефон на весь вечер остается в кармане куртки. Неро почти успешно врет самому себе, что не волнуется за так и не просмотренные сообщения и не прислушивается к размеренному шелесту воды в трубах, потому что его защемившему сердцу каждый раз кажется, что из коридора доносятся посторонние звуки. Но ни черта оттуда не доносится. А потом Кирие и вовсе достает откуда-то колонку, и кухню наполняет безупречный музыкальный вкус Нико, от которого и сама Кирие, и надеявшийся отдохнуть от гомона и визгов Кредо забавно морщат нос, но и отключить музыку не просят, все еще надеясь разобрать текст песни сквозь механический скрежет. Неро тем более все устраивает. Он в голос хохочет, когда Нико начинает пританцовывать у раковины, скидывая в нее пустые тарелки и заливая длинные рукава расстегнутой клетчатой рубашки ледяной водой. Кирие утаскивает ее в свою комнату и отдает одну из белоснежных футболок, которая почти не жмет — по ее, безусловно, честным словам — подруге в груди. Сытый и довольный Кредо клюет носом и, кажется, умудряется проваливаться в сон даже так — уронив голову на упирающиеся в столешницу руки, не отвлекаясь на подрагивающие в метре от него динамики колонки. Неро расталкивает его и заставляет тоже уйти спать в свою комнату, а сам укладывается лбом на прохладное дерево стола и закрывает глаза, смакуя теплое дребезжание где-то в висках. Все хорошо. Вот так — почти идеально. Хочется позвонить Вергилию — непонятно с чего и непонятно зачем, в конце концов, он так и не выпытал у Нико адрес больницы, а других поводов отвлекать отца от работы до пятницы точно не предвидится. Ну, кроме того, что Вергилий — тоже семья Неро, и, наверное, ему будет приятно, если сын вспомнит его не только в момент отчаянья. Но для этого придется сползать со стула и идти за телефоном. Идти развеивать собственные иллюзии на тему того, что Данте где-то там, на той стороне линии связи, засунул куда-подальше все причины игнорировать своего любовника и… Неро кажется, что ему будет достаточно очередного «скоро». То есть, не буквально «скоро приеду» или «скоро увидимся», а чего-то близкого по смыслу — не подразумевающего, что Данте в ближайшее время отступится от своих неверных решений и даст Неро все, что он попросит, но, по крайней мере, заверяющего, что это обязательно случится. Но потом Неро вспоминает, что достаточно ему больше никогда не будет, и снова сдувается. Хочется позвонить Вергилию, чтобы пожаловаться ему на какую-нибудь незначимую чепуху, послушать, что он скажет, понадеяться, что он скажет что-то обнадеживающее — потому что они к этому почти приходят, потому что Вергилий, вдоволь наслушавшийся обвинений Нико, хочет быть поддержкой для собственного сына, — и перевести эти слова на переживания покрупнее, о которых Неро никогда не расскажет вслух. Только почему не расскажет? Если Вергилий сейчас — единственный человек в мире, которому не нужно, чтобы Неро был сильным напоказ. Не нужно, чтобы он помогал решать проблемы в бюро или мастерской, из-за которых кто-то не спит, кто-то умирает в замерзшем пруду, а кто-то не выключает духовку, надеясь вкусной едой поднять настроение своей семье, намертво увязшей в работе. Вергилию, наоборот, будет лучше от самой возможности помочь своему непутевому сыну хоть чем-то, потому что он почувствует себя нужным, необходимым… Может быть, начнет слишком сильно волноваться или снова скажет, что Неро стоило пойти другим, менее травмоопасным путем, но сам Неро вряд ли теперь воспримет эту кривую заботу в штыки. Он все-таки соскальзывает со стула и выходит в прихожую. Из приоткрытой двери комнаты Кирие снова доносятся приглушенные голоса и редкие смешки. Неро старается шуметь как можно громче, когда подходит к вешалкам, чтобы взять свой телефон, потому что ему кажется, что в противном случае сбежавшие от мужской компании девушки решат, что он подслушивает под дверью. Конечно, у этих двоих нет никаких тайн от лучшего друга и брата, но Неро краснеет и чувствует непонятный стыд, который наверняка ощущала никогда не показывающая своего смущения Нико, когда оказывалась рядом с двумя одержимыми друг другом придурками. Неро думает — это у него есть целый ворох тайн, с которыми он снова оказывается один на один. Он не рассказал никому, что помирился с Вергилием, что Данте теперь игнорирует не только его поползновения в свою сторону, но и его самого, что он на самом деле испугался, когда увидел этот замерший взгляд из-под толщи льда… Ему тоже очень сложно не одергивать себя, когда слова хлещут, как кровь из носа, и ничего не сделаешь — остается захлебываться, пока не образуется тромб. Раньше он все сливал на Данте, наверное, чересчур эгоистично, но без единой возможности остановиться. Его впервые кто-то слушал. Так неприкрыто интересовался, что Неро позволил себе не просто привыкнуть к этому, а действительно прикипеть намертво, что теперь никакой кислотой не растворить. И если Данте это стало настолько обременять, что даже сладкий запах не компенсирует нервотрепку от бесконечного потока слов и информации… Неро смутно понимает, что что-то не сходится в его собственных выводах, ведь Данте ни разу за все четыре месяца не повел себя так, будто уставал от всего этого. Да, иногда он затыкал Неро смазанными поцелуями или советовал остановиться, не думать больше ни о чем, кроме него самого, но их общение и вне постели никогда не казалось вымученным или приносящим хоть кому-то из них трижды проклятый дискомфорт. Только больше Неро ничего понять не может. Все мысли рано или поздно скатываются в одну — Данте хороший. Данте — очень хороший, окей? Просто, твою мать, лучший. Не соизволивший скинуть хоть одно сообщение своему уже изнывающему от тоски человеку, но — лучший. На телефоне высвечивается свистящая пустота на месте входящих звонков, и Неро жалобно вздыхает, но не позволяет себе слишком заморачиваться из-за этого. Данте решил, что они должны сделать перерыв, значит, обойдется без постоянного напоминания, что Неро думает о нем утром, днем и вечером. Сам он названивать больше не станет. Ему вполне хватит тремора в пальцах, которые замирают над экраном, когда Неро выходит на теплый балкон, теснит на низкой деревянной скамье горшок с каким-то раскидистым и явно довольным жизнью кустом и набирает отца. Сердце пропускает удар больше по старой памяти, а не из-за настоящего волнения. Неро откидывается на стену и заполняет легкие свежим щекотным запахом зеленеющих листьев и цветущих прямо над его головой непонятных белых бутонов, налитых медовыми липкими каплями. Вергилий отвечает на третьем глубоком вздохе. У него на том конце Америки как раз наступает недетское время. — Привет, — голос Неро не дрожит, даже соскакивает в некоторое подобие улыбки, потому что его обладателю внезапно становится до смешного хорошо из-за самой возможности так легко справиться с чем-то, что совсем недавно оттягивало внутренности к земле. — Добрый вечер, — Вергилий с той стороны не знает, включать ли ему маску обезличенной серьезности или обеспокоенно выспрашивать у сына, о причинах очередного позднего звонка. Потому что Неро ведь не будет связываться с ним без веского повода? Или будет? — Снова вспылишь, если я начну выпытывать, что случилось, или сразу признаешься? — Даже я не успел бы вляпаться в неприятности за такое короткое время, не паникуй. Просто решил, что ты порадуешься, если я… — Неро прикусывает себя за язык. Почему он так решил, напомните? — Н-не важно! Вергилий хмыкает слишком довольно, будто с видом победителя. А потом говорит: — Я тоже скучал, — по факту, просто возвращает долг. И Неро срывается на тихий облегченный смех. Наверное, первый и единственный вывод, основанный только на сердечном импульсе, а не на долгих часах раздумий и метаний, оказывается так предельно верен. Он когда-то всерьез убедил себя, что отец давно разучился испытывать простые и понятные человеческие эмоции. Оказывается — зря. Оказывается, люди не могут просто отключить в себе способность чувствовать — плохое и хорошее. Только скрывать это под слоями штукатурки и тромбов. — Значит, ты не пьян, — кивает Вергилий, поудобнее перехватывая трубку. Кажется, он мыл посуду или готовил, когда Неро набрал его номер, но теперь отвлекается от всех посторонних дел и просто устраивается на одном из высоких стульев на кухне в далеком Портленде, закрывая глаза и обращаясь в слух. — Нет, — Неро тоже закрывает глаза, откидывая со лба длинный щекотный лист очередной пальмы. — Я ужинал у Кредо, моего капитана. Нико с Кирие приготовили что-то странное, с сыром и фаршем. Но было потрясающе вкусно. Как и все, что делает Кирие. — Кирие? — Вергилий, кажется, вспоминает, что о ней говорила предательница-Нико. Только хорошее, без трепетного придыхания, скорее — с боевой стойкой, с готовностью защищать милую Кирие от любых нападок и претензий. — Она… она твоя девушка, верно? Неро сглатывает и чувствует в глотке ледяной илистый рыболовный крючок — хотя бы не крюк мясника. Может быть, он вытащит его из-подо льда или хотя бы подцепит осточертевший ком обид и сдерживаемых слез. — Нет, — говорит Неро, старательно взвешивая каждый звук. — Бывшая девушка. Мы расстались этим летом. И я рад, что она до сих пор считает меня кем-то вроде брата. Я рад быть для нее братом. Как и для Кредо. Они мне очень помогли, — он только надеется, что последние слова не звучат, как обвинения в адрес отца. И что Вергилий выдохнет с облегчением, когда узнает, что его сын не был одинок все это время. — Говоришь так, будто все еще любишь ее. — Кирие любит каждый, кто ее знает. Я — не так, как ты думаешь. — Если у тебя действительно до сих пор нет татуировки на лице, странно, что девушка, которая явно хотела оставить тебя в своей жизни, рассталась с тобой, — Вергилий начинает думать. Совершенно не в том направлении, в котором Неро комфортно себя чувствует, но он определенно умеет задавать верные вопросы. И терпеливо ждет, пока сын отомрет и примет участие в дискуссии. — Ты меня раскрыл, — Неро считает громыхания сердца и вспоминает — Кирие не рассталась с ним, это он расстался с Кирие, потому что не хотел чувствовать себя лжецом, — у меня громадное черное пятно на весь лоб. Неудачно выбрал тату-мастера. — Неро. — Я серьезно. Но в свое оправдание скажу, что это должен был быть крутой ацтекский орнамент. — Неро. Дыхание застревает в гортани, но Неро позволяет себе задохнуться. Как он собирается рассказывать отцу про то, что спит с инкубом, если прямо сейчас буквально умоляет его перевести тему? Вергилий, как и Кредо, не поддается и ломится вперед, не дав Неро отмахнуться от настойчиво долбящих виски слов и закрыться на новый виток переживаний. Вергилий во многом ведет себя как Кредо. И это важно. Потому что Неро сам нарвался, когда — полтора чертовых года назад — искал в охотнике даже не знакомые черты, а то, что когда-то было в Вергилии. И ждал от Кредо одобрения, которого недополучил от отца. И это важно, потому что нашел и дождался! И Кредо сказал, что Вергилий — старый охотник, понимающий, как устроены демоны, но ни черта не соображающий, как устроены люди — разберется, за что именно зацепился Данте, когда нащупывал швы на джинсах его сына. Какое паскудство думать об этом прямо сейчас. Но еще важнее — Кредо так же сказал, что ему придется принять выбор своей сестры, каким бы он ни был. Потому что, вероятно, Кирие и ее счастье для него куда важнее, чем вообще все на этом свете. И, если заранее приписывать отцу негативную реакцию, проще с ним вообще не общаться. Неро не хочет такого исхода. — Пап? — с чего-то стоит начать. С какой-то тупой шутки в духе — «хей, как тебе Данте?» Потому что молчание затягивается, и неизвестно, о чем думает Вергилий, когда его сын едва дышит на том конце Америки. — Я только сейчас подумал, что эта тема может быть для тебя бол… — К-как тебе Данте? — вслух это звучит в разы хуже, чем в голове. Вот сейчас от пропустившего добрый десяток ударов сердца утекает вся кровь, оставляя за собой ледяную пропасть, готовую словить любую реакцию отца и запереть ее в себе навечно. Но до Неро вдруг доходит — ему ведь придется рассказать и обо всем остальном. То есть, это еще цветочки. Белые и пахучие, раскинувшиеся прямиком над его пустой и звенящей головой. Следом навернется и глиняный горшок с дренажной прослойкой из каменного щебня. Вергилий лишается дара речи на долгие тягучие секунды, но это даже хорошо, потому что мозг работает впереди языка и ищет слова. Отец ошибочно полагает, что его уже прикладывают чем-то вроде кирпича. Но зато прекрасно понимает — Неро говорит это только потому, что верит — его реакция не полоснет по открытому обескровленному сердцу острым лезвием. — Как мне Данте? — переспрашивает Вергилий, справляясь с первым шоком. Его сына не просто привлекают наглые люди. По-видимому, самый наглый из них даже умудряется добиться от Неро чего-то большего, чем просто забота или дружеская поддержка. — Я не нашел информацию про него ни в одной базе данных бюро. — Я сам тебе все расскажу, — Неро кусает губы, с трудом не срываясь на еще более неуместные шутки про «хах, да ты не там ищешь, загляни в перепись демонов». Наверное, будет намного проще, если отец сам все найдет, переварит информацию, а потом скажет… Пусть что угодно, на самом деле, скажет. Пусть прочитает своего сына, как когда-то прочитала его Кирие, и примет таким невыносимым придурком, каким он и является. Неро так много просит? — Я должен сам тебе все рассказать, — но что-то определенно меняется в Неро за четыре месяца спокойствия, тепла и одобрения. Он больше не хочет и не может страдать из-за невозможности раскрыть рот и поговорить. — Просто не по телефону. Дай мне возможность объясниться самому, хорошо? Вергилий кивает больше для себя, а потом принимает правила игры и соглашается вслух. До тех пор, пока Неро готов ему что-то рассказывать, он готов слушать и принимать вообще все. Даже если какая-то часть из этого «всего» выльется в рассказ о наглом и громком охотнике, который почему-то показался Неро лучшим вариантом, чем нежная и заботливая сестра его капитана. Вряд ли, правда, Неро руководствовался головой, когда «перебирал варианты», но он не звучит так, будто сожалеет о своем решении. — Давай уточним, — Вергилий хочет услышать это еще раз, не прозрачным намеком с единственной трактовкой, а прямой фразой. — Ты состоишь в отношениях с Данте. Предположительно, охотником, о котором бюро даже не упоминает в официальных документах. — Бюро не любит конкуренции. — Неро. — Я состою в отношениях, — паршивая формулировка, — встречаюсь… — еще хуже. Неро сдавленно рычит и ударяется затылком о тонкую стенку балкона. Еще полчаса назад он и подумать не мог, что будет разъяснять, что именно они делают с Данте, своему отцу. И что любое объяснение их отношений покажется кривым и не отображающим полной картины. Ну, может быть, кроме: — Я знаю, что кажусь сумасшедшим, но я по уши втрескался в мужчину старше меня в два раза, который точно не ответит взаимностью, — вот эта тема может быть болезненной. Но Неро давит до конца, потому что смутно осознает, что станет легче. — И к черту. Мне хватает того, что между нами происходит, — хватало. До прошедшей субботы, когда Данте перестал отвечать на звонки. Легче не становится. Вергилий молчит, но на этот раз в тишине буквально искрит его нервное напряжение и почти осязаемое желание объяснить своему непутевому сыну, почему он снова поворачивает свою жизнь не в том направлении, когда лезет в постель ко взрослому мужчине, который явно играет его чувствами. И еще немного — самому приехать в Бостон и, если не набить морду этому Данте, то попросить его держаться от Неро так далеко, как только позволяют длинные кирпичные улицы, битком набитые демонами. — Поверить не могу, что ты позволил кому-то так с тобой обращаться, — Вергилий разочарованно выдыхает и уже готовится привычно продолжать лекцию, но Неро вскипает, как попавшая на сковороду капля масла, танцующая на раскаленном металле, и так же мгновенно вспыхивает, как будто следом заливают воду. — Ты понятия не имеешь, как Данте со мной обращается! Как ты вообще мог подумать, что кто-то, кто потащился за мной в бар в три часа ночи, может плохо со мной обращаться? Да он единственный, кто оказался способен выдернуть меня из моих чертовых переживаний, кто захотел это сделать, от кого я смог принять подобную заботу! Данте помог мне помириться с Кредо, только из-за него я решился позвонить тебе, только из-за него я смог поговорить с тобой тем утром. Он всегда остается рядом, когда все летит к чертям, всегда отвлекает и… Боже, — Неро переводит дух и резко понимает, что пока не может рассказать отцу, как именно Данте отвлекает его каждый раз, когда мир осыпается к ногам и трескается, как первый лед на лужах. Не может рассказать, почему Данте кажется ему самым потрясающим человеком, по которому не страшно и не жалко страдать от безответной любви. Но Вергилию, почему-то именно сейчас улавливающему эту недосказанность, оказывается достаточно кривых и поломанных слов. — Мне так спокойно, когда я знаю, что Данте… рядом. Со мной. То есть, практически всегда. Д-дьявол. — Хорошо, если так, — он усмехается себе под нос и, кажется, начинает понимать что-то куда лучше своего сына. — Только не смей звонить ему и… Не говори ему это все, — Неро краснеет до кончиков ушей и яростно трет полыхающие скулы, обжигая пальцы о собственную кожу. — Ты сам должен ему это сказать, разве нет? — З-зачем? — Из того, что я понял о твоем Данте, можно сделать вывод, что его это… порадует? — Скорее, потешит самолюбие, — Неро нервно хватается за короткие волосы за ухом, явственно представляя, как заявится к Данте и будет запинаться, краснеть и прятать глаза, пока демон сам не поймет, какую оплошность Неро себе позволил. То есть, довольно долго. Целую трясущуюся вечность, после которой Данте будет смеяться, наверное, или обнимет его и мягким вкрадчивым рокотом вплавится в висок, успокаивающе проведет пальцами по холке, все еще улыбаясь и проваливаясь в бездну от яркого сладкого запаха. — Не то чтобы я не хотел тешить его самолюбие… — благодарность Данте за каждое нежное прикосновение, за каждое ласковое слово, даже неуклюжее и неуверенное, возвращается помноженной втрое. Но в этот раз ему нечем будет ответить, а Неро больше не сможет довольствоваться тем, что было раньше. Не теперь, когда без внимания Данте хочется лезть на стену, и только не отпускающие из своей стальной пасти, постоянно наваливающиеся события помогают отвлечься и не пойти маячить перед сходящим с ума демоном, схватив в охапку все свои горько-приторные чувства, раскрывающиеся на языке странным искрящимся жжением. Увидеть Данте хочется до цветных пятен под зажмуренными веками. Вергилий что-то постановляет исключительно для себя, но не делится мыслями и выводами с сыном, кажется, окончательно провалившимся в вечернюю усталость и меланхолию. Но прощаются они на очень правильной ноте. Конечно, Неро сдавленно кричит в подушку, потому что сболтнул крайне много лишнего, но от ощущения, что отец готов принять практически любой его выбор, долгожданная легкость все-таки поселяется в подготовленной пустоте под ребрами. Легкие наполняются теплым воздухом гостиной, в которую из кухни все еще затекает запах свежей выпечки, а из ванной — персикового шампуня Кирие. Девушка ловко помогает Неро с постельным бельем, придерживая полотенце, обмотанное вокруг влажных волос. Нико спит в ее комнате, обхватив одну из пушистых подушек обеими руками и блаженно улыбаясь, совершенно не волнуясь о том, что она забралась на кровать своей драгоценной подруги в пыльных рабочих /не рабочих у нее просто не бывает/ джинсах. Кирие об этом тоже совершенно не переживает — она укладывается рядом с ней и оставляет дверь приоткрытой, чтобы беспощадные батареи не сожгли весь воздух в комнате. Неро смотрит на них обеих, свернувшихся клубочком друг у друга под боком, и совсем успокаивается, не замечая, как сам утекает в темноту, представляя, как по холке гуляет влажное и щекотное дыхание. Ему ничего не стоит выдернуть это ощущение из памяти. Ощущение, что он не один, что Данте тоже всегда нравилось засыпать, зарывшись носом в колючие волосы и мурлыча от мягкого запаха, мгновенно погружающего его в сон. *** Середина недели стекает, как загущенный физраствор в лабораторных колбах бюро. Неро нетерпеливо поглядывает на часы, пока два лаборанта пререкаются друг с другом и портят собранные улики. Данте не звонит, Кредо не дает отмашку подниматься в его кабинет из подвальных помещений исследовательского центра, девушка-лаборантка находит в себе достаточно безрассудства, чтобы попытаться поджечь осторожно соскобленный с фонаря пепел, и устраивает локальный взрыв, который приводит в восторг ее товарища и подталкивает Неро к незапланированному побегу. Он вполне может тратить свое время не на бесполезное наблюдение за двумя незадачливыми учеными, которые ссорятся и строят друг другу глазки чуть ли не больше времени, чем проводят хоть какие-нибудь опыты. По крайней мере, ни черта не понимающему в этом охотнику так кажется. Хоть белая доска на всю стену и пополняется нестройными записями черным и синим маркерами, которые поэтапно перечеркивают или дополняют друг друга, но все еще не приходят к какому-то окончательному выводу. Неро хочется самому залезть за отгораживающую его от взрывов прозрачную стену и засунуть свой пока что не обгоревший нос в чужую работу, но сонливость и раздражение намертво приковывают его к скамье у самой дальней стены. Иногда компанию ему составляют старшие охотники, которые понятливо кивают и утешающе хлопают по плечу, не понимая, что Неро только больше распаляется и почти горит вместе с демонической золой, потому что события, отвлекающие его от мыслей об одном конкретном демоне, так некстати заканчиваются. И не звонить Данте оказывается едва ли не сложнее, чем каждый раз считать гудки, потом еще долго звенящие в ушах поверх чьей-то речи. Неро стучит пальцами по экрану, умудряется поссориться с Нико по какому-то пустяковому поводу и делает себе пометку никогда больше не ссориться с ней через сообщения, которые еще долго падают на раскалившийся от усердия телефон ее друга, поздно капитулировавшего из битвы. Где-то наверху следом за Кредо ходят двое отчаявшихся взрослых, только что опознавших в груде обескровленного мяса своего дорогого сына и теперь желающих знать, как скоро бюро отдаст им останки на кремацию и какого черта охотники еще не перестреляли всех демонических выродков, шатающихся по ночным улицам и паркам и пожирающих чужих детей. Кредо пытается быть максимально дипломатичным и сопереживающим, но, видит бог, он тратит на это неприлично много эмоциональных ресурсов. Он только нависает над рыдающими родителями со своим несгибаемым позвоночником и упрямо обещает, что бюро это так не оставит. Кредо вообще отлично справляется с образом охотника, которому люди хотят доверять свои жизни и проблемы. Твердая походка и голос, идеальная выправка и манеры — вид человека, достойного доверия, знающего свою профессию и посвятившего ей свою жизнь. К тому, что наиболее эффективными в охоте на проверку оказываются такие, как Неро или Данте, люди редко оказываются готовы. Поэтому Кредо и не спит ночами, когда отвечает на бесконечные заявки или напрямую предстает перед обеспокоенными пострадавшими. А Неро прячется по лабораториям, чтобы не попадаться на глаза переживающим потерю родителям, и мечтает прямо сейчас вытащить Данте из его квартиры в ближайшие катакомбы, чтобы вырезать всех рычащих, чвакающих и шаркающих тварей. А потом, сгорая от адреналина и возбуждения, елозить спиной по осыпающейся колонне, пока Данте будет с ловкостью, достойной лучшего применения — но потрясающе вписывающейся и в эту ситуацию, — вытряхивать его из одежды и яростно кусать влажную после битвы кожу, выпивая до дна перенасыщенную адреналином сладость. Неро бьется затылком о каменную стену, а потом наконец-то подскакивает с чертовой скамьи и идет проветривать горящую голову. Хорошим планом будет повернуть в спортзал и потратить пару часов от рабочего дня на беговую дорожку. Или постоять под ледяным душем, остужающим слишком богатое воображение и прекрасно работающую память. Неро знает, что на нижних этажах ошивается пара-тройка суккубов — из тех, кого бюро по какой-то причине содержит за свой счет, — и маячить перед ними со сведенным от возбуждения животом по меньшей мере негуманно. Особенно перед той девчонкой-полукровкой, которая вряд ли когда-нибудь снова сочтет запах заинтересованного в ней мужчины привлекательным. Интересно, есть ли какие-нибудь программы по реабилитации демонов похоти? Кредо ведь постарается найти ей толкового психолога? В конце концов, она больше человек, чем напавшие на нее придурки, поплатившиеся за свою мерзкую натуру. И нуждается в поддержке. Неро замедляется, когда проходит мимо комнат отдыха. Когда-то давно они были открыты исключительно для охотников, но некоторые обстоятельства заставили их делить жилплощадь с демонами. Сдержать любопытство не получается. В просторной комнатке, заставленной яркими бесформенными пуфиками, живо контрастирующими с облупившейся лепниной у потолка и всяческим отсутствием ремонта, царит безмятежная тишина, нарушаемая только шумом вентилятора и сопением охотника, раскинувшегося на длинном диване. Привалившийся к нему кто-то, смутно знакомый Неро по общим тренировкам, режется в карты с чем-то, смутно напоминающим черное пятно. При детальном рассмотрении что-то оказывается тенью второго охотника, и Неро мгновенно жалеет, что вообще зашел на чужую территорию. — Это подселенец, не паникуй, все так и задумано, — коротко и емко комментирует его замешательство бодрствующий охотник, резво закидывая тень своего товарища картами. — Молчалив, зато не имеет возможности спрятать туз в рукаве. Понимаешь, да? Потому что рукавов нет! — он тихо посмеивается своей шутке и полностью оборачивается на Неро. Тень заволакивается рябью, как вертикальная лужа, и придвигается ближе к своему предполагаемому хозяину. Неро что-то вспоминает про эксперименты бюро, направленные на более тесное сотрудничество людей и демонов, и только поэтому возвращает себе дар речи. — Я мимо проходил, — Неро кивает на распахнутую настежь решетку, разделяющую общий холл от комнат демонов, которая никогда на его памяти не бывала закрыта. Может, именно поэтому и городские власти, и Клуб с большой неохотой сдают своих демонических преступников в руки бюро. Но побегов, вроде как, пока не было. — Хотел спросить про девчонку-суккуба, которую курирует Кредо… — Я бы порекомендовал ей теперь спать либо с инкубами, либо с женщинами, либо с охотниками, но боюсь словить пощечину. Не подумай, что я хам. Просто Рея очень милая, и мне не хотелось бы, чтобы она дискредитировала всех предполагаемых партнеров. Правда, еще она очень умная, поэтому справится со всем и без моего длинного языка, верно? — охотник раздает колоду повторно и даже затыкается на пару секунд, подмигивая своему молчаливому оппоненту. — Кредо приставил к ней какую-то девицу, которая выглядит так, будто днем преподает в колледже, а ночью нанизывает таких мудил, как мы с тобой, на свои длиннющие шпильки, но говорит она дельные вещи, так что я больше спокоен, чем нет… — Да, я надеялся, что Кредо найдет способ ей помочь, — Неро получает необходимые ответы и уже пятится к двери, всерьез опасаясь, что его заболтают насмерть или, еще хуже, поймают за преследованием этой «милой» Реи. Потому что Неро не может не беспокоиться о ней, но и смущать своим присутствием не хочет. В конце концов, он мужчина и он сыграл не последнюю роль в том, что девушка просидела в одной комнате почти четыре месяца в компании не самых любезных охотников. Лучшие из которых наверняка просто не обращали на нее внимания, а худшие подкалывали за демоническую кровь или даже пытались шутливо или вполне серьезно подкатить к тонкой и нервной девчушке, пережившей то, что врагу не пожелаешь. Но заканчивается ее история не на самой печальной ноте. Неро чувствует почти оправданную гордость за то, что принадлежит к группе людей, не пустивших это дело на самотек, а потрудившихся ради справедливости. Маленькой, но такой необходимой. В такие моменты он лишний раз убеждается, что не зря отстаивал свои стремления перед отцом. Пусть это чуть не развело их навсегда… Но не развело же! И у Вергилия наверняка тоже есть бережно хранимая под сердцем — наравне с острыми осколками — коллекция моментов, которые каждый раз доказывают оставившему свой пост охотнику, что его карьера была оправдана в той же степени, что и опасна. Неро улыбается сам себе и коротко машет на прощание булькающей в карты тени, а потом оборачивается к двери и касается теплой ручки, намереваясь дозвониться до Кредо и выпросить любое общественно полезное задание. Или вместе с ним присоединиться к лаборантам. Или засесть за новые заявки… Решетка за его спиной жалостливо скрипит и впускает в общую комнату ураган на действительно длинных шпильках. И болтливый парень, и спящий на диване охотник, и даже его тень оборачиваются на обтянутые темной джинсой голени и неопределенно мычат, но довольно быстро возвращаются к своим прерванным занятиям. Неро же остается завороженно пялиться на рассыпающиеся по плечам пшеничные пряди, переживая целый спектр эмоций от крайнего смущения до холодной паники. — Давай, выходи, если он будет снова болтать без умолку, так и быть, вернемся к Портрету Дориана Грея, — женщина, знакомая Неро до полнейшего вакуума в голове на месте, где раньше были мысли, мягко придерживает за пальцы неуверенно ступающую девчонку и постепенно выводит ту из полумрака спален на яркий свет, от которого та забавно жмурится, только поэтому сразу не замечая у двери побелевшего мальчишку, которого тут явно не было каких-то полчаса назад. Но женщина? Это сестра Данте? Или совершенно другая, та самая, облик которой полукровке приходится носить, чтобы заполучить чье-то внимание? Она помнит Неро? Запах Неро? Данте наверняка рассказывал ей что-то про того самого, больно и метко бьющего мальчишку, который теперь так гибко гнется под ним в постели, успокаивая свой клокочущий нрав в руках инкуба. Что делать? Как себя вести на незапланированной встрече с родственницей твоего любовника-демона, если эта встреча случается в самый неподходящий момент, когда рядом мнется ранимая и прячущаяся от лишних взглядов девочка? — Где-то тут были шахматы, — женщина поворачивается, проскальзывая взглядом по наспех сколоченной из досок книжной полке, едва прикрывающей совсем откровенно облезшую кирпичную стену, и застывает, зачерпывая легкими тусклый сладковатый запах. Он точно кажется ей знакомым. — Погоди-ка… — П-привет, — Неро вжимается спиной в дверь и проваливается наружу, в спасительную коридорную пустоту. — Не буду вам мешать. И позорно сбегает по лестнице, переводя дыхание только на втором этаже, у пустого кабинета Кредо, ни единым, черт побери, словом не обмолвившегося о новом суккубе-психологе, состоящем в родстве с Данте. С чертовым Данте, не отвечающим на звонки и занимающим все закоулки разума Неро. И теперь, когда по бюро расхаживает его сестра, выгнать его хотя бы из раздела, отвечающего за попытки быть полезным на собственной работе, тем более не получается.