Гранатовое вино

План по игнорированию Неро со скрипом доживает до четверга. В Балтиморе шквальный ветер с залива яростно колотит по дребезжащим пластиковым окнам гостиницы, в которой Данте прячется от собственных порывов плюнуть на все и позвонить-таки мальчишке, чтобы только услышать его голос. Во время шторма ни один канал не соглашается занять его голову каким-нибудь, совершенно любым, фильмом или сериалом. За стенкой кто-то громко орет в телефонную трубку, в ванной угрожающе хлюпает, а по коридору за хлипкой дверью, громко стуча железной шваброй, семенит сгорбленная уборщица, уже третий раз получающая от Данте весьма убедительную просьбу свалить подобру-поздорову из его номера. Странно, что кто-то вообще решается докучать Данте, явному демону, доведенному до подобного состояния — до темных тугих вен, выпирающих от плеч до запястий, заползающих на шею, как петля висельника, до острых белоснежных скул и когтей, прорезающихся даже на месте вырванного с корнем ногтя на мизинце. Либо подслеповатая уборщица не видит, что в этот раз комнату занимает не обычный человек, либо нестираная одежда, усыпанная каплями слизи и промокшей дорожной пыли, привлекает ее внимание куда успешнее. Грязный всклокоченный демон, всю ночь шатавшийся по прилегающей к городу лесополосе, валяется на чистом, белоснежном постельном белье, даже не сняв обувь. У Данте есть запасные шмотки, целый ворох чистой одежды, пахнущей кондиционером для белья и затерявшимся в комоде куском травяного мыла, впитывающим лишнюю бостонскую влагу. Но — существенная мелочь — каждая футболка почему-то пахнет не хвойными иголками и даже не прелой травой, а Неро. Одним. Только. Неро. Когда Данте наспех заталкивал в рюкзак свои вещи, шарясь по ящикам шкафа, то наверняка прихватил парочку футболок, не до конца выполосканных от сладкого дурмана. Тех самых, в которых Неро путался, когда пытался как можно быстрее стащить с себя одежду, чтобы наконец-то прижаться полыхающей кожей, чтобы не ждать больше ни секунды… Это ни черта не значило в Бостоне, когда каждый угол квартиры пах мальчишкой настолько сильно, что хотелось лезть на стену, но в богом забытом Балтиморе, выветривающем все остальные запахи за считанные часы, это становится последней каплей. Это просто нужно перетерпеть. Всего один раз — а потом станет легче. Во всяком случае, Данте не может потерять голову прямо сейчас, поэтому не открывает пропитанный сладким сиропом рюкзак, а просто забрасывает его в шкаф и закрывает на ключ, чтобы даже не появлялась мысль поддаться соблазну и позволить себе вспоминать, как Неро, сонный и мягкий, разгуливает по его квартире босиком, поджимая пальцы на холодном полу, и зевает, щурясь на тусклый утренний свет. Светлый, почти белоснежный, в его, Данте, черной футболке — и больше ни в чем, — с покрасневшими после бурной ночи глазами и искусанными, припухшими губами. Притворно недовольный, но отзывчиво реагирующий на каждое прикосновение, на каждую упрямую ласку, которые Данте дарит ему, даже не задумываясь. Будто заговоренный, касается упругих плеч, ведет выше, поддевает ворот футболки и вплавляет пальцы в каждую оставленную накануне метку, наслаждаясь, как кожа горит на особенно ярких синяках… Нет ничего удивительного в том, что Данте периодически обнаруживает себя сидящим на полу около злополучного шкафа, любовно перебирающим самые яркие воспоминания. Как Неро смеется или пачкается в томатном соусе, когда отвлекается на беглые поцелуи и забывает про кусок пиццы в руке, или, захлебываясь от нетерпения, рассказывает последние новости из бюро, а потом выдыхается и расслабляется, требовательно тычется макушкой в раскрытую ладонь. Доверчиво. Доверчиво и лениво, будто не чувствуя опасности за полуприкрытыми веками подернутых одержимостью глаз. И если бы Данте не знал, что Неро далеко не глуп, решил бы, что тот действительно иногда забывает, кого смог прикормить и привязать к себе, как цепного пса. Сбегающего из-за странного желания, не свойственного домашним зверушкам. Это желание яростно колеблется между отметками: разорвать в клочья, чтобы никто другой не прикоснулся, и посадить на цепь, чтобы ни с кем не делить мальчишку. Но когда демонический голод понемногу отступает, заглушенный отсутствием дурманящего запаха или сбитый с толку очередным хлестким обещанием Неро, который, кажется, действительно хочет рассказать своему отцу, что делит кровать с кровожадным инкубом… Тогда на первый план выходит трепетная и благодарная, сытая нежность, стремление оберегать Неро даже в ущерб себе. Чтобы ему не было больно подставлять гибкую спину, чтобы ему не было страшно терять контроль, полностью отдаваясь Данте. И такие моменты — слаще всего. За дверью раздается раздражающий шум, сбрасывающий с Данте пелену дремоты. Демон недовольно мычит, принюхивается и сразу же отплевывается от стойкого запаха табака, моментально перебивающего сладкие дурманящие огни, танцующие перед глазами все это время. Но не перечеркивающего ноющее тепло, застрявшее в переносице. — Открыто, Моррисон, — почему связной никак не может запомнить, что демоны похоти ненавидят сигареты? — Только затуши свою отраву. В комнату заходит почтенный мужчина неопределенного возраста. Он сходу примечает на прикроватном столике дешевую стеклянную пепельницу с логотипом отеля и аккуратно стряхивает тлеющий пепел с широкой сигары, чтобы после уложить ее в маленький гравированный чехол. Данте поводит плечами и хмыкает. Теперь-то никакого толка в этом нет. Тяжелый табачный запах и без того будет стоять в помещении до следующего утра. — Ты совсем плох, друг мой. Не в твоем стиле морить себя голодом, разве нет? — Моррисон окидывает невеселым взглядом Данте, по-прежнему сидящего на полу, прислонившись спиной к дверцам шкафа, и поправляет полы плаща, убирая сигару в карман тщательно выглаженных штанов. — Как давно ты ел? — Неделю назад, — Данте мотает головой, чтобы выбросить из памяти пузырящиеся и пробивающиеся наружу подробности. — Нет, восемь дней. Но могу ошибаться. Плевать, — он почти возвращает на лицо привычную ухмылку. — Просто забери эту херню, будь так любезен. Я хочу принять душ. Моррисон пожимает плечами и дважды ударяет костяшками пальцев по двери. Из длинного коридора мгновенно мобилизуются двое долговязых парней с кожаной защитой на руках. Подслеповатая уборщица, на свою беду оказавшаяся прямиком напротив дверного проема, не моргая смотрит, как мужчины обходят Данте — с его катастрофически выпирающими венами и белоснежными скулами, — кивают своему боссу, выглядящему так, будто за бокалом виски он между прочим вворачивает про связи с итальянской мафией, и скрываются в ванной, откуда снова разносится противное чавканье и истошный визг. Данте поворачивает голову к ошарашенной старушке, булькающе — не специально — усмехается в такт звукам из душевой кабинки и подмигивает, срываясь на громкий смех, когда женщина крепче перехватывает швабру и спешно ретируется, стараясь не поворачиваться к компании спиной. — Крупная особь, — Моррисон на рефлексах вытаскивает сигарету, но под серьезным взглядом друга убирает ее обратно. — А у тебя интоксикация. Не знаю, кого именно ты покусал восемь дней назад, но впредь рекомендую склоняться к чему-то более… традиционному. Могу посоветовать одного человека. Он, вроде как, весьма успешно прогонял демоническую кровь через прибор для диализа, и получалось… — Моррисон, я не траванулся. Я влюбился, — Данте замирает, наблюдая, как парни выволакивают маслянистое нефтяное пятно с обвязанными ремнями щупальцами, и кивает сам себе. Перед глазами так просто вырисовывается недовольно хмурящийся Неро. Нависающий так близко, что хочется поднять руку и привычно провести пальцем между сведенных бровей, легко щелкнуть по носу, вырывая с поджатых губ непроизвольный смешок, а потом зацепиться за ворот плаща и прижаться в поцелуе. Потому что на прощание Данте не позволил себе даже этого, потому что они оба задолжали друг другу еще немного нежности. Еще хотя бы одну каплю. Видение рассеивается, а Моррисон, все это время удивленно и недоверчиво рассматривающий своего сумасшедшего друга-демона, все-таки прикуривает, уже не заботясь о его легких. — Знаешь, если бы у тебя отказали почки, было бы проще. — Было бы. Данте отскребает себя с пола и, морщась от танцующих перед глазами темных пятен, заваливается в ванную с милым салатовым кафелем, равномерно покрытым черной слизью. Он совершенно не брезгливо стряхивает ее с раковины, чтобы беспрепятственно повернуть кран и подставить макушку под ледяную воду, блаженно массирующую пульсирующую боль в затылке. — Ты поэтому снова уехал из Бостона? — Моррисон приваливается к дверному косяку, к единственному месту, не загаженному слизистым демоном, крайне недовольным своим новым статусом «незаконной контрабанды». — Не понимаешь, что с тобой происходит, и держишься подальше от источника пламени? — Я еще никого не сожрал, чтобы мне давали подписку о невыезде, дружище, — Данте трет виски, смывая с кожи усталость и сладкий запах, замещая его противным и склизким ароматом водорослей. Но приходится хотя бы мысленно согласиться. Побег от бушующего под ребрами пожарища — не его стиль. Слишком трусливо, слишком отвратительно по отношению к Неро, кажется, уже переставшему названивать ему каждый день. Данте не уверен, потому что все дни сливаются для него в тусклом калейдоскопе из демонических раззявленных пастей с гнилостными зубами и кислых лиц охотников, недовольно цокающих, клацающих предохранителями в его присутствии и кутающихся в капюшоны на сквозящем ветру. Слишком гадко, и так трудно думать, что все это — Правильно. Данте ударяется лбом о белоснежный кафель и фыркает, когда боль проходит до гортани и разрастается там чем-то катастрофическим, щедро удобренным сгнившим цветком, обвившим легкие. От самоконтроля не остается даже призрачной дымки. Если Неро окажется в поле его зрения, когда очередная волна отчаянно сдерживаемого голода накроет с новой силой, — для самого мальчишки это закончится плохо. По-настоящему плохо, а не как в тех шутках — одних на двоих — про то, что Неро нравятся плохие вещи. Данте не знает, что сделает, разрываемый желанием всего лишь вкрадчиво касаться его кожи, прикрыв глаза и уткнувшись лбом под ключицу, наслаждаясь ответной нежностью, пальцами в волосах и на шее, бесшумными смешками и гибкой поясницей, бессильно поддающейся его ласкам. Неро, податливым и разморенным, с грохочущим сердцем. Громким, почему-то — таким оглушающе громким. Не способным заглушить второе желание, порождаемое сладким удушливым запахом его похоти, от которого склеивается гортань, что хочется пить, не останавливаясь, теша себя надеждой, что на следующем глотке станет легче. Что следующий толчок в измотанное тело смоет с глотки приторную патоку, утолит эту жажду. Утолит искристым и чистым, что мерцает где-то на дне, на которое они оба опускаются каждый раз, когда Неро подается навстречу и умоляет не останавливаться… — Я видел влюбленных суккубов, и они выглядят менее плачевно, чем ты, — Моррисон не сдвигается ни на сантиметр, но перед глазами повернувшего голову демона он плывет в мутной черной дымке и сливается со слизью на стенах, с темным провалом комнаты за его спиной, с поднимающимся к потолку табачным смогом. — О, я крайне оскорблюсь, если у кого-то получится попасть в ситуацию, которая будет плачевнее моей, — Данте вдоволь напивается ледяной, пахнущей известняком и железом водой прямо из-под крана и выпрямляется, намереваясь выгнать товарища и все-таки принять долгожданный душ. — Это будет доказательством моего непрофессионализма, а я и без того подкидываю тебе немерено этих доказательств, разве нет? В любом случае, сейчас я не откажусь от какой-нибудь подработки. Когда тебе еще так повезет? — из облупившегося зеркала на него смотрит взъерошенный и промокший человек, бесповоротно заблудившийся в себе. Хотя бы черные вены тускнеют и прячутся под футболку. И на том спасибо. — Вообще, я как раз удивлен, что ты не в Бостоне. Обычно ты не упускаешь возможности поучаствовать в таких делах. — Каких «таких»? Я тут выпал на пару дней, когда ловил твоего демоненка… И в Бостоне есть, кому разбираться с делами. Состав бюро не безнадежен, — Данте выдавливает из себя ухмылку, которую предательское зеркало отражает звериным оскалом. По-хорошему, ему стоит сидеть под кроватью и не отсвечивать, пока организм устаканивается и вспоминает, как должны выглядеть приятные люди… Потому что суккубам жизненно необходимо выглядеть приятно, чтобы человеческий взгляд цеплялся за отточенный, располагающий к себе облик, и не находил его угрожающим. В исполнении Данте, правда, всегда присутствовала легкая перчинка опасности. Он любил саму возможность по-звериному рычать в закушенную кожу на холке, дразниться длинным раздвоенным языком, выпускать когти и демонстрировать нечеловеческую силу, оставляя на бедрах цепочки синяков, одной рукой удерживая мечущееся на грани эйфории тело. Неро. Не-ро. Так легко ложится поверх рокота, сплавляется с клокочущими на языке звуками, выскальзывает вместе с дыханием… Неро все ему позволяет. Не отстраняется, пугливо сглатывая и поглядывая на дверь. Не ненавидит себя, не ненавидит его. Не морщится, резко понимая, как низко его заводит грязная человеческая похоть. Надменно и брезгливо, потому что утром обнаруживает в своей постели лишь подтверждение собственного бессилия, готовую на все оболочку, которую принято считать пустой. Демона, вынужденного играть кого-то другого, чтобы просто существовать. Демона, внезапно ощутившего на себе, каково это — оказаться бессильным перед безвозмездной нежностью, безоговорочным доверием. Перед чистым и искрящимся взглядом, видящим в нем только Данте. Перед Неро. Охотником. Хорошим охотником, замечающим многие вещи вокруг себя. Полностью принимающим его и человеком, и демоном. Не игнорируя и не прося выкинуть ни единого пазла, ни единой нервирующей привычки из совсем не пустой оболочки, вмещающей в себя целого шумного, вечно голодного, дразнящего его по любому поводу инкуба. Единственное, чем Данте может его отблагодарить в ответ, — не навредить. Не навредить, не сорваться, держаться на расстоянии, не целовать на прощание, не целовать вообще — проскальзывая языком так глубоко, как он только позволит, мечтая заполнить его только собой, присвоить только себе… Не мечтать присвоить его только себе. Все-таки закончить это, пока не стало слишком поздно. Неро — умный мальчик. Он не будет вечно терпеть длинные гудки в трубке, он уже перестал звонить. Скоро заявится на квартиру своего любовника, намереваясь все расставить по местам, и не найдет там Данте. Жутко разозлится, наверное. После такого гордость точно не позволит ему подойти к инкубу на улице, если они когда-нибудь снова встретятся. Правильно. Это будет правильно. И очень больно. Данте снова скалит зубы своему отражению в последней попытке горько пошутить — его самолюбие потешит, если не ему одному. Но он готов отказаться и от самолюбия, чтобы Неро проснулся завтра утром и вовсе не вспомнил, в чьих руках забывался все четыре месяца. —…бюро в полном составе туда выезжало, — голос Моррисона доносится через толщу шумящей воды, ударяющейся о стенки раковины. Данте склоняет голову набок, возвращаясь в реальность. — Что? — Во вторник с утра бегуны обнаружили в центральном парке труп. Мне сообщили, что бостонское отделение выдвинулось туда в полном составе. Большая редкость. Обычно они предпочитают сидеть по комфортным кабинетам, — Моррисон терпеливо ждет, пока на лице демона отразится хоть какой-то аналог понимания. — И, учитывая погоду за окнами, могу им только посочувствовать. — Что за труп? Тоже любитель утренних пробежек по свежему снегу? — Данте интересуется больше из вежливости. Он проходит в комнату, пошатываясь на негнущихся ногах, и замирает перед шкафом, все-таки собираясь вытащить из злополучного рюкзака сменную одежду. Надо ведь как-то прокладывать дальнейшую жизнь, наполненную слабыми призраками запаха Неро и лишенную его самого. — Похоже на то. Официально к телу никого не пустили, но мне сообщили, что это был совсем молодой парень. Жалко его, хоть кто-то и говорит, что он мог специально влезть в самое пекло, наслушавшись городских сплетен о Демоне в Центральном парке. Данте замирает прямо напротив хлипких створок шкафа, чувствуя, как по шее вниз пробегают нехорошие мурашки. Холодные и липкие, цепляющиеся за каждый вздыбившийся волосок на холке. — Не все молодые умирают по своей глупости, — почему-то любое упоминание горячей крови и юношеских ошибок автоматически встает в его голове в один ряд с воспоминаниями о Неро. У него и без того голова забита одним только мальчишкой, так что все прочие звуки вписываются как бы между строк, будто маловажные пометки. Но сейчас они получают шанс выбиться на передний план. Потому что — Когда Неро в последний раз ему звонил? Утром. Во вторник. Вот дьявол. — Знаешь, как он выглядел? — Данте медленно, как в трансе, опускается на кровать и достает из тумбочки телефон, нарочно задвинутый в самый дальний угол, подальше от вечно натыкающегося на него взгляда. В коридоре слышится возня, и в комнату заглядывает один из рослых парней, вопросительно осматривающий своего босса, слишком надолго застрявшего с очередным поставщиком контрабанды. Моррисон кивает ему, невесело усмехаясь и в последний раз стряхивая сигару в полюбившуюся пепельницу. — Ребята сказали, он был белым, как мел. Со светлыми волосами, светлыми глазами. Готов поспорить, при жизни был тем еще ангелом. До того, как ему отгрызли половину туловища и вморозили в пруд, конечно, — и ни черта не понимает, почему его собеседник сам с каждым словом становится еще бледнее. Хотя куда еще. — Сейчас там все оцепили, так что, при должном усердии, жертв больше не будет. И, раз уж ты так лестно отзываешься о бостонских охотниках, я готов на это поставить! Данте сухо кивает и больше ничего не говорит и не спрашивает. Подрагивающие пальцы сами набирают на экране номер одного неугомонного мальчишки, способного ввязаться и не в такую херню, но… Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, Данте готов потерять Неро, если с ним все будет в порядке, но не готов терять его… Вот так. Окончательно и бесповоротно. Мысль, что что-то сделало его Неро больно, просто стерло его существование в пару укусов, уничтожило его вклад в жизнь дорогих ему людей, уничтожило его жизнь, только начавшуюся собираться из острых осколков, уничтожает и самого Данте, замершего над равномерно-серым экраном. Вот сейчас Неро возьмет трубку, наорет на своего демона, обвинит во всех смертных грехах, сорвется на едва сдерживаемые слезы, а потом, отдышавшись и прислушавшись к тишине на той стороне линии, раздраженно поинтересуется, какого черта Данте молчит. И все будет по-прежнему. Рваное биение встревоженного сердца угомонится от знакомого, полюбившегося голоса. Неро почему-то не отвечает. Может быть, всего лишь испытывает его терпение или мстит за долгие дни игнорирования. Но Данте хватает двух десятков стонущих гудков, чтобы сорваться с места. Необходимость прямо сейчас узнать, все ли хорошо с его мальчишкой, разъедает такой хороший план, почти перечеркнувший четыре месяца их взаимной одержимости. *** В Бостоне снег тает и стекает тонкими ручейками через сточные трубы, оседая в воздухе тяжелой влагой. Неро, сонный и озлобленный после добровольного ночного дежурства в парке, впустую шатается по коридорам, на каждом повороте хватаясь за телефон и порываясь лишний раз — так заучено, на рефлексах — позвонить Данте. Потому что раньше он всегда боролся с тоской и скукой его голосом, мягко усмехающимся под самым ухом. Но теперь гордость клокочет в висках и силком оттаскивает от телефона, не позволяя навязываться демону — демону, который обещал, что Неро может доставать его каждый день. Что ж, гордость остается в целости и сохранности, чего нельзя сказать о зудящем под сердцем беспокойстве. Чем руководствуется этот придурок, всегда казавшийся таким внимательным, напористым и ластящимся к рукам, когда так поступает со своим любовником? Даже если не выводит их отношения в ранг «чего-то серьезного». Это просто не в его стиле — плевать на чувства Неро. Хотя бы потому, что ему нравится сладкий запах, не смешанный с абсентной горечью. Хотя бы ради него можно всего один раз ответить на звонок и сказать, что все в порядке. Что у них все по-прежнему. Если у них — вот черт — все по-прежнему, конечно же. Неро снова обнаруживает себя у кабинета Кредо и баррикадируется от окружающего мира компьютерным столом и пачкой отчетов. Он просто дождется брата, докладывающего кому-то о провальном патруле, не выявившем ни единого, даже самого маленького, демона. А потом они поедут домой. Наверное, сразу лягут спать, не раздеваясь и не принимая душ, потому что усталость будет подтачивать изнутри ломкие коленные чашечки. Неро будет лежать, глядя в светлеющий потолок, и считать собственные судорожные выдохи, сваливая покрасневшие веки на попавшую в глаза пыль. И вспоминать, как Данте разминал его звенящее после вылазок и тренировок тело, как склонялся к самому лицу, щекотно сдувая со лба отросшие мягкие пряди, и успокаивающе касался губами распаленных нервных окончаний. И каменные мышцы мгновенно расслаблялись, до сладкой боли и судороги. Будто под мороком. Неро закрывает глаза и опускает голову на стопку бумаг. Данте использовал на нем морок всего однажды, во время второй — случайной, черт побери, Неро не знает, кого благодарить за такие случайности — встречи в баре, когда не знал, почему Неро так разъедала горечь. И мгновенно получил совершенно не тот ответ, который мальчишка хотел ему дать. И с тех пор Данте выпытывал из него информацию только «честными» методами. Ловил на слове, переводил даже самую серьезную ситуацию в шутку, от которой Неро и сам усмехался в кулак и справедливо решал, что Данте все можно рассказать, что он не отвернется, не отмахнется, не сделает больно случайным неловким словом. Или пытал его, упираясь локтем чуть ниже кадыка, прижимая к стене и закономерно лишая драгоценного воздуха, щедро выплескивающегося с распахнутых губ вперемешку с оборванными стонами. Оборванными предательски медленными, предательски сладкими движениями пальцев в расстегнутых джинсах… Дверь неожиданно распахивается, звякая неплотно подогнанным стеклом, и впускает в кабинет цунами на черных лакированных шпильках. И почему Неро, мгновенно подскакивающий на стуле и опускающий руку на тяжелую кобуру, вообще был уверен, что сестра Данте не бросит свое благородное дело и не пойдет лично знакомиться с бедовым любовником собственного брата? Удивительно даже, что она не пошла его искать на место преступления. Это вполне вписалось бы в перечень их семейных привычек. Но эта женщина — последняя, кого Неро хочется видеть прямо сейчас. Потому что мысли мгновенно слетают с приятных воспоминаний и болезненно бьют по затылку тяжелым тупым обухом. Данте здесь нет. Возможно, именно из-за того, что ему приелась роль нежного утешения, эмоционального якоря, удерживающего нестабильного ребенка в спокойных водах. Возможно, он просто решил, что с него хватит, и оборвал все связи с обременяющим его Неро. Только не учел в формуле одну белокурую фурию — лишнее напоминание, что кто-то из суккубов может оставаться с одним единственным человеком долгое время. Только какая Неро разница до этих других, более сдержанных суккубов, когда ему хочется остаться именно с Данте? — Вот ты где! — ликующе заключает девушка, вбивая каблуки в несчастный паркет и окончательно вырывая Неро из зыбких мыслей. Она одергивает длинные рукава черной блузки, потрясающе подчеркивающей тонкие запястья и острые локти, и скрещивает руки на груди, окидывая побледневшего мальчишку серьезным взглядом. — Ты меня вспомнил, да? Поэтому бегал по всему зданию вчера, — Неро не знает, признавать ли поражение сразу или отпираться из последних сил, поэтому неосознанно отводит взгляд и нервно усмехается. Что он вообще может сказать? «Ох, приятно с вами познакомиться, но не знаете, ваш брат там окончательно охренел игнорировать своих любовников, или у него есть свои соображения на этот счет?» Наверное, не это. Наверное, стоит встать и, вежливо попрощавшись, в очередной раз сбежать под надуманным предлогом, чтобы отложить этот разговор на то время, когда соленая кислота не будет разъедать картинку перед глазами, застилая все мутной пеленой. Почему без уверенности в Данте простое общение с другими людьми, мнение которых о Неро является важным для него самого, становится таким болезненно невозможным? — Боже, я всего лишь пришла, чтобы извиниться? Что с твоим запахом происходит? — девушка склоняет голову набок, и пшеничные пряди ссыпаются с плеча мягким золотом. Неро заставляет себя смотреть на медовые блики, а не в обеспокоенные глаза, чем-то похожие — это действительно невозможно — на глаза Данте. — Что-то не так? — Извиниться? — Неро цепляется взглядом за темный вьющийся волос, почти незаметный на черной блузке. Принадлежащий Рее. Такой же Данте нашел на месте преступления. За полчаса до их чертовой встречи, до сладкого кофе и чернильных стрелок суккуба. До полыхающих полос на ягодицах и влажного ледяного полотенца, до крепких пальцев, ласкающих натянутые мышцы от шеи до разведенных локтей. До ставшего необходимым дыхания, по ночам щекочущего короткие волосы на холке, до упрямых разговоров с отцом и попыток объяснить самому себе, как все дошло до точки невозврата, когда жизнь без инкуба стала тусклой и невыносимой. — За что тебе извиняться? Спор слишком затянулся или… — За моего брата, — девушка хлопает ресницами, все больше сомневаясь в своих словах. — Прошлым летом, в клубе, он принял облик твоего отца, да? Я понимаю, как это могло на тебе отразиться, и чувствую вину, потому что не подумала, что Данте настолько пьян, что не сможет… То есть, я прекрасно понимала, что он провалится со свистом, но не хотела, чтобы наше небольшое семейное пари задело кого-то еще. — Он тебе не рассказал, — Неро даже не может поймать себя за язык, когда роняет эти слова и собственную голову на мягкую спинку рабочего кресла. А вместе с этим будто бы падает сам, только сжимая побелевшие пальцы на подлокотниках, стараясь унять ледяную дрожь. Не получается, ни черта у него не получается. — Все в порядке, — горло распирает горячим склизким комом, постепенно поднимающимся выше, до тошноты, до неподъемной тяжести в переносице. — Плевал я на твоего брата. И на ваши блядские демонические развлечения. Я должен был раньше догадаться, что суккубам ничего не стоит сыграть на чувствах людей. Хоть сейчас мне это предельно ясно. И на том спасибо. — Что-то тебя не туда клонит, — в светлых глазах с тонкими, едва заметными линиями мимических морщин плещется болезненная обеспокоенность, выжигающая Неро до костей. — Просто мне рассказали, что именно ты старался выбить оправдательный приговор для Реи, и… Я подумала, что ты не питаешь ненависти к суккубам и примешь мои извинения. — Я не «питаю ненависти к суккубам», — Неро отодвигает визгливое кресло и поднимается во весь рост, стоически выдерживая почти осуждающее недоверие в глазах этой ни черта не понимающей женщины. — Я ненавижу только твоего брата. Так ему и передай. Девушка не пытается поймать его под локоть и выбить хоть какое-то объяснение только потому, что внезапно давится разрывающей легкие горечью. Неро давится ей тоже. Когда вылетает из кабинета, цепляясь кобурой за дверной косяк и срывая ее с пояса. Когда наклоняется за револьвером, не сразу нащупывая его на полу, пачкая влажные ладони в пыли, не видя ничего перед собой из-за заволакивающего глаза тумана. Когда врезается в кого-то на лестнице, не чувствуя боли от впивающихся под ребра перил. Когда прячется в абсолютно пустом спортзале, в самом отдаленном уголке душевой. И когда выплевывает наконец-то раскаленные соленые слезы, моментально смываемые ледяной водой, никак не желающей нагреваться хотя бы до температуры его дрожащего тела, так отчаянно пытающегося согреться хоть обо что-нибудь. В сброшенной на кафель куртке приглушенно звенит бесполезный теперь телефон. Неро запрокидывает голову и ловит губами тяжелые капли, желая захлебнуться, задохнуться, перестать дышать, перекрыть доступ кислорода к полыхающему разуму. Чтобы больше не думать и не чувствовать. Он не был для Данте достаточно серьезной частью жизни. Даже для того, чтобы мельком похвастаться своей сестре за бокалом пива в баре, какого любопытного мальчишку он пристегнул к блядской перекладине в своей постели. Даже чтобы шутливо сообщить, что ею же и подаренная плетка одним тягучим и спокойным утром стала последней каплей в чаше одних странных, больных и болезненных отношений. Все это было бы и втрое не так паршиво и обидно, если бы Неро не хотелось быть для Данте всем. Если бы ему не требовалось для существования занимать в его голове ровно столько же места, сколько Данте отвоевал у него своими наглыми и самоуверенными насмешками, глупыми шутками невпопад и совершенно серьезными попытками помочь, сделать так, чтобы ему, Неро, было так же легко и комфортно не только в его объятьях. Боже, пока Данте был рядом, он действительно ни разу не ощутил себя беспомощным, раздавленным или непонятым. Все хорошее имеет свойство очень не вовремя заканчиваться, оставляя под ребрами только тупую, ноющую пустоту. Неро выключает воду и заворачивается в тонкие полотенца из общего шкафчика. И уже не может определить, трясет его от холода и мокрой одежды, или… От единственной мысли, размеренно капающей на мозг будто из не до конца закрытого крана в душевой кабинке. Он даже возненавидеть Данте никогда не сможет. Даже не потому, что сам понимает, как глупо требовать ответной любви от инкуба. Потому что Данте так много для него сделал, так долго терпел, даже если в душе только потешался над неразумным и неловким мальчишкой, с трудом раскрывающимся перед ним. Потому что Данте такой хороший, что даже гордость все это время молчала, позволяя Неро просто наслаждаться предназначенной только для него нежностью. Помолчит и еще немного, пока ее хозяин будет при любом удобном случае запираться в ванной и глушить неконтролируемые рыдания шумом воды. Потому что, черт побери, он хотел получить Данте. Как маленький недолюбленный ребенок, только поначалу срывающийся на истерику, а потом постепенно смиряющийся с тем, что он, видимо, просто не достоин, чтобы на него обращали внимание. Телефон все звенит и звенит, отскакивая назойливым эхом от кафельных стен. Наверное, Кредо уже заканчивает с докладом и теперь ищет своего куда-то запропастившегося ребенка, чтобы отвести его в дом, где ему действительно рады. Но все это растекается прозрачными лужами под ногами засыпающего прямо на скамейках Неро, уже уставшего чувствовать что-то снова и снова.