Гранатовое вино

Выспаться или хотя бы избавиться от пульсирующей рези в висках Неро не позволяют. Всего через пару часов бюро заметно оживляется и заполняется отстоявшими дежурство охотниками. Шумными, галдящими и хлопающими тяжелыми дверьми. Один из старших обнаруживает продрогшего мальчишку, свернувшегося комочком на жесткой узкой скамье, и безапелляционно расталкивает его, настойчиво рекомендуя отсыпаться хотя бы в комнатах отдыха. Неро соскальзывает на пол, продолжая кутаться в тонкие отсыревшие полотенца, и недовольно ворчит. Обитатели комнат не очень-то обрадуются его обществу, и конкретно сейчас он без зазрения совести ответит им взаимностью. Влажная одежда уже не липнет к коже, но при малейшем движении пускает по телу колючие мерзкие мурашки ледяного озноба. Но двигаться приходится. Неро хлопает себя по карманам и вспоминает про оставшуюся около душевых куртку с телефоном, совсем недавно разрываемым от непринятых звонков. Кредо наверняка будет ругаться из-за того, что он не дождался его и сбежал по своим, бесспорно, самым важным делам, никого не предупредив и даже не потрудившись ответить на звонок, чтобы сообщить, что все в порядке и не стоит его ждать. Неро влезает в рукава куртки и разочарованно выдыхает. Сухая ткань даже не думает согреваться от его остуженного тела и согревать его самого, только елозит жестким воротом по шее. Но ряд неприятных ощущений на этом не заканчивается. Неро, привычный к тому, что даже короткий беспокойный сон раньше хоть ненадолго, но выметал из головы переживания, как будто оставляя их в прошедшем дне, оказывается до смешного не готов к тому, что оборванные внезапным бессилием мысли так быстро возвращаются в строй. И теперь опухшие нижние веки становятся единственным местом на теле, в котором — так бессмысленно — горячо печет от подступающих слез. Плакать из-за Данте почему-то получается легче, чем по любому другому поводу. Возможно, из-за того, что демон все еще остается единственным живым существом, которому Неро смог показать свои слезы, которому настолько доверял, что в последствии ни разу не устыдился своей вымученной слабости. Многих своих слабостей, если говорить честно. Данте бережно укачал их в своих объятьях, дал Неро понять, что ни одна из них не делает его плохим человеком, а потом присвоил только себе каждый сладкий момент, когда они были отгорожены от остального мира, прячась в кольце теплых рук. До недавнего времени Неро самого себя хотелось ему оставить — раскинуться на ломких простынях, дожидаясь его из душа, или забраться на высокий стул в баре, совершенно точно зная, что Данте проведет ладонью по пояснице, когда соскользнет со своего места. По привычке, не имея в голове ни единой мысли, до конца не осознавая этот собственнический жест. Что-то вроде — он мой, и он остается здесь. Со мной. Но останется только неловкий след человеческих зубов на шее. Уже наверняка истлевший на сильном, пышущим жаром теле, срастившим и не такие шрамы. Неро чувствует, как у него внутри поднимается настоящая буря, кромсающая в щепки остатки сдерживающей слезы дамбы. Такие яркие воспоминания внезапно пробуждают не прежнее сладкое возбуждение — ему хотелось сберечь для себя только его, дьявол, ему этого хотелось, — а чистую, незамутненную злость. Ему становится даже жаль, что у Данте не останется никаких шрамов после их отношений. Таких обескровленных кусков плоти, судорожно реагирующих на каждый порыв ветра, на каждое мимолетное напоминание, что все это было на самом деле. Что все это было лучше не придумаешь. Неро не скупится на сладость, когда он счастлив, но так же щедро раздает чистый абсент, когда его разрывает на части от смешанного с яростью отчаянья. Он даже успевает порадоваться, что может чувствовать к Данте хоть что-то, кроме безграничной нежности и обожания, кроме больной одержимости. Хоть что-то, не перечеркиваемое тем фактом, что Данте был для него самым лучшим, что Неро не стал бы так убиваться, если бы до этого дня хоть на мгновение пропустил в себя мысль, что Данте втопчет в грязь его неозвученные чувства. Не прикладывая никаких усилий. Даже не попадая в поле зрения застланных слезами глаз. Не получив шанса оправдаться. Неро готов выдать ему авансом сотню таких шансов. Потому что он живо представляет, как впечатывает инкуба в стену, вцепившись в ворот футболки, и разрывается между желанием еще хоть один раз прижаться к нему в поцелуе и желанием еще хоть один раз впечататься костяшками пальцев в виновато усмехающуюся физиономию. И не знает, от какой из фантазий сильнее полыхают легкие. Решение сделать все и сразу кажется наиболее привлекательным. Вспоминается их самая первая встреча. Темные и тягучие капли крови, стекающие по подбородку прямо под ноги пьяному, распаленному и взбешенному Неро, который спустя мгновение пожелает разодрать в клочья инкуба, если тот еще хоть раз посмеет так усмехнуться. Сейчас Неро со звериным остервенением смахивал бы железную отраву, ликуя каждый раз, когда его язык, обожженный демонической частью соленого коктейля, натыкался бы на изогнутые в ухмылке губы. Вот. Же. Дьявол. Им надо поговорить. Последний — вряд ли — раз. Телефон почти виновато сообщает своему обладателю о катастрофически низком заряде батареи. И о рекордном количестве пропущенных вызовов от Данте. Вздох застревает в горле, упираясь в слизистый комок сдерживаемых рыданий. Видимо, свою сестру инкуб не решился игнорировать, и неловко брошенная фраза про ненависть все-таки дошла до своего адресата. Только сейчас Неро понимает, что жалеет об этом. Очень сильно жалеет. Ярость остается яростью, но ему никогда не хотелось говорить что-то — мерзкое и неверное, — чтобы специально сделать побольнее, чтобы отомстить за все, что клокотало под ребрами из-за Данте. Неро, прекрасно знающий, как легко слова проникают в голову и стачивают так старательно выстраиваемые опоры, на которых стоит все душевное равновесие, не должен был позволять себе бросаться такими заявлениями. Даже когда подступающая истерика срывала дыхание. Он не чувствует к Данте ненависти. Наоборот, любит так сильно, что единственную боль, которую может пожелать испытать демону, хочет причинить сам — взрезая короткими ногтями верхний слой кожи, оставляя белые полосы, проминая зубами упругие мышцы. До лопающихся капилляров и ярких синяков. И рычать, рокотать, почти срываясь на горячие рыдания. Надеясь объяснить Данте на понятном ему языке, что… Неро нервно дрожит, даже когда размыкает губы, чтобы самому себе это сказать. Вслух. «Я что-то для тебя значу? Потому что ты для меня…» Даже гудки в телефоне утихают, не выдерживая дрожи в пальцах. Действительно, зачем Данте пользоваться зарядным устройством, если он все равно решил игнорировать всех и вся. Его дом находится ближе, чем все остальные места, в которых Неро будет не стыдно отрубиться, уткнувшись обожженными веками в холодную подушку. И он не сможет уснуть, не узнав, как Данте отреагировал на его слова. Не извинившись и не обменявшись объяснениями. Точнее, в таком случае его сон будет рваным и беспокойным, а пробуждение не принесет ничего, кроме шума в ушах и новой порции душевных метаний. Раньше Данте всегда помогал ему успокоиться и устаканиться. Может, расщедрится еще хоть на один раз? *** Снег под ногами продолжает таять, чавкая и затекая в обувь. Неро мнется перед короткой лестницей и вглядывается в темные провалы окон, кажется, привлекая к себе очень много лишнего внимания случайных прохожих. У него создается стойкое ощущение, что Данте сидит на диване с той стороны стекла, закинув ноги на журнальный столик, и посмеивается над нерешительностью своего любовника. Есть еще вариант, что квартира пустует, и на Неро пялится только пожелтевший от тоски цветок, наверняка лишенный полива все это время. Или Данте вообще спит за рабочим столом, опасно накренившись и закинув голову на жесткую спинку. Ощущение, что его ждут, всегда поселявшееся в сердце при взгляде на связку ключей, не предает Неро и сейчас. Ему кажется, он найдет именно эту замочную скважину слепым и пьяным. На самом деле, в мире есть и другие дома, в которых его принимают слепым и пьяным. Но только сюда действительно хочется приходить снова и снова, надеясь, что тебя не встретит… Пустота. Неро, так долго решавшийся открыть чертову дверь, ежится от несуществующего сквозняка и впускает в легкие поднятые клубы пыли, оседающие на языке затхлым привкусом отсутствия. Даже в раковине валяется всего одна тарелка. Та самая, на которой грелась заказанная пицца, пока Неро размышлял о жадности и старался справиться с жаром внизу живота, а Данте лежал на диване и вдыхал зараженный сладостью воздух, ни единым жестом не показывая, что следующий раз, когда мальчишка услышит его голос, будет… Будет ли вообще? Он же звонил всего часа три назад. Когда Неро выл в сложенные ладони и мечтал задохнуться, чтобы больше ничего к нему не чувствовать. Что меняется сейчас? Почему его номер оказывается вне зоны доступа? Почему обезличенный голос диспетчера методично капает на обескровленные шрамы, сообщая, что телефон абонента выключен, или абоненту плевать, или абонент радуется, что его звонки остались без ответа, и теперь можно без зазрения совести сказать, что Неро сам виноват в том, что все заканчивается? Что все заканчивается, и Неро снова не знает, куда загонять короткие ногти, чтобы удержать себя в вертикальном положении и удержать их отношения. Как все исправить, если ничего не ломалось? Ничего ведь не ломалось? Входная дверь клацает, возвращая Неро в реальность. Он сам не знает, почему опускается на пол и прячется за кухонной стойкой. Ноги совершенно не держат, и, если это Данте возвращается в свою квартиру — кто же еще? — пусть сам ползет на горький запах получать заслуженные побои. — Я без понятия, что он сделал на этот раз! — это оказывается не Данте. Его сестра раздраженно хлопает дверью, прижимая к уху телефон. И с того конца ей отвечает не инкуб, с которым Неро согласен связаться хотя бы так. — Я попыталась до него дозвониться, но сначала линия была занята, а потом этот придурок вообще вырубил телефон. Неро подползает к самому краю своего укрытия и осторожно выглядывает, стараясь не дышать и ни о чем не думать, чтобы его запах, уже заполнивший помещение до высоких потолков, не изменился и не спугнул суккуба. Девушка слушает своего собеседника, абсолютно не меняясь в лице. Только метко закидывает сумочку на диван и аккуратно выскальзывает из туфель, придерживая их, чтобы те не упали и не оцарапали лаковое покрытие об песок, равномерно покрывающий весь пол в прихожей. Легко и грациозно, будто меняя кожу, а не избавляясь от громадных острых шпилек, наверняка стесняющих движение любой другой девушке. — Ты же знаешь Данте, — она поводит плечами и слегка задирает кончик носа. Неро замирает, жадно вслушиваясь в каждое слово. Его обнаружение — лишь вопрос времени, поэтому надо узнать как можно больше вещей, не предназначенных для его ушей, прежде чем вылезти на свет с фразой «я Неро и, да, у меня есть ключи». — Он ни за что не поверит, что кто-то может за него беспокоиться, думать о нем и так далее, — девушка закрывает глаза и качает головой, усмехаясь как-то сокрушенно и горько в ответ на реплику из телефонной трубки. — Да, не беспочвенно. Да-да, сам виноват. Но… Забей, боже. Я не понимаю, что Данте нужно. Он сам не понимает. А потом осекается и принюхивается, потому что Неро, изо всех сил сжимающий собственные колени и прижимающийся виском к холодной тумбочке, позволяет себе зажмуриться, чтобы не выпустить наружу прожигающую переносицу влагу. Он-то думает о Данте каждую секунду, больше не может жить, не представляя, как демон отреагирует на какую-нибудь мелочь, которая взрывается где-то неподалеку и привлекает внимание его любовника. И Данте не замечает этого? Или Неро не тот человек, внимание и забота которого идет в зачет? Имеет для него вес и цену? Неро сам хоть что-то для него значит? Потому что Неро — раньше представляющий, как Данте, получивший хлестким признанием по лицу, ошарашенно выдыхает и срывается на искристый смех — уже не согласится принять только благодарность в ответ на свои чувства. Ему кажется, может быть, до смешного необоснованно, что Данте — демон, он демон, иногда так сложно держать в голове, что ровно половина его крови может испытывать лишь голод — захочет дать ему что-то искреннее и теплее банальной благодарности. Неро весь все еще нравится ему? Целиком нравится, а не только за сладкий запах? За упрямство, достойное лучшего применения, вспыльчивость и непреклонное желание заполучить для себя все, что стало важным и необходимым. А Данте стал для него важнее всех прочих. И Неро будет чувствовать себя трижды настырным, но не сдастся, пока не добьется своего или не получит окончательный отказ. Потому что Данте наверняка разозлится или обидится, если заранее приписать ему равнодушие и безразличие, если не спросить его о его же чувствах. Как бы ни было тяжело открыть рот и выпустить дрожащие слова. Сразу после того, как его сестра получит необходимые ей ответы и наверняка настучит двум идиотам по пустым головам. — Триш, — коротко представляется демон, когда наконец-то находит вторгшегося в квартиру мальчишку и нависает над ним темной грозовой тучей. От нее пахнет не как от других суккубов, предпочитающих сладкие, почти съедобные ароматы, оседающие на языке фруктовым привкусом. Триш искрит смесью крепкого алкоголя, почти выветрившегося на холодном хлестком ветру, напитанном утренней влагой. — Неро, — от Данте тоже всегда пахло чем-то похожим, и Неро не знает, что он вообще может сделать. Разве что закрыть глаза и разжать пальцы, демонстрируя чертов ключ, еще больше накалившийся от тепла его тела. — Ты спишь с моим братом, — терять время на вежливость Триш явно не собирается. — Уже четыре месяца, — и прекрасно. У Неро нет сил, чтобы тратить их на лишние эмоции. — И я думал, что ты в курсе. У Триш на щеках мгновенно проступают темные ямочки от едва сдерживаемого негодования. Все, что она может сказать, Неро сам давно пережил и продумал. Но это вовсе не означает, что Триш в один момент все поймет и выберет молчание. — Данте до сих пор выглядит, как… как твой отец. Ты сам-то что по этому поводу чувствуешь? — может, в самом начале этот возмущенный тон сбил бы его с прежнего курса, заставил бы серьезно усомниться в правильности их решений и отношений, но сейчас отзывается в голове только бессмысленным белым шумом. — Просто я в ярости. — Он пытался раскопать в моей голове что-то менее… травматичное, — слово не подходит, потому что единственный раз, когда Данте полусерьезно-полушутя предложил сменить облик, ему пришлось торчать у машины Кредо с двумя стаканчиками кофе и извиняться. — Наверное, я слишком быстро привык, что он выглядит именно так, — это звучит честнее. Почти как признание. Данте остается Данте в любом облике, но именно этот намертво закрепляется в голове Неро с самого первого дня. — Я не буду спрашивать, как вы встретились после той ночи. Мне интересно, что он сделал, чтобы затащить тебя в постель, — еще Триш, являясь суккубом, совершенно не стесняется в вопросах и выражениях. — Данте не мог не знать, как ты будешь реагировать на его облик. Но все равно полез, да еще и пошел до конца… — она разводит руками и отступает на несколько шагов, порываясь метнуться то ли к чайнику, то ли на улицу. — Я, конечно, прекрасно знала, что мой братец не очень умен, но такой откровенный цинизм, еще и направленный на ребенка… — Прекрати, — Неро снова закрывает глаза, чтобы не видеть, как девушка вымещает злобу на кофеварке, наобум колотя по кнопкам, чтобы занять пальцы хоть чем-то. — Может, я соглашусь с тем, что я, окей, еще ребенок. Ни черта не понимаю в жизни, не сформировался, как личность, и моими чувствами легко манипулировать. Но еще я охрененно злой охотник, который не подпустил бы к себе демона, если единственное, что я получал бы от него в ответ — это вечные напоминания об отце и ощущение, что меня используют. — Мой брат не самый галантный кавалер, как бы он ни пытался его из себя строить. Сложно поверить, что он был для тебя внимательным, ласковым и терпеливым, и этим компенсировал… Все остальное. — Да и я не зефирный мальчик, — Неро хочется смеяться, потому что в руках Данте он плавится не только до состояния зефира. До тягучей патоки, горячей и покорной. Потому что знает наперед и предвкушает каждую импульсивную выходку, каждое вымеренное касание. — И все остальное мне нравится едва ли не больше, чем… Чем когда Данте пытается быть сдержанным ради меня. — Могу представить, как у него едет крыша от подобных заявлений, — кофеварка наконец-то поддается тонким пальчикам, и Триш заученным движением подхватывает чашку с сушилки и подставляет под тарахтящую машину. — Значит, это твоими стараниями холодильник забит прокисшим молоком. Ты, как минимум, знаешь, что делаешь. Хоть и сам не понимаешь, что твоя здоровая психика просто нашла лазейку, чтобы не резаться об облик Данте. Потому что тут только два варианта. Либо мой брат внезапно оказался целиком и полностью в твоем вкусе, либо все это время ты грамотно игнорировал, что его сходство с отцом устраивает тебя чуть больше, чем ты сам себе можешь признать… — Кажется, я понял, почему Данте ничего тебе не рассказал, — Неро сам удивляется, почему до сих пор сидит на пыльном полу, а не скачет по квартире, яростно рыча и отчаянно пытаясь что-то кому-то доказать. Зато находит в себе приличную порцию ехидства. — Не подумай, Данте — мой любимый младший братец, и я за него горой, — Триш упирается ладонями в столешницу и нервно барабанит ногтями по эмалированному дереву. Громко, ритмично, в такт стучащей в висках крови. Тук. Тук. Тук. Неро чувствует, как больной, лишенный нормального сна разум вибрирует на каждом ударе. Не то погружаясь в транс, не то выползая из темного озера неподконтрольных эмоций. — Просто мне очень хотелось, чтобы у него были здоровые отношения. В которых его бы не использовали в качестве сомнительного фетиша. — Ох, я четыре месяца пытаюсь доказать Данте, что не вижу в нем своего отца. Можно я не буду то же самое расписывать тебе, пожалуйста? Я и без того зол, что до этого придурка никак не доходит… — У него есть причины не доверять твоим словам. Сложно поверить, что не ищешь в Данте… Не знаю, если не своего отца, то хотя бы отцовскую фигуру, — она говорит спокойно и вымерено, вкладывая в слова все ровное дыхание без остатка. И мысли в голове Неро замыкаются в правильную последовательность. — Я полтора года весьма успешно искал отцовскую фигуру в Кредо. И, знаешь, все-таки нашел. Так что сейчас в моей жизни предостаточно «отцов». А от Данте мне требуется кое-что другое. Ноготки Триш наконец-то замирают, погружая квартиру в звенящую тишину, лишенную шума машин за высокими окнами. — Даже если… — Нет, не «даже если». Данте — не Вергилий. Они не похожи. Повадками, походкой, голосом, манерой поведения, манерой речи, да даже внешностью — два совершенно разных человека. Я знаю расположение каждого шрама на теле Данте, я знаю, как он улыбается, когда слышит мой голос в телефоне, как гримасничает перед зеркалом, когда думает, что я не вижу, и как — когда замечает мой взгляд. Я буквально могу угадать, что он скажет в следующую минуту, как пошутит, в кого будет стрелять в первую очередь на вылазках, как долго будет терпеть очередной репортаж про «пожирающих людей суккубов», прежде чем переключит его на что-нибудь другое. Я даже угадываю, на чем он остановится, когда будет листать каналы… Я не спутаю Данте ни с кем. Даже если он сменит облик, я узнаю его. Страшно разозлюсь, но узнаю. — Разозлишься? — Триш всего секунду ошарашенно буравит стену, а потом все-таки расслабляет плечи, получив удовлетворяющий ее ответ. — Да, разозлюсь. Суккубы не меняют внешность с нихрена, если ты не забыла, — Неро тоже успокаивается, отстояв свою точку зрения. Это никак не приближает его встречу с Данте, но растворяет шипящую в переносице влагу. Почему-то слова, сказанные вслух и принявшие форму, в первую очередь ему самому помогают чувствовать себя чуточку увереннее и комфортнее. Хоть девушка теперь почти не слушает его, блуждая в каких-то своих мыслях. — Четыре месяца, твою мать, — она отходит ото сна и в первый раз за все время их знакомства осматривает Неро с ног до головы. Будто приценивается к подкинутой на порог невесте. Неро ежится и моментально вскидывается, готовясь прямо сейчас по новой доказывать, что он достоин внимания ее брата. — Хочешь кофе? — но Триш ведет себя в меру благоразумно. Ей даже начинает казаться, что Данте попадает в хорошие руки. Прокисшее молоко летит в мусорную корзину. Триш с абсолютно непроницаемым выражением лица вытряхивает туда же добрую половину холодильника, пока Неро неохотно, маленькими глотками пьет свой черный и горький кофе, становящийся только хуже с каждой добавленной ложкой сахара. А потом они заводят увлекательную игру под названием «обеспечь Данте наибольшим количеством непринятых вызовов». Неро проигрывает с разгромным счетом, потому что с каждым разом ему становится все сложнее смотреть на погасший экран и заново набирать знакомый до боли номер, чтобы услышать только равнодушную запись женского голоса. Триш, наоборот, неумолимо повторяет заученные действия через каждые пять минут, кусая губы и постепенно слизывая с них прозрачную мерцающую помаду. Неро неосознанно впитывает в себя каждую мелочь — нервно дергается каждый раз, когда стул под обеспокоенной Триш в очередной раз угрожающе скрипит, будто входная дверь, или когда острая ветка дерева настойчиво стучит по стеклу, или в окно затекает смутно знакомый рев мотора, или раздаются приглушенные голоса со стороны улицы… Кто-то или что-то аккуратно подвязывает его нервные окончания, как излишне разросшиеся кустарники, и подвешивает под потолком, чтобы те ловили малейшее колебание воздуха, малейший сквозняк, малейший звук. Тяжелая голова опасно накреняется к полу, и Неро просто не выдерживает. Ему действительно кажется, что Данте должен вот-вот завалиться в квартиру, скинуть промокший плащ на подлокотник дивана и с широченной улыбкой поприветствовать претензии, поджидающие его за высокой кухонной столешницей и моргающие двумя парами глаз. Но ничего не происходит. Вообще ничего. Голос инкуба даже не обрывает протяжные гудки и приевшийся бубнеж диспетчера. Неро чувствует себя катастрофически перегруженным, катастрофически усталым. На дальнейшие эмоциональные переживания у него просто не остается сил. Мысли текут вяло и заторможено — и продолжают топтаться вокруг самой болезненной из всех. Данте здесь нет, и вряд ли он звонил, чтобы поинтересоваться, как там Неро живется без его горячего дыхания на шее. Вряд ли его вообще интересует, как эффективно Неро доводит себя до ручки такими мыслями. — Я пойду спать, — он все еще держится за телефон, как за спасательный круг, потому что больше не сможет позволить себе упустить ни единого звонка. — Если Данте вернется или ответит… Не говори ему, что я здесь. Сразу, по крайней мере. — Почему же? — Триш отрывается от очень оживленной переписки с кем-то, не являющимся Данте, поэтому не представляющим для Неро никакого интереса. — Он сбежит. — Оу, за это можешь не переживать, — девушка резко склоняет голову набок, и из идеальной прически все-таки выбивается одна единственная прядь. — Ни черта у него не выйдет. — Положусь на тебя, — Неро кивает, как в трансе, и плетется по лестнице на второй этаж. Кажется, в миллионный раз. Надеясь только, что не в последний. Прохладные подушки так приятно облепляют разгоряченную — так странно, его с самого утра лихорадило, а теперь бросает в жар — кожу, а огромное тяжелое одеяло накрывает все тело, даже если вытянуться в полный рост. Но Неро не вытягивается, наоборот, скидывает грязные джинсы с прицепленной кобурой прямо на пол и сворачивается в клубок, только поначалу прислушиваясь к звенящей тишине. На этой кровати так бессмысленно пытаться заснуть в одиночку, но можно представить, что Данте просто воюет с затупившейся бритвой в ванной, и сейчас вернется, чтобы уткнуться колючим подбородком в сползающую футболку на его плече. Наверное, Неро должен хоть на минуту остановиться и оглянуться назад, на оставленную где-то в холодных душевых гордость, на едва знакомую женщину, перед которой пришлось оправдываться за собственные поступки и чувства… Или хотя бы на тот факт, что, если сейчас все оборвется, Неро никогда не придется смотреть в глаза отцу и подбирать слова, чтобы объяснить, насколько глубоко он увяз в отношениях, которые не сразу принимает даже более лояльный суккуб. Можно будет не ломать себя, раздумывая над причинами, по которым Данте так запросто вычеркивает его из своей жизни, не отстаивать его честь перед лезущими не в свое дело охотниками, не замирать перед зеркалом в спортзале, обнаружив на самой холке едва различимый след демонических клыков, не вжимать подушечки пальцев в истлевающие метки на бедрах, чтобы они загорались по новой, чтобы снова воскрешали в памяти сладкое томление… Не упиваться нежными насмешками, не скалиться в подушку, задыхаясь от переполняющей грудь благодарности, задыхаясь от переполняющего грудь осознания — все эти чувства, этот шипящий, искрящийся и пузырящийся коктейль — лучшее и худшее, что могло с ними случиться. А Неро всегда отдавал предпочтение крайностям. Он не знает, сколько проходит времени, пока мысли беснуются в голове. Он даже остается не до конца уверенным, что действительно спит все это время, а не бредит наяву. Голова раскалывается, просто раскалывается. Будто мстит своему непутевому носителю за то, что он плотно набивает ее верткими болезненными сомнениями. Но с первого этажа сначала слышится тихий щелчок, словно от схлопнувшегося капкана, и приглушенная ругань. А потом и очень громкая семейная ссора, надрывная и неразборчивая, едва пробивающаяся сквозь поволоку сна. Неро мгновенно просыпается, но не может пошевелить даже пальцами, так цепко его удерживает страх, что Данте — дьявол, пусть на этот раз это будет Данте — все-таки сбежит, если снова обнаружит в постели свое личное искушение. Его далеко не первый раз посещает ощущение, что демон испарится как дымка — стоит только обернуться и проверить, кто лежит на второй половине кровати, обхватив тебя за талию неподъемной рукой. Наверное, это вполне оправданно. Инкубы, в изначальном своем состоянии, — всего лишь обретшая форму похоть, растворяющаяся еще до того, как первые солнечные лучи оглаживают промокшие за ночь простыни. Но раньше Данте никогда не грозился по-настоящему исчезать из его жизни. У него, как у человека, и не получилось бы. Бесследно, по крайней мере. Дверь бесшумно отворяется, впуская в комнату едва ощутимый порыв ветра, от которого волосы на холке против воли встают дыбом. Неро даже глаза не открывает, захлебываясь спускающимися по позвоночнику мурашками. Данте замирает над ним и обреченно выдыхает, безошибочно проводя пальцами по вздыбившимся волосам, окончательно обездвиживая почти парализованного накатывающими ощущениями мальчишку. Желание встрепенуться и податься навстречу едва касающимся кожи ладоням становится жизненной необходимостью, и Неро откидывает голову, вжимаясь холодным носом в пульсирующее запястье. — Ты не представляешь, как я рад, что ты жив, — Данте садится на колени и утыкается лбом в самый край кровати, не позволяя Неро увидеть, как под белой кожей горят переполненные вены, темные от демонической крови. Но Неро и без того ничего не видит, только жмурится от затекающего из коридора света и борется с желанием соскользнуть в объятья своего демона и обвить его руками и ногами, чтобы точно не сбежал, даже не подумал рвануть через открытую дверь, оставив его без объяснений. — Если я съезжу тебе по лицу, радость очень сильно поутихнет? — но приходится довольствоваться только вплетающимися в волосы пальцами. Неро окончательно переворачивается на бок и сам тянется, чтобы ответить на безобидную ласку и лишний раз оттаскать провинившегося Данте за взъерошенные патлы, выбивающиеся из небрежного хвоста. — Вряд ли. Я просто буду сидеть здесь и поливать тебя сомнительной по составу кровью, — демон горько усмехается и льнет к рукам даже против воли. Он хотел все закончить. А лишнее напоминание, насколько сомнительной и болезненной становится каждая попытка оттолкнуть от себя поселившегося в сердце мальчишку, проезжается по воспаленному самолюбию. Данте считал себя сдержанным, считал себя человечным, считал, что может контролировать рычащего, вечно голодного зверя, запертого в клетке ребер. Просчитался, что ж. Только в этот раз Данте сорвался вовсе не из-за звериной жажды. — Какого черта? — Неро сжимает зубы, чтобы удержать прочие слова, которыми он хочет бросаться в Данте, и только чудом не проваливается. Инкуб, конечно же, достаточно потрепал его нервы, чтобы терпеливо ждать от него приемлемых оправданий, а не бить наотмашь, но… Почему он выглядит таким непривычно растерянным? Будто загнанным в ловушку. — Данте? — Не важно. — Не важно? Ты издеваешься надо мной? — Неро вскакивает на постели и свешивает оголенные ноги, случайно проезжаясь острым коленом по виску замершего напротив демона и абсолютно не сожалея о своей неловкости. — Если я действительно ничего для тебя не значу — так и скажи. Не надо проверять, как долго я буду доставать тебя звонками по утрам! Данте запрокидывает голову и уже открывает рот, чтобы сказать хоть что-то правильное, но момент явно оказывается безвозвратно утерян. — Я всю неделю думал, что надоел тебе. Что ты больше не хочешь находиться рядом с человеком, запах которого ставит под сомнения твою способность к самоконтролю. Что ты никогда не считал наши отношения достаточно серьезными, даже чтобы рассказать о них своей сестре. Что ты больше не видишь смысла в том, чтобы терпеть мои истерики, мои бесконечные истории, мои домогательства, — голос спадает до сиплого кашля, но Неро не сдается, с трудом заставляя себя сделать новый вдох хотя бы ради того, чтобы продолжить выливать все, что плещется в глотке и попадает на язык обжигающей горечью. — Что ты не веришь ни единому моему слову, когда я говорю, что не вижу в тебе отца. Тоже считаешь меня чокнутым извращенцем, да? Жалеешь, что тратишь на меня свое время? — он тянется к потерявшему дар речи Данте, цепляется за ворот футболки и трясет синхронно с ломающей его дрожью. — Я думал об этом постоянно. Только об этом и думал, и не мог остановиться. Пожалуйста, Данте. Не оставляй меня одного. Не заставляй меня в одиночку разбираться с тем, что я к тебе чувствую. Пожалуйста. Данте. Он все-таки сползает с постели и оказывает зажатым в тугом кольце подрагивающих рук. Данте притягивает его ближе. Еще ближе. Так, что остатки спертого воздуха со свистом вылетают из сдавленной грудной клетки. Слепо тычется губами под скулу, ловит срывающийся пульс и выпивает до дна знакомую горечь, которую когда-то отказался слизывать с выступающих ключиц. И какого черта он вообще решил, что Неро, чувствительному, с таким трудом подпускающему к себе людей, но так крепко привязавшемуся к нему, не будет мучительно больно вычеркнуть демона из своей жизни? Почему счел самым лучшим решением именно то, в котором его мальчишка будет снова сидеть на его коленях и бесшумно скулить, кусая губы, уткнувшись лбом в мокрую от слез футболку? Теперь — исключительно по его вине. Данте жалеет о каждой секунде, которую Неро провел, уверенный, что это с ним что-то не так, что из-за его поведения от него сбежал самый дорогой на свете человек. Сожаления разгораются только сильнее, когда Неро успокаивается и вздрагивает в последний раз, как и всегда, убаюканный теплом его тела. Убаюканный рассыпающимися по шее поцелуями, неосознанными поглаживаниями вдоль поясницы. Он откидывает голову на матрас и закрывает глаза, смахивая с ресниц соленую влагу. Безоговорочно доверяющий и неприкрыто наслаждающийся каждым прикосновением, которое Данте дарит ему. Так сложно остановиться вовсе не потому, что его запах, даже лишенный всякой сладости, кружит голову и сбивает с ног. Так сложно остановиться, оторваться, перестать смотреть, перестать прикасаться губами и пальцами вовсе не потому, что демонический голод и похоть просыпаются каждый раз, стоит Неро появиться в поле его зрения. Так сложно — просто невозможно, — потому что Неро, единственный человек, стоящий для Данте целого мира, жаждет только его внимания, думает только о нем. Потому что Неро на проверку оказывается одержим демоном в той же — совершенно запредельной — степени, в которой демон одержим им. — Прости, — Данте вплавляет свой шепот поверх стоящего в ушах шума, и Неро мгновенно реагирует, прижимаясь виском к горячим губам. Он так давно мечтал о подобной близости, что даже на мгновение не пропускает в себя ядовитые мысли о том, что он снова устроил истерику, что снова позволил себе быть слабым, что снова залил футболку Данте слезами… — Прости, что заставил тебя так думать. Я полнейший идиот и творю полнейшую херь на основании паршивых выводов, ты же сам прекрасно это знаешь. Ты же прекрасно знаешь, что дорог для меня. Что нравишься мне, Неро. До чертиков мне нравишься. — Можешь даже не сомневаться. В том, что я знаю, что ты полнейший идиот, — Неро обеими руками обхватывает его за шею и все-таки обвивается вокруг Данте, чтобы ни за что не отпускать от себя. Теперь ему на глаза попадаются темные вены, взрезающие тело демона на каждом изгибе. И когти, крепкие и острые, щекотно спускающиеся по пояснице еще ниже. Посылающие по позвоночнику горячую дрожь вместо ожидаемого в такой ситуации страха. — И все же, какого черта? — Я схожу с ума от голода. — Мне тебя с ложечки теперь кормить? — Неро фыркает и смеется, и Данте наконец-то сам расслабляется и обмякает, всем своим немаленьким весом придавливая его лопатками к матрасу и неосознанно поглаживая обнаженные бедра. Чувствительно задевая когтями дребезжащие нервные окончания. — Зависит от того, что ты подразумеваешь под этой фразой, — теплая, даже горячая кожа обжигает пальцы, и Данте ведет. — А у тебя так много вариантов? — мальчишка ерзает, с комфортом устраиваясь на его коленях, даже не касаясь пятками пола, и как-то подозрительно шарит ладонью по своей скинутой одежде, нервно поглядывая на приоткрытую дверь. — Все, что у меня сейчас появляются, — сразу нет, Неро, — упрямство и голод сладко смешиваются в легких, что Данте почти мурлыкает — так серьезно хмурится этот несносный ребенок… …нащупавший в наспех пристегнутой кобуре револьвер и без зазрения совести прижавший ледяное дуло к кривящимся в усмешке губам. Не всерьез, даже не отщелкнув предохранитель, но не дрогнув ни на мгновение. Неро всегда больше держится за оружие, чем держит его, и это… Возбуждает, да. — Полезай в кровать, — в стальных глазах плещется маниакальная уверенность. Данте даже замирает, жмурясь от такого же отблеска на стволе револьвера. — Знаешь, твои «домогательства» выходят на новый уровень. — Тебе ведь нравится, — металл скользит по губам и утыкается в самый уголок, слегка оттягивая щеку. — И ты не навредишь мне, если я пристегну тебя к кровати. — О, да. Очень нравится, — Данте играючи высовывает кончик языка, перебивая наполняющую воздух сладость вкусом жгучего пороха. А потом коротко рычит и медленно обвивает ствол, обхватывает почти дважды, мокро скользя длинным, гибким, раздвоенным языком по ледяной стали. Неро тяжело сглатывает и неосознанно подается ближе, не в силах оторвать взгляда от разворачивающегося зрелища. — П-полезай… — оглушительно краснея и крепче сжимая колени на чужой талии. — Да. В кровать, — Данте не упускает возможности посмеяться над ним, когда оставляет в покое выскальзывающее из чужих рук оружие. И пускает все на самотек.