Гранатовое вино

От Данте пахнет чем-то странным — прелой листвой, водорослями и наэлектризованным озоном. Неро сам не знает, почему ему это так нравится. Они сидят напротив друг друга на кровати, и Данте предлагает всего себя на растерзание. Только /будто бы/ виновато опускает подбородок и пытается подцепить все еще оставшуюся на мальчишке футболку. Неро не позволяет. Он предостерегающе упирается ладонями в широкие плечи демона и массирует каменные мышцы. Данте, почти смирившийся, что больше никогда не окажется в его объятьях, покорно расслабляется, подставляясь под плавные касания. Такие приятные и нужные, просто необходимые, чтобы чувствовать хоть что-то обветренной кожей. Чувствовать именно Неро. — Не увлекайся, — шепчет Данте больше для себя, почти теряя связь с реальностью от теплых пальцев на шейных позвонках. Облюбовавший их Неро вздрагивает и отстраняется, будто выныривает из транса. — Я имею в виду, сначала обездвижь, а потом мучай. Сам ведь знаешь, — он проговаривает это таким назидательным тоном, будто всерьез видит в себе какого-то учителя, объясняющего своему подопечному, как оказывать первую медицинскую помощь. А не умелого совратителя. Который, на самом деле, неплохо справляется с подачей материала. Неро недовольно закатывает глаза, а потом фыркает и искристо смеется, так трогательно жмурясь, что Данте не сдерживается и целует его в переносицу, предполагая, что это — последний раз за ночь, когда мальчишка позволяет ему коснуться себя. Данте сам отстраняется, почти утопая коленями в мягком матрасе. Вжимается поясницей в спинку кровати и притирается копчиком к железной перекладине. К чертовой перекладине, за свое существование получившей целый ворох проклятий от обездвиженного с ее помощью мальчишки. Она, наверное, треснет рано или поздно, не выдержав накала. Лишь бы не сегодня. Не хотелось бы сорваться именно от того, что Неро наконец-то находит в себе достаточно смелости и злости, чтобы ответить Данте за все непринятые звонки разом. И не только. За все те ночи, когда демон медленно терзал его чувствительное тело, спускаясь нарочито нежными поцелуями от обнаженной шеи к самой тонкой, самой уязвимой коже на внутренней стороне распахнутых бедер. Не пропуская ни единого сантиметра, упиваясь тяжелым влажным дыханием, скатывающимся в тихие, вымученные стоны. Предвкушение сладкой мести клокочет где-то под ребрами, чуть ниже гортани. Неро роняет голову на плечо Данте и притирается к нему, в одно мгновение становясь гибким и плавким, как обожженная пламенем карамель. Повторяет каждый изгиб его тела. Прижимается грудью, животом, бедрами, трется пахом, дразнится и бессильно стонет на самое ухо, цепляя зубами покрасневший хрящик. Нарочно распаляя тягучее возбуждение, сжигающее весь воздух в спальне. Данте ошарашенно усмехается ему в висок, порываясь толкнуться навстречу, забраться ладонями под тонкую футболку, слизать проступающую наружу сладость, но одергивает себя и покорно — не пряча плутовской ухмылки — заводит руки за спину. У мальчишки хорошо получалось опоясывать его ремнями от кобуры. С широкими, знакомыми до ноющей боли внизу живота, до надрывного скулежа, срывающегося с искусанных губ, наручами тем более проблем не возникнет. Конечно, ему хочется трогать Неро, чтобы извиниться за всю причиненную боль единственным знакомым демону способом. Приласкать выступающие ключицы теплыми губами, нырнуть языком в очерченную ямочку между ними, играючи прикусить натянутую кожу вокруг белеющих косточек. Вплавляя пальцы в напряженные ягодицы, наслаждаясь тем, как мальчишка трепещет и дрожит, прогибаясь навстречу его губам. Как в самый первый раз, когда он отдался жару и так запросто откинул голову, позволив себе получить долгожданное удовольствие. Но сейчас Данте просто не может позволить себе прежние упорство и несдержанность. Ему самому интересно посмотреть, что будет делать Неро, если перехватит инициативу. Какой способ мести придется по вкусу именно ему. — Скажи сразу, — мальчишка нервно сглатывает, когда затягивает ремни на чужом запястье, — если будет туго. Я не смогу отпустить тебя, пока не закончу, — но звучит многообещающе. Очень многообещающе. — Сейчас слишком свободно. Не стесняйся. Давай еще, — Данте терпеливо ждет, пока Неро закрепит наручи. Совсем плотно, чтобы влажные запястья не елозили по размягченной частым использованием коже, когда демон будет вырываться. Неро думает — определенно будет. Он отстраняется и завороженно осматривает творение своих рук. Данте, обнаженный по пояс, раздвигает колени и одним взглядом — наглым и насмешливым в одинаковой степени — приглашает Неро привычно обхватить бедрами его крепкую талию. Но Неро не спешит, он упивается самой возможностью безнаказанно гладить горячую кожу — вести вдоль ключиц, на упругие плечи, еще ниже, еще дальше, до заведенных за спину локтей. И обратно, переходя на острые лопатки, смыкая пальцы на сильной шее и звериных позвонках. Данте красивый. Неро не знает, почему вдруг позволяет себе именно такую мысль. Данте красивый, как дьявол. С темными тугими венами, острыми косточками, утыкающимися в подрагивающую ладонь, и черными зрачками, залитыми такой же острой похотью. И красивый, как человек. С теплой лукавой улыбкой, заискивающей, заинтересованной покорностью и тяжелым дыханием, выдающим его возбуждение. Как человек, может быть, даже красивее. Данте-человек не скрывает своей реакции, когда Неро не сдерживается и снова льнет к нему. Утробно урчит и проталкивает колено между бедер. Жесткая ткань проезжается по тонкой коже, почти оставляя ожог, но Неро и без того горит, раздвигает ноги и трется оттягивающим эластичную ткань трусов членом. Он теряет равновесие, теряет голову, теряет протяжные стоны, давится собственной похотью, которой щедро делится с терзающим его демоном. Топит и его, захлебываясь рваными вздохами. Закрыв глаза, чтобы не видеть, а только чувствовать обескураживающий жар сильного тела еще и губами, но… Проваливается. Пальцы разжимаются, и Неро падает на одеяло. Ровно так, чтобы Данте мог только смотреть на него, но не касаться. Даже вывернув плечи и выгнув хребет. Неро остается проглотить пожирающее его смущение и совсем провокационно раздвинуть ноги, медленно — будто подкрадываясь к опасному хищнику — вжимаясь ягодицами в холодную пряжку ремня. Очень осторожно. Незачем лишний раз раздразнивать Данте. Он и без того разорвет Неро в клочья, если тонкие цепочки между двумя наручами не выдержат и спустят с поводка разъяренного демона. Данте сглатывает, нависая над ним тяжелой тенью, и подло подается вперед, имитируя толчки. Тело Неро слишком хорошо помнит, как сладко может быть от этих нарочито медленных движений, и предает своего хозяина, заставляя его выгибаться в пояснице и жаться только плотнее, чтобы получить еще больше. Он едва находит в себе силы, чтобы на очередном застрявшем в груди вдохе отстраниться и отползти. Никаких прикосновений. Ничего… вот такого. Не сегодня. Им и без того будет очень сладко. Неро сглатывает и поднимает взгляд на Данте, будто спрашивает разрешения. Что-то вроде — позволь мне отомстить тебе за твое же блядское терпение самым развязным способом. И задыхается от этих мыслей, когда опускает руку и сжимает себя через тонкую, предательски тонкую ткань. Ему требуется разрешение вовсе не потому, что за четыре месяца он привыкает быть послушным, привыкает быть податливым, ласковым мальчиком, избалованным и жадным до удовольствия. Он не будет спорить что привыкает, да. Но сейчас Неро хочет поиграть в совсем другую игру и буквально чувствует, как дрожат руки, когда он подлезает пальцами под резинку трусов и стягивает их, насколько позволяет поза. Обнажая только твердый член и совсем немного белоснежной кожи. — Что ты творишь? — этот тихий, вкрадчивый шепот проходит по позвоночнику вспышкой электричества. Неро, ожидавший от Данте звериного рыка, давится жалобным стоном. — Я сказал, — дыхание сбивается, когда пальцы смыкаются под головкой и оттягивают влажную плоть, — что мне придется тебя «кормить». Это не означало... что я тебе отдамся. И смотрит — так же жалобно, как и стонет. Все остается по-прежнему, как и в первую ночь. Если Данте не нравится то, что он сейчас делает, в этом нет никакого смысла. Вся эта игра — только игра — исключительно ради того, чтобы наконец-то показать на практике, как Неро изнывает без его прикосновений, как жаждет их каждый раз, когда Данте сбегает от него под сомнительным предлогом. Но еще больше он жаждет, чтобы Данте смотрел на него именно так. С нежной насмешкой и неприкрытым вожделением, скользя взглядом по обнаженной коже, дергая заведенными за спину руками. Бессильно наполняя грудную клетку сладким удушьем, не имея ни единой возможности коснуться Неро там, куда раз за разом опускается голодный взгляд. Данте ласкал бы его целую вечность. Крепко и отрывисто, позволяя Неро несдержанно толкаться навстречу, выпивая его дыхание с влажных разомкнутых губ. А вместо этого только жмурится и склоняет голову набок, лукаво улыбаясь. Ему нравится открывающийся вид, нравится, как Неро опирается бедрами на его тазовые косточки и разводит ноги еще шире, скользя влажной кожей по жесткому ремню. Как он кусает губы и ошарашенно наблюдает за собственными пальцами, испачканными в смазке, против воли еще сильнее сжимающимися на члене. Неро хочется остановиться, испуганно зажмуриться, закрыться, спрятаться от пронизывающего до костей взгляда. Светлого и теплого, не отрывающегося от него ни на секунду. Ему хочется никогда не останавливаться. Делать все так, как делал бы Данте. Показывать, что он все помнит. Каждый жест, каждое нарочно неспешное действие, тягучее и выверенное, направленное только на то, чтобы ему было еще горячее. Еще хуже. Неро дергается и все-таки закрывает глаза, пряча полыхающие скулы в сгибе локтя. Запала смелости хватает ровно до того момента, когда сворачивающееся в животе удовольствие становится совсем невыносимым. Он больше не смотрит ни на собственные пальцы, ни на Данте, все еще ощущая даже кожей его рокочущее дыхание. Сжимает себя сильнее и вскидывает бедра… А потом останавливается и действительно прячется в топорщащемся одеяле, потому что ему внезапно начинает казаться, что он выглядит глупо и пошло, когда вот так раздвигает ноги и ловит ртом воздух, что его ярко-красное лицо, перекошенное от наслаждения, вообще не может понравиться демону, что он только дразнится, а не утоляет его голод, что вообще не стоило вылезать из своей удобной скорлупки, чтобы что-то доказать Данте и… Были же другие способы сделать ему приятно, не умирая со стыда? — Неро, — Данте урчит совсем тихо, нависая над ним, неестественно вывернув плечи. И в его голосе — чистое обожание, от которого сладко поджимается пресс. — Прости, — Неро сводит колени, пытаясь сжаться в комок, — я зря все это… — Неро, — но в такой позе мягкие звериные нотки только ярче простреливают поясницу мучительной судорогой. — Неро, ну же, не останавливайся. Я хочу видеть тебя, хочу видеть, как тебе хорошо. Хочу видеть, как ты распахиваешь губы, когда кончаешь. Ну же, позволь мне запомнить это. Не подчиниться просто невозможно. Неро постыдно стонет и заставляет себя снова развести колени. — Вот так, хороший мальчик, — Данте облизывает пересохшие губы, скользнув по ним острым языком, именно в тот момент, когда Неро решается убрать локоть от лица и показать ему затуманенные глаза. Удерживать себя на коротком поводке на проверку оказывается так же сладко, как и срываться. По крайней мере, возможность дразнить мальчишку все еще остается при нем. — Тебе так нравится мой язык, да? А мне нравится, как громко ты скулишь, когда я ласкаю тебя им изнутри. Ты становишься таким покорным, таким жадным. Так плотно сжимаешься, когда я заполняю тебя до краев. Неро действительно скулит от одного воспоминания, как Данте отпускает его растерзанное тело, напоследок влажно мазнув по вздернутому копчику, и заменяет собственный язык каменным членом, распирающим расслабленные мышцы. Горячо, остро и совсем немного — больно. Всего на одну каплю. Именно так, как ему нравится. Именно так, чтобы выбивать рваные стоны на каждом вздохе. И несправедливо, что Неро приходится довольствоваться только воспоминаниями. В этот раз — по собственному желанию. Он толкается в ладонь, беспомощно елозя по одеялу, пока наконец-то не придвигается к Данте, чтобы чувствовать его между ягодиц. Демон пожирает его взглядом, впитывает каждый приглушенный стон, каждое движение дрожащих пальцев, и шепчет что-то на грани слышимости. О том, какой Неро красивый, черт, какой же он красивый — взмокший, с лихорадочным румянцем, потерявшийся в наслаждении… — Данте! — Неро последний раз подмахивает бедрами и замирает, отпуская себя и выплескиваясь в судорожно сжимающуюся ладонь. Он горит, снова и снова повторяя имя инкуба, задыхаясь от пронзающей позвоночник истомы, не позволяющей ему даже опуститься на одеяло. Данте вдыхает полной грудью и аккуратно подталкивает его коленом, даже в таком состоянии в первую очередь заботясь о Неро, помогая ему мягко завалиться набок. Данте, не настолько сытый, чтобы в полной мере понимать происходящее, чтобы одним движением разорвать тонкие, хлипкие цепочки, чтобы перестать впускать в себя липкую сладость, выдыхая ее ласковым шепотом. Возбужденный и неудовлетворенный, но, дьявол… Ни разу за сегодня не назвавший Неро сладким. Нашедший целый ворох других слов, чтобы выдернуть мальчишку из заволакивающего его стыда. Почему-то это кажется важным. Катастрофически важным, звенящим под ребрами опустошающей эйфорией. Неро сглатывает и поднимается на локтях, ведомый последним оставшимся в теле желанием — отплатить Данте хоть чем-то, разделить свою ломку с ним, заставить его так же задыхаться, хватая ртом спертый воздух. Именно с этого желания все и началось. Кажется, его можно считать единственным правильным. — Что ты..? — Данте удивленно вскидывается, когда его самый правильный соблазн роняет его на постель и мокро целует в губы, но отвечает незамедлительно, позволяя Неро захлебываться клокочущей между ними нежностью. — Не в твоих интересах меня останавливать, — он отрывается не сразу. Кивает своим мыслям, закрывает глаза, доверху наполненные шальным блеском, и опускается ниже, вслепую нащупывая языком холодный замочек на молнии его джинсов. *** Неро падает на кровать и зарывается лбом во влажные простыни. Уши и скулы полыхают, как выскочившие из камина угли, а грудь распирает от эйфории. Адреналин в крови все еще вспыхивает на каждом вздохе, сладко растекаясь по венам, но постепенно затухает, оставляя его один на один с накатывающей усталостью и долгожданной пустотой в голове. Он это сделал, вот черт. Не отступил, не сдался, не сбежал, оглушенный стучащей в висках кровью. И вышло… сладко, наверное. Данте откидывает голову на спинку кровати и смеется, едва переводя сбившееся дыхание. Перед глазами танцуют яркие вспышки пережитого оргазма. Демонический голод затухает, как те же угли — еще пригодные, чтобы отдавать жар, но выброшенные под последний осенний дождь. Но желание трогать Неро, тормошить его, целовать и сминать губами расслабленные мышцы, с легкостью оставляя на теплой коже алые метки, никуда не уходит. Оно так прочно обосновывается в каждой клеточке тела, что сопротивление лишается всякого смысла. — Вау, — фыркает Данте, переводя взгляд на спрятанную в подушках макушку Неро. Ярко красного даже в абсолютной темноте спальни. — Мы не будем это обсуждать, — Неро сильнее сжимает одеяло и тянет на себя, норовя вытащить его из-под рассевшегося демона и закрыться полностью, чтобы дать себе хоть какую-то возможность вернуть лицо. — И ты не будешь это обсуждать. Ни с кем. — Как скажешь. Оставлю это только для себя, — Данте мурлыкает и изворачивается, как может. Ему хочется ткнуться носом в горячую кожу на шее Неро, еще раз вдохнуть этот чистый, искрящийся запах и замереть так на целую вечность, чтобы ничто на свете не заставило его отстраниться от мальчишки. — Неро, — но звякающих цепочек не хватает даже на то, чтобы склонить голову хоть чуточку ближе, — иди сюда. Я тебя не съем. — Как же, — Неро читает между строк — «не смущайся, не переживай, ты хороший мальчик, ты все сделал правильно, мне очень понравилось». Только между строк, потому что сам запрещает Данте проговаривать это вслух. Хоть и отчаянно хочет услышать что-то подобное. Но все-таки тянется, чтобы освободить Данте. И чуть не обжигается. Кожа демона и сам наруч — катастрофически горячие, приятно полыхающие на подушечках пальцев. Неро прошибает странной дрожью. Он путается в застежках, торопясь отстегнуть их как можно быстрее, а потом перехватывает Данте за влажную шею и тянет на себя, заставляя выпрямиться на коленях и нависнуть над ним, опираясь только на одну ладонь, подернутую мелкими мурашками. Вторую Неро подносит к губам, бережно прикасаясь к покрасневшим бороздам, повторяющим контуры ремней. Похоже, их давно стоит заменить на что-то более прочное. Может быть, более широкое, не соскальзывающее даже при самом яростном сопротивлении. Неро все еще трясет от одной мысли — он первый испытает каждое новое приобретение. На себе. Теперь, когда Данте больше не собирается от него убегать, даже не прерывает нехитрую ласку, благодарно вздыхая и наслаждаясь смазанными поцелуями, в этом можно даже не сомневаться. Неро может не одергивать себя, представляя, как они совершенно точно решат все проблемы с раскалывающейся головой и звериным голодом. Даже если не так скоро, как самому Неро, еще больше изголодавшемуся по прикосновениям своего демона — теперь уже по собственной вине, — хочется. Данте наклоняется ниже. Лицом к лицу к краснеющему и подрагивающему от адреналина Неро. На расстоянии дыхания от этого нежного ребенка, смущенно прячущего глаза, но не отрывающегося от выцеловывания каждой выступающей косточки, каждого прочного и сильного сустава, обычно с легкостью смыкающегося на его же бедрах. И Данте хотел добровольно от него отказаться? Такой идиот. Сам ведь уже не представляет жизнь без урагана его эмоций, без звенящего в ушах голоса и постоянного присутствия мальчишки в поле зрения, без постоянного внимания Неро, направленного только на него. — Ты сказал, — Данте касается кончиком носа топорщащихся прядок, спадающих Неро на лоб, и щекочет его собственным теплым дыханием, — не оставлять тебя одного разбираться с твоими чувствами, — ведет губами совсем мягко, почти невесомо. Больше пробует на вкус проступившую на висках испарину, чем ласкает, но Неро все равно задыхается, отпускает его запястья и позволяет обнять себя, навалиться всем весом и так привычно устроить голову на плече. — Это мы тоже не будем обсуждать? — Я рассказал отцу, что… Я рассказал ему, что сплю с мужчиной вдвое старше меня, — Неро сглатывает, потому что Данте, обволакивающий его собственным жаром с ног до головы, перестает даже дышать. — С самым наглым мужчиной, которого я только смог отыскать во всем Бостоне. А завтра позвоню ему и попрошу забронировать билеты на самолет, чтобы рассказать и все остальное. С глазу на глаз. Так что постарайся не бросить меня за эти сутки, пожалуйста, — он стискивает макушку Данте и запускает пальцы в пропахшие прелой листвой волосы. — Может быть, мне понадобится, чтобы кто-нибудь вот так сжимал меня в объятьях, когда он скажет, что разочаровался во мне. — Ты не обязан… — Но я сделаю. Потому что думаю, что так будет честно, потому что тогда я не буду вздрагивать и бояться, что он узнает про нас в самый неподходящий момент. Например, когда я поссорюсь с кем-то, буду слишком зол или взвинчен. И не смогу правильно трактовать его шоковое состояние, не смогу дать ему время, чтобы разложить все по полочкам. Скажу какую-нибудь херню, вроде — «я ненавижу тебя», — Неро не знает, почему каждый раз, когда Данте оказывается так трепетно близко, его прорывает. Но слова текут легко и безболезненно. Как и должно быть. — Знаешь, я вполне смогу сказать что-то в этом роде, а потом сожалеть до конца жизни. Данте снова усмехается — в миллионный раз за этот долгий вечер — и действительно сжимает Неро именно так, как ему требуется. — Ты не ответил на мой вопрос. — Который? — Неро не думал, что его сердце может колотиться еще быстрее, надрывно и гулко раздуваясь и лопаясь где-то в гортани. — Про мои чувства к тебе? Я планировал грамотно соскочить, но ты так сильно давишь мне на грудину, что, наверное, не получится. — Я могу просто пойти в душ, — предлагает Данте, приподнимаясь на вытянутых руках. — Так просто? То есть, ты не будешь мучать меня и заставлять краснеть, пока я не расколюсь? — Нет, — в глазах демона плещется такая безбрежная нежность, что Неро тонет без малейшего сопротивления. — Я имею в виду, что не уверен, что смогу сдержаться, если ты сейчас начнешь распаляться, какой я классный и потрясающий, — он возвращает себе прежнюю плутовскую улыбку, но ничего не меняется. Просто с каждой секундой в груди застревает все больше слов, которые когда-нибудь придется ему отдать. Просто потому, что они, как и сам Неро, давно принадлежат Данте. С концами. Только теперь эта принадлежность кажется чуть более справедливой и понятной, чем раньше. — Ты действительно классный, — Неро поджимает губы, пытаясь скрыть проступающую наружу улыбку. — Когда не игнорируешь меня неделями и не уезжаешь скакать по болотам на целый месяц. — Что ж, придется постараться, чтобы быть для тебя классным круглые сутки, — Данте садится на постели, застегивает джинсы и сладко потягивается до хруста костей, разминая затекшие плечи. — Данте, — Неро хочется сгрести его обратно и снова провалиться в долгожданный сон, но приходится терпеть остывающие простыни и складывать мечущиеся в голове чувства в кривые слова, — я не хочу, чтобы ты прикладывал усилия и ломал себя, чтобы быть рядом. Просто… просто будь собой, окей? Мне… меня все устраивает, пока ты не пытаешься расстаться со мной таким вот способом. — После таких слов тебе стоит хорошенько приложить меня о стену. Для контраста. И чтобы не зазнался. — Ты все равно зазнаешься. — А ты и не против. — А я и не против. Неро так и смотрит в потолок, смакуя растекающуюся по телу негу. Данте успокаивающе хлопает его по колену и встает на ноги, скрываясь за дверью спальни. За стенкой раздается размеренный шум воды, ударяющейся о кафельные стены. Приятный шелест оседает в ушах, не сбивая вялотекущие мысли. Так хорошо и так правильно, вот дьявол, что хочется выть в сложенные ладони и скакать по стенам, но сил хватает только для того, чтобы лежать пластом, отсчитывая гулкие удары сердца, и надеяться, что тупая боль не вернется, как только он решит встать с кровати. Неро уже чувствует первые отголоски знакомой слабости, свившей гнездо в кольце вен на пульсирующих висках. Вдвойне обидно, что именно сейчас ему не хочется напоминать повеселевшему Данте о последствиях их одержимости. Пусть думает, что Неро ничего не стоит извиваться ужом под его горячим взглядом. Это будет не совсем честно, зато Данте всю ночь будет прихватывать губами чувствительную кожу на холке, обнимать его со спины, подлезая руками под тонкую футболку, и укрывать шероховатой ладонью сорванный сердечный ритм. А Неро будет цепляться за него, всхлипывая от щекотки и скалясь от скапливающегося на пояснице томления. Обязательно заведет руку за голову и зароется пальцами во влажные волосы, мягко притянет еще ближе и, может быть, нарвется на что-то, что действительно компенсирует все потерянные за прошедшую неделю нервы. И снова убедит Данте, что, чтобы не сорваться, ему стоит держаться подальше от… Неро поднимается с кровати, придерживая будто бы вываливающийся лоб. В полупустом холодильнике, опустошенном загребущими руками Триш, не обнаруживается даже банального сыра, которым можно было бы восполнить потраченную энергию. Самой девушки тоже не оказывается, но этот факт Неро скорее радует. Его все еще волнует, о чем Данте спорил со своей сестрой, и чем она убедила его подняться в спальню и хотя бы поговорить со своим неудачливым любовником, но Неро не знает, как будет спрашивать это напрямую. То есть, он хочет узнать, что про него рассказал сам Данте, и, возможно, попросить совета, что ему нужно делать, чтобы голова не гудела после совместных ночей. Триш ведь встречается с одним конкретным человеком, чтобы сохранять этот сногсшибательный облик? Она даже ведет себя так, будто ни на секунду не сомневается ни в своем будущем, ни в своем партнере. Собственный брат, возможно, внушает ей некоторые опасения, но Неро как раз собирается доказать, что уж с ним он, как неглупый охотник, сумеет совладать. Как только совладает с танцующими перед глазами темными пятнами. Входная дверь в очередной раз громко клацает, и Неро подпрыгивает на месте, вылезая из раскуроченного холодильника. Девушка, по воле случая занимавшая его ленивые мысли, натужно вздыхает и сваливает на пол два пухлых пакета с провизией, а только потом выскальзывает из туфель и по-хозяйски опускается на диван, будто специально не обращая внимания на покрасневшего мальчишку, сверкающего белоснежными оголенными бедрами на кухне ее брата. — На будущее, — она вылавливает из пакета жестяную банку с вишневым криком и отщелкивает железную скобу, не опасаясь подпортить шикарный маникюр, — не пытайся ты прикрыть ягодицы футболкой. Мне плевать, какого цвета у тебя трусы, а так создается ощущение, что их на тебе вообще нет. — Ты… ты в магазин ходила? — Неро краснеет и заикается, но цепляться за края футболки прекращает. В пакете явственно проглядывается по крайней мере одна пачка молока, которая становится единственной причиной, по которой мальчишка вылезает из-за почти скрывающей его стойки в коридор. — Ага, решила немного прогуляться, — Триш отхлебывает свой напиток и тактично не смотрит на копающегося в покупках ребенка, позволяя ему сохранить хоть каплю достоинства. — А что, тебя возбуждает вероятность быть кем-то услышанным? — с переменным успехом. Неро давится молоком и совершенно не соблазнительно проливает добрую часть пачки на диван. — Не парься, я купила два литра, — девушка посмеивается, сваливая в комок промокший плед, и отодвигается, предлагая абсолютно бордовому Неро сесть рядом, чтобы не маячить в поле ее зрения. — Я про тебя совсем забыл, — оправдывается Неро, неохотно принимая предложение. — Не удивительно, — мурлыкает суккуб, хоть и звучит при этом слишком устало. — Выглядишь так себе. Конечно, бывало и хуже. По крайней мере, у тебя не месиво вместо шеи и… — Пожалуйста, хватит, — Неро не хочется объяснять кому бы то ни было, почему в этот раз Данте не растерзал к чертям его многострадальную шею. Во-первых, потому что более глубокий оттенок красного на лице его кровеносная система просто не выдержит. И во-вторых, потому что лишенный возможности вгрызаться в его кожу Данте ему самому нравится чуть меньше, чем обычно. Намного меньше, на самом-то деле. — Не говори Данте, но… — Голова болит? — фыркает Триш, приподнимая бровь и все-таки осматривая его боковым зрением. — Я думал, что, — слова застревают в горле, но Неро слишком нуждается хоть в каких-то способах оставаться рядом с инкубом, чтобы отвлекаться на собственное смущение, — что, если не сильно усердствовать, то все будет немного получше, но… — Но с Данте такие штучки не проходят, — со знанием дела заключает девушка. — Хотя раньше он успешнее справлялся с самоконтролем. Что бы это могло значить? Виновник торжества выходит из ванной в одном полотенце и окидывает спевшихся приятелей насмешливым взглядом, даже не собираясь спускаться на первый этаж. Вместо этого Данте кивает залипшему на его влажные мышцы мальчишке на дверь спальни и тепло улыбается, когда Неро коротко кивает и моментально поднимается с дивана. Триш покачивает жестяной банкой, придерживая ее за самый верх, перекатывая пузырящийся крик по тонким стенкам и дожидаясь, пока ее брат снова скроется за хлипкой дверью. На самом деле, плохо справляющейся с шумоизоляцией. — То есть, ты не сможешь мне помочь? — Неро убирает открытую пачку молока в холодильник и замирает там же, прекрасно понимая, что у него вообще не остается запасных вариантов. Но сейчас блаженная пустота в голове не позволяет ему в полной мере осознать безысходность их положения. — Нет никакого секрета в том, чтобы жить с демонами, и не получать ощутимого урона для своего здоровья, ребенок. Просто требуется колоссальная выдержка, которой, к сожалению, у моего брата днем с огнем не сыщешь. — Не надо выставлять Данте виноватым, — на ладонях все еще горят фантомные слепки кожаных ремней и холодной стали револьвера, и легкомысленно решать, что инициатива всегда принадлежит демону, не выходит. Да и Неро не собирается выставлять себя жертвой или добычей. — Я не облегчаю ему задачу. Ответа Неро не ждет — поднимается на второй этаж, чтобы не терять драгоценные минуты, которые можно будет провести в объятьях инкуба. Данте возится с постельным бельем и, посмеиваясь, кидается в Неро подушкой, чтобы тот не застывал каменной статуей в дверях. А потом сразу же заваливается на ломкие простыни, не дожидаясь очередной мести от отплевывающегося от бельевой пыли ребенка. — От тебя пахнет молоком, — сообщает Данте, когда мальчишка откладывает подушку на место и садится в ногах, не решаясь приближаться вплотную — Потому что я пил молоко, — он пожимает плечами как можно более небрежно, но Данте все равно делает свои паршивые выводы. — Ладно, — хоть и решает отбросить их подальше на неопределенный срок. Он поднимается и сгребает Неро в объятья, подлезая горячими пальцами под футболку. И падает на кровать вместе с ним, переплетаясь ногами, посмеиваясь и отфыркиваясь от лезущих в рот волос. Неро остается только надеяться, что эти мгновения не закончатся никогда, что Данте не взбредет в голову снова куда-то уезжать, что его теплое дыхание хотя бы иногда будет гулять по чувствительной коже, что он больше никогда не позволит Неро тонуть в собственных липких и навязчивых мыслях. Он нависает над Данте на вытянутых руках — ровно так, чтобы горячие ладони продолжали слепо гулять по выгнутой пояснице — и уже хочет рассказать ему все это. Еще раз объяснить, как ему тяжело и больно существовать без твердой уверенности в том, что, если случится хоть что-то, что выбьет его из привычной колеи, он сможет прийти к своему демону, сможет остаться у своего демона, услышать его голос в трубке или хотя бы вспомнить ощущение его пальцев, замирающих на пульсирующей коже под скулой, не сопровождая эти мысли горечью потери… Но замолкает, проваливаясь в светлые омуты сосредоточенных только на нем глаз. И замирает, завороженный танцующими на дне огнями, потому что Данте выглядит так, будто хочет того же, будто понимает чувства Неро лучше самого Неро, и просто по-хорошему радуется, что эти чувства клокочут в беспокойном сердце по его вине. И потому, что Данте выглядит потрясающе, когда сквозь его привычную самодовольную насмешку пробивается это тягучее обожание, помноженное на благодарность за то, что Неро принимает его любым. Голодным демоном и несносным человеком. Принимает и — в это так сложно поверить, но Неро разозлится, если он хотя бы не попытается — не ограничивается простым принятием и пониманием. Неро вообще никогда не ставит себе границ и легко отдается без остатка. В любом деле. С друзьями, семьей или охотой. А с демоном и вовсе выходит из берегов, затапливая его скопившейся в сердце нежностью. Иногда она выбрасывает на свет застаревшие осколки, поднятые со дна и еще не успевшие обточиться об новые приливы. Но Данте не видит в этом ничего плохого. Как можно увидеть что-то плохое в том, как Неро обнажается перед ним, не скрывая ни слез, ни сомнений, ни неуемной жадности? Такие моменты доверху наполняются чем-то, что проникает сквозь кожу и вымывает из легких удушливую сладость. Заменяя ее прошибающим до костей электричеством. Неро склоняется к нему и обрывает все мысли легким касанием губ. Данте дергается от неожиданности, поэтому он промахивается и прижимается в самый уголок, но не отстраняется, а только закрывает глаза и выдыхает. Ладони под футболкой скользят выше и останавливаются на лопатках. Разгоряченную поясницу обдает холодом из приоткрытого окна. Неро невольно ежится и заползает под пушистое одеяло, укладываясь виском на грудь Данте. И молчит, будто ему впервые не требуются ни слова, ни мысли. Веки мгновенно наливаются тяжестью. Данте только усмехается, зарываясь пальцами в волосы мальчишки, когда его шумное дыхание затихает и успокаивается. И тоже проваливается в сон. Триш на первом этаже заканчивает вторую банку вишневого крика и чихает от заполняющего квартиру запаха, размеренно отстукивая по экрану телефона длинными ноготками. — Угомонились, надо же. Горячие головы. *** Неро хочется верить, что он все держит под контролем, но сосредоточиться хоть на чем-то в этот бесконечный день не получается. Он звонит отцу рано утром, сразу после того, как вылезает из объятий Данте в ванную, со вчерашнего дня доверху заполненную запахом его древесного шампуня. И незамедлительно получает на руки электронную копию билетов на рейс. Ему даже кажется, что Вергилий купил их в тот же день, когда Неро согласился показаться ему на глаза. Но выяснять он не берется. Только мысленно воет, потому что у него внезапно появляется необходимость дожить до одиннадцати вечера и не сойти с ума от звона натянутых до предела нервов. Неро отчетливо понимает, что не имеет на руках ни единого варианта, как рассказать отцу про Данте и не рассориться с ним по второму кругу. То есть, он морально готовит себя к негативной реакции, заранее — ну и плевать — приписав Вергилию именно ее, даже расталкивает разморенного инкуба и еще раз убеждается, что тот не планирует в ближайшее время накручивать себя и исчезать из его жизни. И берет с Данте слово, что тот хотя бы на этих выходных будет для Неро такой необходимой константой, человеком, которому он принесет свое горе… Пытается взять, по крайней мере. Данте тихо смеется, щурит глаза и снова роняет его на постель. Вдавливает сопротивляющегося мальчишку в подушку, утыкается носом в колючие волосы на затылке и лихорадочно шепчет, какой Неро терпеливый человек, раз дает вторые шансы людям, из-за которых совсем недавно так переживал. Шепчет, как Вергилий, должно быть, гордится им, и как радуется, что блудный сын наконец-то находит в себе силы, чтобы вернуться на порог родного дома… А потом замолкает и заставляет Неро поднять голову, чтобы совсем мимолетно коснуться губами извечной складки на переносице. — Приходи ночевать ко мне, когда вернешься в город, — Данте падает обратно на подушку, планируя поспать еще пару часов, пока мальчишка будет страдать на любимой работе. — Мне понравилось возвращаться домой и видеть тебя в моей кровати. — Кто бы сомневался, — фыркает Неро. «Я люблю тебя, как же я тебя люблю», — почти панически перекатывает в своей голове, задыхаясь и упрямо бодая лбом Данте, по-прежнему ласково перебирающего его волосы. Но ничего не говорит вслух, сжалившись над теряющим контроль демоном. На самом деле, этот бесконечный день начинается просто потрясающе.