Гранатовое вино

По мастерской в пятничный вечер слоняется только мечтающая напиться Нико, разобравшаяся с работой еще до обеда и теперь лишний раз прочесывающая гаражные полки на предмет завалявшихся чертежей. На самом деле, на выходные у нее никогда не выпадает много работы. То ли постоянные клиенты ценят гениального механика и специально оставляют ей дни на клубы и девчат, то ли Нико сама закрепляет за собой славу пятничной оторвы, когда каждые выходные ныряет из мастерской на неопределенный срок в неопределенное состояние. Не то чтобы ей нравится работать пятидневку — прямо как ненавистному офисному планктону или одному раздражительному охотнику, — но пятничными вечерами клубы и бары доверху заполняются готовыми к авантюрам людьми. А одной девчонке с гудящей частью демонической родословной в тонких венах только это и требуется. Но сейчас Неро не знает, радоваться ли тому, что подруга никуда не уходит и торчит в дверном проеме, с долей здорового скептицизма наблюдая, как он шатается по комнате и пытается отыскать хотя бы старые джинсы, не заляпанные собственной кровью или машинным маслом. У него была целая неделя на стирку, да. Но, надо сказать, голова была забита совсем другими вещами. Мысли и сейчас норовят соскользнуть к более приятным темам — к лучистым морщинкам в уголках смеющихся глаз, к шероховатым рукам, массирующим чувствительные шейные позвонки, к рокочущему шепоту, согревающему хрящик на ухе… Пальцы раз за разом ныряют в карман и ощупывают холодный корпус мобильника. Неро хочет проверить, не соврал ли Данте, когда пообещал никогда больше не игнорировать своего любовника. Чтобы ощутить то щемящее облегчение, когда гудки обрываются знакомым до боли голосом. Он давно его не испытывал. Очень давно. Но… У него просто не получается заставить себя набрать номер Данте. В памяти все еще склизко извивается горькое воспоминание о собственном разочаровании, которое пришлось переживать снова и снова. День за днем. И Неро решает отложить новый звонок Данте на неопределенный срок. В крайнем случае, инкуб и сам может связаться с ним, если захочет лишний раз показать Неро, что тот все еще важен для него. Неро не сомневается в этом. В первый раз за четыре с чертом месяца он не сомневается, что Данте видит в нем не только белоснежный кубик рафинада, который можно легко закинуть в рот, когда захочется сладкого. Не сомневается, а значит — не будет проверять. Наверное, так будет даже легче. — И почему я узнаю об этом последней? — Нико плюхается на диван, от чего почти аккуратная стопка чистых вещей, прошедших тщательный отбор на предмет пятен и распоротых швов, угрожающе накреняется набок. — Об этом знает только Данте, потому что именно из-за его слов я вообще решился звонить отцу, — устало оправдывается Неро, не ощущая, как у него трясутся руки. — И, вероятно, об этом догадывается Кредо, потому что я выпытывал у него, как старый охотник может отреагировать на то, что его сын спит с инкубом, принявшим его облик. — Я надеюсь, Кредо честно сказал, что он охуеет, — фыркает Нико, но обижаться за сокрытие столь важной информации прекращает. Даже помогает своему неудачливому другу вытряхнуть из старого рюкзака все скомканные чеки и пустые упаковки от жвачки, чтобы утрамбовать туда чистую одежду. — Он сказал, что Вергилий все поймет, — Неро держится за эту мысль с упорством, достойным лучшего применения, и скатывается в ледяной озноб каждый раз, когда кто-то ставит ее под сомнение. — Но сначала он охуеет, — не сдается Нико, отнимая у него пакет со сменной обувью. — Расслабься, ты летишь на пару дней, тебе это не пригодится. Пакет тихо шмякается на пол, а Неро грузно валится на диван, будто ему делают подсечку. — Я должен все рассказать отцу, — повторяет он. — Может, он действительно ни черта не поймет и всю жизнь будет разочарован мной. Но это не повод молчать. Я не смогу так поступать ни с ним, ни с Данте. Смотреть на них и думать: хей, у меня есть секрет, который я буду хранить до самой смерти. Один будет уверен, что я холоден из-за его прежних поступков, а второй решит, что я солгал, когда говорил, что не стыжусь наших отношений. Данте понравилась эта фраза. Данте важно наконец-то обрести человека, который не только будет честен с ним, но и… Дьявол. — Я просто пытаюсь сказать, — Нико кладет ладонь ему на плечо и легко сжимает, успокаивая и помогая вынырнуть из вязких мыслей, — что это нормально — считать, что это не будет просто. — Ты выбираешь паршивые формулировки, — в переносице першит, и Неро опускает голову, чтобы скрыть свое выражение лица. Жалкое, наверное. Наверное, нормально выглядеть жалко, стоя на краю пропасти. — Но спасибо. — Я вообще год водила отца за нос, когда обещала, что обязательно пойду учиться, — нервно посмеивается Нико, вытаскивая из кармана пачку сигарет. Неро только сейчас замечает, что она в последнее время курит намного чаще. И всегда тянется за зажигалкой, когда вспоминает об отце. — Не думаю, что он тебе верил, — он тоже принимает предложенную сигарету и впускает в легкие сизый дым, почти закашливаясь от раздирающей горло сухости. Но такое першение куда приятнее того, что гнездится и в его переносице, так что Неро прекрасно понимает свою подругу. — Да, старик знает меня, как облупленную. Хоть и надеется, что я — не знаю — изменюсь, повзрослею или поумнею, не дай бог. — Ты к нему не ездила? — Неро решает — это именно тот шанс, которого он ждал всю неделю. Лучшего просто не будет. — Я имею в виду, он явно захочет… — Ой, заткнись, — Нико крутит фильтр почти в труху и закрывает глаза, чтобы не видеть, как он крошится под пальцами. — Не надо этого всего, — она неопределенно разводит руками и замирает, будто Неро просто обязан понять ее с полуслова. — Чего именно? — он не понимает. — Этого «увидеть тебя в последний раз». Звучишь, как мой старик. Честно, бесит. Увидит после операции, — она поджимает губы, и Неро становится жаль, что он вообще поднимает эту тему. — Пока он может набрать на телефоне мой номер, все в порядке. — И все же. Ему будет приятно, — Неро кажется, что любой отец хочет как можно чаще удостоверяться, что у его ребенка, несмотря ни на что, все в порядке. Чтобы хоть иногда чувствовать облегчение. Именно для того, чтобы подарить это чувство Вергилию, Неро сейчас скатывается в ледяную дрожь и ломает себя, снова выползая из хрупкой, осыпающейся скорлупы, в которой так комфортно провел почти полтора года. — Это далеко, — неуверенно отбивается Нико. — Насколько? — и глотает крючок. — Его увезли в Нью-Йорк, в Центральную больницу, — Неро буквально видит, как у Нико в голове вертятся шестеренки, подталкивающие ее к замечательным часам в дороге. — Часов пять. При самом плохом раскладе, — а Неро с трудом сдерживает ликование. Это было и втрое не так сложно, как ему казалось. По крайней мере, Нико не подловила его сразу. Но девушка опускает голову и совершенно ошалело пялится на догоревшую сигарету, обжигающую пальцы через раздербаненный фильтр. И Неро осознает, что, наверное, чертовски сложно видеть дорогого человека, буквально вырастившего тебя с нуля, буквально сделавшего тебя главным достижением своей жизни, в состоянии полной беспомощности. В такой ситуации очень сложно удержаться и не говорить себе, что ты могла бы сейчас торчать в мастерской и делать все, чтобы исправить положение, а вместо этого просто стоишь, смотришь, говоришь ничего не значащие вещи, чтобы успокоить и ободрить… но никак не продвигаешься к решению проблемы. Нико пока не знает, что все ее проблемы только что решились стараниями одного не в меру нахального «должника», снова влезшего не в свои дела. Хоть его и настоятельно просили этого не делать. — Позвони Кирие, она никогда не была в Нью-Йорке, — Неро самому хочется съездить вместе с подругой, чтобы поддержать ее в трудную минуту. Но он просто не может сказать Вергилию, что в последний момент передумал показываться ему на глаза. Отца это чертовски расстроит, наверное. Он решит, что Неро по-прежнему не хочет впускать его в свою жизнь или все еще не может простить за желчное детство. Наверняка сделает какие-то выводы… Неро ловит себя на мысли, что ненавидит взрослых, которые «делают выводы». Вернее, не ненавидит, никого он не ненавидит, дьявол. Просто иногда приходит в ярость от непонимания, какого черта все надо настолько усложнять. — Убьешь двух зайцев. Посмотришь, как ее щиколотки выглядят в зимних сапожках, и навестишь отца. — А ты умеешь соблазнять людей, — хохочет Нико, почти соглашаясь на его условия. — Я сплю с инкубом, — усмехается Неро. Он уверен — если приложить еще немного усилий, переступить через собственную гордость, через страх и нерешительность, все станет совсем просто. — Эй, это звучит почти гордо! — девушка вытаскивает свой телефон и смотрит на экран слишком нежно даже для себя. Ей все еще кажется, что Кирие, мягко улыбающаяся с фотографии контакта, вполне может отказаться от предложенной авантюры. В конце концов, она никогда не выходила из дома на столь долгий срок, но… Нико готова обещать, что будет оберегать Кирие от всего, что может испугать ее в огромном недружелюбном мире, способном влюбиться в нее только за эту улыбку. Возможно, это отвлечет саму Нико от душевных терзаний, связанных с состоянием отца. И от желания мгновенно прихлопнуть Неро, все-таки нашедшего способ вернуть несуществующий долг. — Да, — но сам Неро только невнятно мычит, перекатывая на языке незнакомую прежде формулировку понятия «гордость», а потом коротко кивает, окончательно сбрасывая с себя холодный озноб. — Так и есть. «Нью-Йорк, Центральная больница. Рок Гольдштейн» — сообщение вылетает к Вергилию гораздо раньше, чем сам Неро. У него остается достаточно времени, чтобы подготовиться к встрече с отцом. Почему-то все чистые футболки, не пропахшие куриными крылышками из ближайшего фастфуда, принадлежат — когда-то принадлежали — Данте. Неро натаскал целую кучу его вещей — и столько же оставил на полу в спальне демона, — когда приходилось вылезать из огромной и мягкой кровати прямиком на работу, едва успев принять быстрый душ и натянуть на мокрое тело хоть какую-то одежду. Эти воспоминания, в комплекте с ломкой тканью, приятно оседающей на теле, проходятся по нервным окончаниям дразнящими искрами. Неро уже скучает. Натягивает футболку до носа, вдыхая фантомный запах дождя, отскакивающего от листьев деревьев за окнами квартиры Данте. Будто пытается укутаться с головой, утолить жажду прикосновений только нечеткими фантазиями. И надеется, что Нико не вернется из гаража, где воркует со своей ненаглядной Кирие, и не поймает его на таком смущающем ребячестве. Разумеется, первое, что Неро сделает, когда вернется в Бостон, — заявится к Данте и заберется в медвежьи объятья демона. Что бы ни случилось, у него останется эта возможность. Неро хочется верить, что мысли о Данте и о скором воссоединении заглушат стучащую в висках панику или хотя бы помогут легче перенести полет, но с реальностью это совсем не вяжется. Нико с Кирие провожают его до аэропорта, готовясь сразу после этого отправиться в Нью-Йорк по чистым дорогам, и приходится из последних сил делать вид, что происходящее не сдавливает гортань пеньковой веревкой. Участливая девушка за стойкой регистрации проверяет его билеты, подробно разъясняет, куда идти и что где оставлять, и выжидающе оборачивается на сопровождающих. Кирие мнется, потупив глаза в пол, а Нико привлекает ее внимание какой-то сомнительной шуткой — девушка в ответ лишь слегка усмехается, приложив к губам нервно подрагивающую ладонь. Зато отводит взгляд от уже позабывшей о ней сотруднице аэропорта. Неро ничего из этого не слышит и не видит, отчаянно пытаясь разглядеть на бумажной копии билета хотя бы свое место. Он повторяет, как мантру, — все будет хорошо. Без плана и заранее продуманного текста, без танцев с бубнами и попыток что-то доказать отцу. Просто встреча не чужих друг для друга людей, просто возвращение в почти позабытый родной дом, доверху заполненный обрывками самых разных воспоминаний. Просто. Все должно быть просто. Так какого черта..? — Скажешь ему, что ты отличный охотник, — внезапно подает голос Кирие, обхватывая своими до невозможности нежными пальцами его локоть и прижимаясь виском к плечу. — Или что ты никогда не давал себя в обиду, — фыркает Нико, пихая Неро под ребра, но тут же чувствительно приглаживая саднящую кожу. — И никого другого не давал в обиду, — Кирие поднимает на него свои будто бы подсвеченные изнутри глаза и тепло улыбается. — Особенно нас, — Нико становится совершенно серьезной и непривычно тихой, крепко обнимая его за талию. — Только не начинай разговор с Вергилием со слов «привет пап, я сплю с демоном». Я не найду себе соседа лучше, — хоть и не изменяя своей привычке сводить все к дешевому цирку. Неро смеется. Правда смеется. Притянув к себе обеих девушек и уткнувшись носом в пружинящие локоны, чувствуя в уголках глаз испаряющуюся влагу, уносящую с собой все тревоги. Равнодушный голос диспетчера объявляет посадку на рейс, и приходится неохотно разжать объятья, демонстрируя подругам широкую обнадеживающую улыбку. — Напиши мне, когда вы доберетесь, — он коротко кивает Нико и забрасывает на плечо свою ручную кладь. — Я как раз уже буду в Портленде. — Вряд ли, — девушка закатывает глаза и подталкивает Неро к металлическим рамкам, чтобы тот не успел соскочить с нужного настроения и накрутить себя до того, как самолет оторвется от земли. Тогда останется только надеяться, что неугомонный охотник не будет паниковать слишком громко, чтобы его вернули обратно в аэропорт. — Мы доберемся раньше. Ночью нет пробок, а я неплохо вожу… — Даже не вздумай демонстрировать свои навыки вождения моей сестре, — Неро шутливо хмурится, но сдается и удаляется от активно машущих ему подруг. Теперь он повторяет себе уже совсем другую мантру. Что бы ни случилось, у него останется не только Данте. У него все останется по-прежнему. Все по-прежнему будет хорошо. *** В Портленде, засыпанном снегом по самую макушку, переведенные часы показывают всего лишь начало третьего ночи. Сонный Неро, все-таки порядком потрепавший свои нервы, сходит с трапа и забивается в туалетную кабинку, только сейчас догадавшись включить телефон. Тот сходу мягко мигает, оповещая своего обладателя о принятом сообщении. «Деньги перевел. Встречу тебя на выходе из аэропорта». Отлично, шансов сбежать от себя и собственного отца у Неро не остается. Он нависает над раковиной и удрученно рассматривает побледневшую кожу и красные глаза. Он не плачет, просто не может перестать тереть свою заспанную физиономию грязными руками. Еще и мыло со стойким запахом метилового спирта не смывается сразу и успевает осесть на светлых ресницах. Неро еще раз десять споласкивает лицо, поправляет вывернутый наизнанку капюшон и торчащий карман джинсов. И только потом постановляет, что выглядеть лучше он просто физически не сможет. По крайней мере, сейчас ни на одном открытом участке кожи не алеют случайные следы зубов или куда менее случайные засосы. Но Неро оттягивает ворот футболки всего на пару сантиметров и сразу же натыкается на едва заметный синяк. След от вплавившегося в ключицы большого пальца. Остальные четыре давно истлели на более податливой и упругой коже плеча. Неро жалостливо выгибает брови. На этих выходных ему придется переодеваться только за закрытыми дверями своей комнаты. Потому что катастрофически сложно будет объяснить Вергилию, почему у его сына чуть ниже трахеи расцветают такие отметки. Будто всего неделю назад его грубо прижимали к постели, почти перекрывая доступ кислорода. Такого ведь просто не могло приключиться! Даже своему обожаемому Данте он не позволил бы так с собой обращаться, хах. Данте никогда не пытался душить его всерьез. И Неро пожалеет, что размышляет о его сильных руках с выпирающими венами, а не о том, что нужно будет сказать отцу при встрече. Зато четко осознает — конкретно сейчас он находится в трех часовых поясах от места, где действительно хочет быть. В трех часовых поясах от человека, рядом с которым не чувствует себя напуганным, непринятым или непонятым. Но это совершенно не значит, что следует сдаться. Что можно наплевать на ожидающего на улице Вергилия и забиться под раковину, подвывая и скуля. Неро уже не тот потерявшийся ребенок, надеющийся, что сейчас придут умные и добрые взрослые, которые в момент решат все проблемы, погладят по голове и посадят смотреть криминальные хроники с тарелкой бутербродов. Это было бы неплохо, да. Но Неро только недавно понял, что мистических взрослых, способных сделать ему как лучше, просто не существует. А те, что есть, очень часто ошибаются и сами принимают помощь, прощение и поддержку с не меньшей благодарностью. Широкие гранитные ступени, щедро засыпанные снегом, скользят под далеко не зимней обувью, но Неро ловко спрыгивает на асфальт, получая перегруженным рюкзаком по копчику, и замирает в последнем приступе нерешительности. Вергилий стоит на краю тротуара, даже не прислоняясь спиной к начищенному до блеска корпусу своего автомобиля, только прячет руки в карманах черного шерстяного пальто с высоким острым воротом. И смотрит — не отрываясь — на вылетевшего из здания сына с почти осязаемой растерянностью. Будто все часы, что Неро провел в полете, он отчаянно пытался поверить, что тот не растает по дороге, как первый осенний снег, а окажется на расстоянии вытянутой руки. Спустя полтора долгих года, за которые Вергилий успел смириться, что Неро никогда больше не захочет даже заговорить со своим непутевым отцом. — П-привет, — Неро едва не спотыкается, чтобы не сделать лишний шаг навстречу, почти рефлекторно опасаясь… чего-то. Осознание, что он действительно не знает, как должен вести себя с собственным отцом, внезапно обрушивается тяжелой лавиной, перекрывающей доступ кислорода в ноющую грудную клетку. Вергилий выглядит… странно. Неро до последнего думал, что его сходство с Данте вдарит по затылку тяжелым глиняным горшком, но на проверку оказывается, что простой до безобразия человеческий мозг — удобно оснащенный системой распознавания лиц, неподвластной даже фотографам из бюро, ежедневно пропускающим через себя минимум дюжину различных демонов — всегда замечает сначала различия в ком-то, кто уже находится в памяти, кто гнездится там настолько прочно, что легко вылавливается не очень трезвыми инкубами. И Неро сначала замечает залегшие под светлыми глазами темные пятна, будто Вергилий не спал по крайней мере последние сутки. Опущенный подбородок, утопающий в наспех обмотанном вокруг шеи шарфе, и глубокие морщины на переносице — Неро однажды сам до таких доиграется, — сейчас лишь слегка разглаженные, с трудом подчиняющиеся разучившимся расслабляться лицевым мышцам. Уже потом в глаза бросаются знакомые идеально выбритые скулы, стальной штырь в позвоночнике и медленно меркнущее сходство с развязным и взбалмошным Данте. Они все еще выглядят похожими, будто слепленными по одному лекалу, но разными мастерами-скульпторами, работавшими с разным освещением и позволявшими себе достаточно вольности, чтобы подогнать материал под собственные вкусы. Получилось у них — Неро радуется этой мысли, как маленький ребенок, которому позволили баловаться с материнским арбалетом — весьма самобытно. Настолько хорошо, что через мраморную кожу и россыпь поддернутых сединой волос без труда проглядывает ничем не омраченная индивидуальность, которую Неро бережно вылавливает из схожих образов и вплавляет на обратную сторону век, чтобы запомнить навсегда. Чтобы теперь не спутать двух важных для него людей даже мельком, даже краем глаза, даже вслепую. — Привет, — Вергилий наконец-то сбрасывает первое оцепенение, и мраморная скульптура оживает, еще прочнее закрепляя образ в голове Неро. — Ты повзрослел. По крайней мере, на вид, — он улыбается. Едва заметно, но улыбается. И Неро облегченно вздыхает, лихорадочно глотая ледяной морозный воздух, понимая, что все это время задерживал дыхание, боясь нарушить выстраивающуюся в голове картинку. — Все дело в прическе, — он все еще чувствует себя неловким и несуразным, когда рефлекторно взъерошивает колючие волосы на затылке. Все еще не знает, что говорить и как говорить о многих вещах, достойных огласки, но позволяет себе расслабиться в достаточной мере, чтобы хотя бы не показывать свое замешательство настолько явно. Наверное, Вергилий ждет от него чего-то — слов или обещанных объятий, — но не дожидается. Коротко кивает и отступает от двери машины. — Садись. Здесь холодно, а ты, как обычно, нараспашку, — он забирается на водительское сидение, поправляя полы пальто, и больше не смотрит на переводящего дух сына. Неро сам не замечает, что одергивает плотную футболку, почти не пропускающую колкий ветер, но согревающую его совершенно по другой причине. Он ловит себя на мысли, что это короткое замечание — не претензия, хоть и звучит довольно похоже. Скорее, неумелая попытка проявить отцовскую заботу, за которую Неро невольно цепляется, смущаясь еще сильнее. Ему хочется возразить, что ни черта не холодно, что он крепкий и закаленный охотой юноша, что он, к тому же, достаточно взрослый, чтобы самостоятельно определять комфортную температуру… Но Неро только шмыгает носом и залезает на пассажирское кресло, решив напрасно не рушить тихую идиллию. Печка в машине работает на полную мощность и сразу же пускает в лицо поток теплого спертого воздуха. Вергилий, видимо, сам не находит особенного удовольствия в запахе нагретого пластика, поэтому выключает бесполезный аппарат и даже никак не комментирует открытое со стороны Неро окно. Только тянется за ремнем безопасности и так же молча пристегивает его к сидению. Неро почти радуется, что не получает от Вергилия новых претензий или неудобных вопросов. Про Нико, отцу которой он буквально несколько часов назад оплатил операцию, про Кирие, которая не стала его сыну самой лучшей и самой нежной девушкой, про Кредо, так запросто принявшего в семью взбалмошного подростка. Про Данте, затащившего этого подростка в постель. Но только почти, потому что Неро знает, насколько проще отвечать на вопросы — даже те, от которых полыхают уши и скулы, — чем самостоятельно вытаскивать правильные слова из запутанных мыслей, зарываясь раскаленными железными клешнями в самую сердцевину, где роятся первопричины всех сомнительных поступков. Самых замечательных поступков, самых сладких. Как раз тех, из которых и строится счастливый-в-меру-взрослый Неро. Тех самых, за которые Неро не стесняется испытывать гордость. Вергилий водит мягко, как и всегда. Неро ощущает странное спокойствие, потому что точно так же в узкие колеи вписывался Кредо, умело сбавляя скорость на поворотах. За стеклом так же мелькали неоновые вывески с белыми снежными шапками, глаза сонно слипались, а повисшее в салоне молчание хоть и было неловким и напряженным, но вполне решалось одним откровенным разговором. Правда, в их с отцом случае одного разговора явно будет недостаточно. — Ты не голоден? — Вергилий чуть крепче сжимает пальцы на руле, но даже не поворачивается в сторону сына. — Можем заехать в какой-нибудь ресторан. Я знаю пару мест, где и ночью хорошие повара работают. — Не стоит, — Неро отвечает излишне резко, даже вздрагивает от звука собственного голоса. — Не в таком виде, — он спешит оправдаться и окидывает себя взглядом. От любимых берцев с протертыми шнурками, держащимися на честном слове, до взъерошенных волос, промятых на затылке спинкой самолетного кресла. — Просто держи себя уверенно, — Вергилий не говорит «подобающе», но явно подразумевает что-то в этом роде, — и никому не будет дела, как ты выглядишь, — он не понимает, что внешний вид — далеко не последняя причина, по которой Неро не любит заведения, где официанты ходят в идеальных фраках, а натертые до блеска приборы никогда не лежат так, чтобы их было удобно использовать… — Ты снова будешь жаловаться, что я не могу держать нож в правой руке, — наугад бросает Неро, вспоминая один из последних официальных обедов за длинным столом в гостиной. И прикусывает себя за язык. Разговор уходит не в том направлении. — Ладно, — Вергилий соглашается чересчур легко. Неро стискивает пальцы на прижатом к груди рюкзаке и вздрагивает. Не так. Все происходит не так, как надо. И он совершенно не знает, каким словом все повернуть в прежнее русло. Неро может нелепо пошутить. Он лучше всего на свете умеет нелепо шутить, чтобы звонко хохотала Нико, задрав голову в потолок, чтобы застенчиво хихикала Кирие, забавно морща нос, чтобы Кредо качал головой, закрывая глаза и пряча смешки за тяжелым вздохом. Чтобы Данте смеялся в голос, скалясь в его распахнутые губы. Но с Вергилием — ледяной статуей, сквозь которую не пробьешься до истинных чувств — такое просто не пройдет. Никогда ведь не проходило. Не то чтобы Неро когда-нибудь действительно пытался, боясь, что его снова упрекнут в несерьезности, ребячестве, дурости… — Извини, — Неро хочет сказать хоть что-нибудь, чтобы тишина в звуконепроницаемом салоне не казалась такой оглушительной. — Я не имел в виду, что не хочу пойти куда-нибудь с тобой. Просто сейчас я хочу только спать. — Я застелил твою кровать, — в обезличенном голосе Вергилия пропадают все ноты, по которым можно было бы прочитать его эмоции. — Приедем, и ляжешь. И Неро сдается, перестав вжиматься в рюкзак, как в спасательный круг. Только закусывает губы и отворачивается к окну, чтобы Вергилий не увидел, как на его лице отчетливо полыхает раздражение, щедро смешанное с разъедающей переносицу досадой. Он пытался, окей? Возможно, недостаточно умело или упорно, но пытался. Неро с самого начала знал, что ему не хватит слов, чтобы говорить с отцом на одном языке, и что иррациональный страх загубить едва вставшие на ноги взаимоотношения не позволит ему поддаться эмоциям и озвучивать все то, что вспыхивает в голове… Но Вергилий мог бы и сам пойти навстречу. Он взрослее, у него больше — сомнительного, но — опыта. В конце концов, это он до сих пор не рассказал своему сыну вообще ничего про свою жизнь в эти полтора года. Вергилий только задавал вопросы — аккуратно, взвешивая каждый возмущенный вздох, чтобы не наступить на болезненную для Неро тему, чтобы не заставить его принять оборонительную позицию или снова замкнуться. Проблема только в том, что сейчас Неро готов отвечать даже на самые неудобные вопросы. Готов отвечать за свои самые необдуманные поступки, готов нести несусветную чушь, чтобы только не осталось недомолвок, чтобы только вылить скопившуюся в переносице воду, чтобы больше не таскать ее за собой туда, где и без его слез достаточно соли. Ему лишь нужно, чтобы Вергилий именно сейчас вооружился всей своей отцовской строгостью и пытливостью и заставил его кричать, рычать, истерить и оправдываться, но не сидеть в гнетущем молчании из-за тупого страха выдать что-то не то. В условиях, когда нужно выдать Вергилию вообще все, его настороженность и обходительность ни черта не помогают. Когда машина подъезжает к каменному дому, втиснутому в линию таких же низких двухэтажных строений, почему-то выглядящих вполне гармонично в обществе стеклянных высоток, Неро окончательно захлебывается своим бессилием. Он даже думает, что будет злиться на Вергилия оставшиеся два дня, а на себя — всю оставшуюся жизнь, но одного взгляда на старый дом, оплетенный жухлым мхом и голыми ветками декоративного плюща, хватает, чтобы сердце под ребрами болезненно сжалось, заполняя легкие странной печалью. Ему никогда здесь не нравилось. Конечно, в далеком детстве, еще до того, как отец оставил карьеру охотника и получил первый стабильный доход, Неро представлял, будто живет в средневековом замке — которому совершенно не подошли стеклопакеты, пришедшие на замену деревянных оконных рам — со старинной мебелью, скрипящим полом и кованными перилами на широкой лестнице. Но со временем замок обрастал лакированной мебелью, белоснежной сантехникой и акционерами, которые собирались вокруг стола, не предназначенного для таких скучных разговоров, и обсуждали не охоту на демонов, а сделки и проценты, погружая и без того лишенный души дом в совершенную тоску. Со смертью матери Неро в нем больше не осталось ничего хорошего. Наверное, им с отцом следовало сразу съехать из родового гнезда, а не поднимать из могилы каменного мертвеца, обвешивая его пластиком и дизайнерской плиткой. Может быть, тогда они отпустили бы прошлое и зажили настоящей семьей. Глупо, наверное, винить во всем самый обычный дом, имея передающийся по наследству скверный характер, но Неро все равно чувствует себя некомфортно, когда переступает высокий порог и оставляет на начищенном паркете две лужи от налипшего на обувь снега. Вергилий включает свет, мягко рассеивающийся по гулкому пустому пространству, и застывает на месте. Неро чувствует на себе его колючий взгляд, от которого в горле застывает холодный вязкий ком. Неро хочет услышать — добро пожаловать домой. Но слушает только тишину, помноженную на количество каменных стен, покрытых светлыми панелями с фактурой живого дерева. Поглощающими все посторонние звуки. Он хочет сказать — ну, вот я и дома. Но боится получить в ответ закономерный упрек — ты же сам отсюда сбежал. Поэтому только развязывает шнурки, оставляет обувь на аккуратной подставке, за все это время не получившей в свое распоряжение ни единой новой пары, и проходит в гостиную, почти успешно игнорируя Вергилия, прячущего в шкаф свое строгое пальто. Ничего в этом доме не выбивается из привычного ритма. Те же ковры, раз в неделю посещающие химчистку с помощью учтивых и добродушных дам из клининговой службы, те же тяжелые занавески, тянущиеся от высоченных потолков к самому полу, те же шуршащие чехлы на мебели. Та же ровная картина, лишенная цепляющих деталей — лишенная магнитиков на холодильнике, желтеющих, великолепных в своем несовершенстве цветов на пыльных подоконниках, разбросанных по журнальному столику коробок из-под пиццы, кофейных пятен на кухонных стойках и забытых там же чашек. Неро останавливается посреди гостиной, напротив книжного шкафа с кристально чистым стеклом и ровным рядом невероятно важных архивов, и чувствует, что единственная деталь, выбивающаяся из привычного расклада жизни Вергилия — это он сам. Непутевый сынок, не оправдавший отцовские надежды, наплевавший на его стремление защитить единственного ребенка от судьбы, которую сам изучил вдоль и поперек… В стекле отражается мертвецки бледная гримаса, будто застывшая под толщей льда, и Неро ежится от внезапного холода, только сейчас нашедшего лазейку в защищающей мальчишку футболке Данте. Ему до ужаса хочется, чтобы Вергилий оборвал давящую на виски тишину словом, вздохом, скрипом проклятого пола. Но паркет европейского образца не издает ни звука, когда Вергилий поднимается на второй этаж, оставляя своего сына один на один с терзающими его образами. Неро остается только безвольно идти следом, надеясь, что в комнате, когда-то целиком и полностью принадлежащей ему, он перестанет чувствовать себя лишним в этом доме. Надежды не оправдываются. В его громадной, по меркам мастерской Нико, комнате почти все остается на прежних местах. Только книги и ненужные теперь учебники перебираются за непроницаемые двери шкафчиков и ящиков столов. Неро вспоминает — он оставил форменный беспорядок, когда собирал только самое нужное в маленький чемодан, едва вместивший теплую куртку и сменную обувь. На кровати, сейчас застеленной чистым постельным бельем, валялись отвергнутые рубашки, черные штаны с острыми стрелками. Бесполезный компьютер устало мигал оповещением о покупке билетов. Паршивый был день. Неро хочет сказать себе, что поступил правильно, что просто не выжил бы, ежедневно строя из себя приемлемого наследника и стоически терпя все нападки в свой адрес… Но сейчас все аргументы меркнут под тяжестью скопившейся в переносице влаги. Ничего не меняется. Этот дом и эта комната давят на него точно так же, как и полтора года назад. Только Вергилий, учтиво — зачем-то — не пересекающий линию, разграничивающую комнату его сына и длинный темный коридор, и спасает полыхающие нервы. Неро оборачивается на него и, наверное, снова выглядит жалко или, еще хуже, виновато. Он не хочет выглядеть виновато. Ему всю юность хотелось сбежать от чувства вины за то, что он не стал и никогда не станет хорошим сыном для своего излишне придирчивого отца. И возвращаться под старый гнет совсем не входит в его планы. Вергилию действительно все еще нужно, чтобы Неро был удобным ребенком, не подвергающим свою жизнь опасности? Или он готов принимать своего сына в том виде, в котором он сам остается счастлив? Неро не знает. У него просто не остается сил, чтобы думать об этом и дальше, чтобы приходить к каким-то правильным мыслям, чтобы читать людей, как читает их Данте. Не так мастерски, как ему самому кажется, но все же лучше, чем у запутавшегося и напуганного подростка. Пустота в голове смешивается со звоном в ушах, поглощая все эмоции, кроме болезненной тоски. — Если захочешь есть, верхняя полка в холодильнике в твоем распоряжении. Синяя зубная щетка в ванной — абсолютно новая. Я буду в кабинете. Какое-то время, — Вергилий сжаливается над ним, в последний раз разрывая тишину тихим вкрадчивым голосом. Все еще разглядывая своего сына в таком привычном окружении и почему-то испытывая секундное желание вытряхнуть из ближайшего шкафа все выглаженные вещи. Секундное. Всего лишь. — Спокойной ночи. — Да, — Неро отмирает и оборачивается на Вергилия, мечтая прямо сейчас набраться смелости, чтобы хоть ненадолго продлить разговор. — Хорошо. Спасибо. Спокойной ночи, — только мечтая. Высокая дверь, обитая шумоизолирующей подкладкой, мягко закрывается за отцом, оставляя Неро мучаться с острым и воспаленным, как гноящаяся рана, чувством одиночества. Он опускается на плотный пружинящий матрас — прямо в грязных и пыльных джинсах — и закрывает лицо руками, пытаясь отгородится от прячущейся по углам тишины. Сквозь плотные стеклопакеты не просачивается даже шум машин, проминающих снег шипованной резиной, но когда Неро открывает окно, ничего не меняется. Старый квартал спокойно спит, доживая свой век без сбежавших с этих пустых улиц детей, без ночных пятничных пьянок, без галдящих подростков и ревущих под окнами мотоциклов, способных вырвать обитателей из самых тягостных раздумий. Неро забирается под одеяло с головой, чтобы стучащая в висках кровь создавала хоть какие-то звуки, и вспоминает, что всегда так и делал. Неосознанно сбегал от царящей тишины, все больше увязая в клокочущих мыслях, чтобы слышать хоть что-то. Дурная привычка осталась с ним надолго. Только Данте, заполняющий все пространство доверху своим шумным сопением, гулким сердцем и шелестящим смехом, постепенно отучает своего любовника тонуть в эмоциональных лужах. Правда думать о Данте, кутаясь в катастрофически медленно согревающееся одеяло и шмыгая носом от морозного воздуха, — до смешного больно. Неро вытаскивает свой телефон и жмурится от яркого света. Он хочет, чтобы Данте позвонил ему прямо сейчас, в четвертом часу ночи, чтобы просто спросить, не изнывает ли Неро без его общества. Так ли постыдно использовать демона, чтобы прятаться от гнетущей тишины? Глаза слипаются от усталости. Несмотря на общее чувство дискомфорта, вызванное возвращением в родной дом, прошедшим не так гладко, как Неро изначально хотелось. И телефон, всерьез оживший под пальцами, звучит немой издевкой. Даже дважды ущипнув себя за запястье, Неро не верит, что его желание исполняется так быстро. — Еще не спишь, ребенок? — но насмешливый и бескомпромиссный голос Данте стекает сквозь динамики и мгновенно обволакивает его с ног до головы. — Нет, старик, детское время не распространяется на меня, — Неро остается только совершенно по-глупому растянуть губы в улыбке и прикусить себя за язык, чтобы по привычке не выложить все, как на духу. — Тут слишком тихо. Это… немного нервирует. — О, я думал, вы с отцом сразу зададите жару соскучившимся по скандалам соседям, — Данте фыркает в трубку, а потом внезапно переводит дух — Неро прошибает дрожь от звука его дыхания, многократно усиленного и прижатого к самому уху — и добавляет уже совершенно серьезно: — Не думал, на самом деле. Может, будет лучше, если вы поговорите тихо. Знаешь, не упоминая демонов или… — Данте, — Неро боится закатывать глаза, потому что тело легко и просто отъезжает в царство Морфея под мягкие раскаты любимого голоса, — мы уже говорили об этом. И я хочу сделать тебе приятно, — он не будет жаловаться Данте, что даже не знает, как подступиться к тому, что обещал сделать и ради него в том числе. — Есть и другие способы сделать мне приятно, разве нет? — демона, кажется, совсем не волнует, что Неро будет считать себя худшим человеком на свете, если возбудится в этом проклятом доме. Но как же мало ему было вчерашних прикосновений! — Я не очень хорош в этом, если ты не заметил, — Неро пытается соскочить с темы, но только покорно закрывает глаза. Он заснет, и этот несносный дьявол придет к нему во сне. В этом будет хоть какой-то смысл, если Неро прекратит смущаться рассказывать Данте о горячих фантазиях с его участием. — Не заметил, — Данте незамедлительно парирует его ленивый выпад, — меня кое-что очень сильно отвлекало. — Вот как, — усмехается Неро, теряя нить разговора. — Я вырубаюсь, прости. Все из-за твоего голоса… — Да, вот это ты скрываешь менее виртуозно, чем свой исключительный талант выгибаться подо мной в постели, — Данте совсем тихо хохочет в трубку, а потом замолкает, смакуя на языке сладость неожиданного /почти/ признания. — У меня же получится поговорить с отцом? — Неро с трудом складывает слова, но ему кажется катастрофически важным услышать ответ на этот вопрос именно от Данте. Услышать от него такие необходимые слова поддержки. Еще раз. — Разумеется. В дело ведь вступает твое знаменитое упрямство. Ничто не спасет этого зануду от серьезного разговора. — Хей, не говори так, будто это что-то плохое. Тебе нравится мое упрямство. — Мне все в тебе нравится, ребенок. Я не объективен. Неро смеется, уткнувшись носом в прохладную подушку, и все-таки проваливается в сон, чуть сильнее сжимая пальцы на нагревшемся корпусе телефона. Данте некоторое время вслушивается в ровное дыхание мальчишки, а потом отключается. В Бостоне уже начинается новый день.