Гранатовое вино

Будит Неро тихий, но настойчивый стук в дверь. Мальчишка недовольно жмурится, пряча замерзший нос в подушке, и укрывается с головой тяжелым одеялом, до сих пор пахнущим стиральным порошком. Через открытое окно в комнату только сейчас начинает просачиваться однотонный хруст снега под колесами машин. А вот стук больше не повторяется. Это кажется Неро очень странным. Обычно, если кто-то хочет поднять его с кровати в заслуженный выходной, его не останавливают ни двери, ни нецензурная брань. Да и двери, как таковые, присутствуют только в квартире Данте, а Неро совершенно четко осознает, что сегодня Данте ему только снился. То есть, было бы неплохо проснуться в объятьях демона и растормошить его поцелуями, заставляющими лицо полыхать, но… Что-то не сходится. Неро распахивает глаза и мгновенно понимает, что именно. Всего одну невыносимо болезненную секунду он действительно верит, что прошедшие полтора года на самом деле оказываются длинным тревожным сном озабоченного подростка, медленно перетекающим от эротических фантазий к бегству от маньяков и демонов. Но Неро запускает похолодевшие пальцы в волосы на затылке, с облегчением натыкаясь на короткий ежик, приятно колющий подрагивающую ладонь, и тяжело выдыхает, падая обратно на кровать. Он находится в старом проклятом доме, обросшем стеклопакетами и дорогой сантехникой, за дверью, скорее всего, до сих пор стоит отец, от мыслей о котором легкие доверху наполняется ядовитым чувством вины, которое просто физически не получается в себе задушить. Но, по крайней мере, самые дорогие воспоминания Неро не оборачиваются истлевающим под утро сном. Хоть он и получает неплохой укол адреналина в самое сердце. После короткой возни Неро вытаскивает из-под подушки телефон с вырванным из розетки штекером зарядного устройства и с горем пополам прилаживает его на место. Мобильник мгновенно вспыхивает по меньшей мере сотней сообщений, и Неро кривится, будто его с размаху ударяют в живот. За всеми своими переживаниями он успевает позабыть, что возвращение домой для него может стать весьма травмоопасным занятием. «ты выключил мобильник» — декламирует Нико в одном из последних сообщений, которому предшествуют около десяти-пятнадцати непринятых вызовов. «ты бля выключил мобильник. ты настоящий пидарас, Неро, ответь на вызов. Я знаю, это был ты то есть конечно спасибо и все такое но если ты сейчас не ответишь на вызов я напьюсь с твоей сестрой в нью йорке» «на самом деле, я уже это сделала. у меня же теперь дохера лишних денег!!» «эй, отцу назначили операцию на понедельник» «но ты все еще пидарас» Неро фыркает себе под нос и уже заносит руку, чтобы написать в ответ какую-нибудь не очень интеллектуальную шуточку про свою ориентацию, но вовремя одумывается. За окном вовсю горит поздний зимний полдень, засыпанный белоснежными сугробами, а некоторые дела, опрометчиво запоротые этой ночью, до сих пор ждут, пока Неро выйдет к ним из своего временного укрытия. Правда, дел в коридоре не оказывается. Неро осматривает пушистый ковер с продавленным ворсом прямо напротив двери — будто Вергилий долго стоял перед ней, не решаясь разбудить своего сына — и неуверенно выбирается наружу. Неро, до сих пор не сменивший вчерашнюю футболку и спавший в грязных джинсах, думает сначала заглянуть в ванную, но ноги упорно несут его к отцовскому кабинету. Почему-то он не сомневается, что Вергилий окажется там. В окружении привычной кипы бумаг, с прижатым к уху мобильником и слишком серьезным взглядом, сфокусированным на экране рабочего ноутбука. Вергилий не сразу замечает своего взъерошенного сына, застывшего в дверном проеме. Но когда наконец-то замечает — Неро даже удивляется, как быстро разглаживается извечная складка между его бровей, — то без промедления сворачивает затянувшийся телефонный разговор. — Доброе утро, — Неро рефлекторно улыбается, потому что теперь, на контрасте с промерзшей за ночь комнатой, окружающие вещи кажутся ему до странного теплыми. Длинные шторы, собранные махровыми кисточками по краям высоких окон, не мешают солнечным лучам скакать по ободку кофейной чашки, по длинному дубовому столу, заваленному бумагами и канцелярией, по спутанным проводам, высовывающим черные мордочки из-под продавленных стульями ковров. Вот здесь Неро находит отголоски привычного хаоса, в котором чувствует себя комфортно, поэтому почти без смущения проходит к излюбленному дивану, накрытому раритетным пледом, слегка выцветшем с той стороны, где мальчишка предпочитал сидеть в редкие вечера, не омраченные семейными ссорами. Сама возможность находиться в единственном обжитом помещении этого проклятого дома всегда казалась Неро высшей степенью доверия — единственной, которую он когда-нибудь мог бы заслужить у Вергилия. Потому что больше отец никого сюда не впускал. — Добрый день, если быть точнее, — Вергилий не отступает от своей роли строгого отца — или просто понятия не имеет, какую роль он вообще должен играть в обществе своего сына, — но выглядит не так угрожающе, как раньше. Во всяком случае, у Неро не першит в переносице. — Ты так и не научился следить за режимом. Даже яркое солнце не в состоянии тебя разбудить. — Я отвлек тебя от чего-то важного? — в голове образуется пульсирующий вакуум, с которым не получается бороться. Почему Вергилий говорит какие-то незначительные вещи, почти скатывается в, черт возьми, обсуждение погоды, но не переходит к тому, что действительно его волнует? — Вовсе нет. Я отменил все дела на сегодня. Просто некоторые люди считают, что выходные — это такие дни, когда на дорогах с утра меньше пробок. — Пап? — Пальцы зарываются в мягкую золотистую бахрому на пледе, а сам Неро зажмуривается, ловя под веками красные блики, и буквально заставляет себя расслабиться. — Мы будем говорить об этом? — и надеется, что это не звучит… нагло или неуважительно. Больше по привычке, на самом деле. Вергилий долго и вдумчиво молчит, буравя его колючим взглядом, а потом рефлекторно поправляет стопку бумаг между собой и Неро. Плохо справляющимся с тем, чтобы не выглядеть напряженным. — Ты обещал, что сам мне все расскажешь… — Это не так просто, — Неро слишком сильно дергает на себя переплетенную нить, вытягивая ее из аккуратного полотна, и отворачивается к окну, чтобы скрыть нервную дрожь. Ему хочется побыстрее избавиться от вставших поперек гортани слов, а потом молча ждать расплаты, поддержки, криков или искривленных в омерзении губ. Потому что такое ожидание украдет у него всего минуту отмеренной жизни. Неумение открывать рот уже отняло полтора года. — Значит, еще не пришло время. Подумай, что хочешь сказать, и только потом говори. Спешка никогда не приводит ни к чему хорошему, — Вергилий ни черта не понимает, строя из себя великого мыслителя, и Неро едва сдерживается, чтобы не уйти прямо сейчас. Он почти умоляет своего отца помочь ему, подтолкнуть к откровенному разговору, а в ответ получает вот это? Телефон Вергилия коротко вспыхивает и ползет по лакированному дереву стола куда-то вбок под недовольным взглядом своего обладателя. — Прими душ, — Вергилий сдается и берется за трубку, пока что не отвечая на вызов. — Потом сходим куда-нибудь. В ресторан или… — Как скажешь, — Неро чувствует себя истеричным ребенком из прошлого, но ничего не может с собой поделать. Ему не нравится собственная беспомощность — та жалкая гримаса, искривляющая лицо каждый раз, когда в голове вспыхивает зудящая необходимость перешагнуть невидимую, но очень прочную стену, кропотливо выстроенную между ними. Неро действительно хочет хотя бы похвастаться, что стал хорошим охотником, но боится, что Вергилий затушит всю его гордыню очередной фразой про бездарно потраченное время, про бесполезные навыки, про неоправданный и неблагодарный риск для жизни… Да, у них уже был такой разговор, и Вергилий признался, что гордится своим сыном — вот теперь у Неро начинают гореть уголки глаз, — но старые обиды, выжженные на сердце его словами, неловко брошенными в пылу бесконечных ссор, горят намного ярче. И Неро почему-то думает, что его хвастовство лишний раз докажет отцу, что он приложил столько усилий исключительно ради того, чтобы насолить ему. Чтобы все сделать наперекор, назло. Чтобы потом желчно рычать в лицо — смотри, мне наплевать на твое чертово мнение, на твои чертовы чувства и на твою блядскую заботу, которую ты, бесспорно, виртуозно прячешь под маской строгого воспитания! Дьявол. Неро забирается в широкую ванну, непривычно легко вмещающую его немаленькое тельце, включает горячую воду, едва сносимую покрасневшей кожей, и сворачивается в клубок, утыкаясь носом в холодные колени. Он никогда не докажет Вергилию, что желание быть лучше назло ему потухло в тот самый момент, когда Неро в самый первый раз, налакавшись белого рома и абсента, пересилил себя и набрал его номер. Никогда не докажет и будет справедливо наказан за каждый выстрел на вылазках, безмолвно посвященный загибающемуся под бумагами отцу. Ему всего лишь хотелось, чтобы Вергилий гордился его успехами — его чертовыми успехами, а не стальным стержнем в заднице, не позволяющим сворачивать с намеченного курса! — потому что сам знал, как тяжело даже самым сильным людям дается охота на демонов. И когда простая жажда отцовского внимания умудрилась мутировать в болезненного разжиревшего мутанта, пожирающего Неро изнутри? Что ж, зато Вергилий не посмеет даже подумать, что один голодный инкуб зацепился за что-то пошлое, грязное и мерзкое в голове его сына. Как и сказал Кредо — старый охотник поймет, откуда росли ноги этого чувства и этого облика. Жаль только, что у Неро не получится рассказать про Данте, не объясняя, что, по его мнению, отец не смог ему дать, даже жертвуя последние нервные клетки обществу акционеров. И что Неро до сих пор хочет получить именно у него, а не у самого лучшего на свете демона. Неро не хочет ничего объяснять. Он хочет быть эгоистичным мальчишкой, достаточно удобным и безгрешным, чтобы на него никогда больше не смотрели с отвращением или осуждением. Он хочет однажды услышать от отца — я понимаю твой выбор, я принимаю тебя целиком, со всеми твоими демонами, со всей желчью, клокочущей у тебя под ребрами, и я горжусь тобой. И он не хочет ничего рассказывать. Вот так просто — не сидеть перед Вергилием, вытягивая пальцами золотистые нити из бархатного пледа, не жевать губы, захлебываясь слезами и горчащим на языке кислородом. А наслаждаться тем, что он уже получил от их отношений. Тем, как Вергилий успокаивается, глядя на своего сына, как он уважает его чувства, не вытягивая болезненные воспоминания без наркоза, как терпеливо ждет, пока тот подберет слова… Потому что, если честно, самому Вергилию наплевать, каким образом он получит интересующую его информацию. Он уже тысячу раз мог разрыть все архивы бюро, чтобы унять беспокойство о сыне, но — чертово терпение. Снова. Единственное, что не передалось Неро по наследству. Неро ведь может не рушить все это, не злиться, что Вергилий в первый раз за чертову вечность волнуется о его чувствах, а не о том, что подумает о их семье сборище каких-то важных шишек. Он может молчать, дьявол, молчать в тряпочку, даже когда в благодарность за всё это слова начнут вырываться, как разбавленный алкоголем желудочный сок. Дьявол, каким же трусом Неро себя ощущает. И каким же трусом он останется навсегда, если будет искать для своей трусости оправдания. Неро натягивает джинсы и чистую футболку прямо на влажную кожу и вязнет босыми ногами в промокшем коврике, спасающем его разгоряченное тело от ледяного кафеля. И больше не позволяет себе поблажек, только болезненнее клонящих переносицу к полу, когда бескомпромиссно тащит собственные переживания Вергилию. Теперь окончательно уверяясь, что только выложив их, пусть и вскрыв собственную грудину в процессе, он поступит правильно. По отношению ко всем. Вергилий стоит напротив настенного зеркала и отточенными движениями завязывает галстук, привычно хмурясь от солнечных лучей, слепящих светлые глаза, за прошедшую ночь так и не избавившиеся от залегших под веками теней. Он замечает отражающегося в зеркале сына, шатающегося по дому с мокрой головой, и ежится от скользящего по ногам сквозняка. Окно в комнате Неро, в которую Вергилий не стал заходить из-за нежелания вторгаться в его личное пространство, так и остается открытым настежь. Но оно беспокоит его в последнюю очередь, потому что сам Неро выглядит одновременно напуганным — на грани паники — и решительным — на грани одержимости. — Все в порядке? — Вергилий опускает ворот рубашки, поправляя обхватывающий шею галстук, но к Неро не оборачивается, только внимательно смотрит, как его отражение злобно буравит взглядом ни в чем не повинный паркет, а потом плюхается на диван, оставляя на покрывале мокрые пятна. — Мне нужно будет уехать на пару часов… — он сразу жалеет, что вообще открывает рот, потому что Неро вскидывается и буркает что-то среднее между «ясно» и «черт побери», окончательно прекращая сдерживать лихорадочную дрожь. — Ясно, — Неро останавливается на этом варианте, потому что дыхание не позволяет расщедриться на что-то, содержащее большее количество слогов. И Вергилий заражается его паникой, закрывая глаза и отсчитывая до десяти. — Ты хотел поговорить о своем… друге, — он не видит, как Неро коротко кивает, поджимая губы и обессиленно откидывая голову на спинку дивана, но кожей ощущает искрящееся напряжение, прошивающее холодный воздух между ними. — Не нервничай, в этом нет необходимости. Неро, я уважаю твое право быть с тем, кого ты сам выберешь. И предполагаю, что ты достаточно зрелый, чтобы отвечать за этот выбор. Раз уж нашел в себе смелость посвятить в него меня, — звучит отточено и емко. Будто Вергилий долго продумывал, как скажет своему сыну именно это, но... — Я будто попал на совещание, честное слово, — Неро горько смеется. Он бы безумно обрадовался этим словам каких-то полтора года назад. Да что уж там, он без задней мысли бросился бы в объятья отца и прошлым летом, если бы тот расщедрился на что-то подобное вместо «надеюсь, ты не совершаешь ничего, о чем будешь жалеть». Но сейчас все его старания кажутся Неро издевкой судьбы, решившей подарить ему понимающего отца именно в тот момент, когда у Вергилия действительно назревает весомый повод волноваться за сына и его возможность адекватно принимать решения. — Я не умею изъясняться по-другому. Это не значит, что я лгу или лицемерю, — Вергилий избавляется от галстука — исключительно, чтобы показать сыну, что он отказывается от своего первоначального замысла и остается с ним — и аккуратно усаживается на противоположный край дивана, от чего Неро крупно вздрагивает и сильнее зажмуривается. Такой неприкрытый страх у собственного сына болезненно режет по легким, но Вергилий замечательно контролирует дыхание, теперь радуясь гуляющему сквозь распахнутую дверь сквозняку. — Как… как вы с Данте познакомились? — раз уж Неро сам нарывается на этот разговор, Вергилий начинает с чего-то, как ему кажется, менее болезненного или провокационного. Не понимая, что любое упоминание этого наглеца Данте только подхлестывает панику, пузырящуюся в его легких. — Он… Нико привела меня в бар… — Неро прикусывает язык, до конца не уверенный, хочет ли он раскрыть все карты, отвечая на этот вопрос. Сказать что-то вроде: «о, ты будешь смеяться! Моя озабоченная подружка привела меня, продержавшегося год без секса, в толерантный бар, где меня облапал пьяный в стельку инкуб, которому я сломал нос, потому что он раскопал у меня в голове твою внешность». И захлебнуться последствиями. Хороший план. Неро не знает, есть ли у него время, чтобы придумать что-нибудь получше. Потому что никакие слова не заставят фразу «пап, я сплю с демоном, принявшим твой облик» звучать иначе. Молчание затягивается, но Вергилий замирает мраморной статуей с уверенным взглядом и ровным дыханием, не позволяя себе быть грубым или несдержанным. Не позволяя себе прежнего нарочитого отчуждения. Неро разглядывает каждую морщинку под темными веками и успокаивается. Немного, но успокаивается. Его терпение уже давно полыхает синим пламенем, а мысли, какими бы беспорядочными и паршивыми они ни были, остро жгут самый кончик языка, так и норовя соскользнуть с губ. В конце концов, Неро решает, что Вергилий его поймет. И, даже если Вергилий поймет его неправильно, он найдет, кому принести свою печаль. И никого не обманет, никого не предаст. Данте будет улыбаться. Это сможет компенсировать вообще все. — Нико привела меня в бар, где работает ее друг-демон. И куда пускают не только людей, — Неро внимательно следит за тем, как складка на переносице отца очерчивается и чернеет по мере того, как до него доходит смысл слов. — Данте… Данте счел мой запах очень… знаешь, сладким. Тишина в залитом солнцем кабинете становится такой тяжелой, будто весь свет в одно мгновение оборачивается золотым песком, плотно набивающимся в трахею и намертво пригвождающим Неро к дивану. — Ты переспал с демоном, — констатирует Вергилий. И выглядит при этом… никак. Неро оборачивается к нему всем корпусом, почти касаясь коленями темных брюк, почти поднимая ладонь, чтобы прикоснуться, растормошить, растрясти, раздербанить, как чертов плед, чтобы получить хоть что-нибудь, хоть какой-то ответ, хоть какую-то реакцию на собственную душу, вывернутую наизнанку. — Не совсем, — но все силы уходят на попытки не сорвать голос, охваченный судорожной дрожью. На то, чтобы совладать с собой, чтобы заставить себя покончить с этим прямо сейчас. — В первую встречу я, если честно, сломал Данте нос, потому что он… Был пьян, и… — Неро сглатывает и снова закрывает глаза, не желая видеть, как Вергилий отреагирует на последнее откровение. — Потому что он принял твое обличье. Вергилий ошарашенно — наверное, именно ошарашено, а не с отвращением, но Неро не может думать об этом дольше секунды, потому что каждое мгновение, когда он думает, а не говорит, добавляет и без того полыхающей грудной клетке лишних углей — выдыхает, но сказать или сделать что-то не успевает. Неро распахивает искривленные губы, чтобы и ему не позволить думать вместо того, чтобы слушать, что он пытается донести. — А переспал я с ним значительно позже. Не потому, что хотел получить от него отцовскую поддержку. И не по другому сомнительному поводу, выставляющему меня больным извращенцем... Я не извращенец! — в алой тьме под плотно закрытыми веками начинает солоновато жечь, и Неро опускает голову, чтобы смахнуть подступающие слезы, даже случайно не впечатав в свою память выражение лица молчащего Вергилия. — Такое ведь бывает, если в баре встречается пьяный демон похоти и пьяный охотник, у которого до сих пор юность играет в… То есть, я с самого начала думал, что в этом нет ничего плохого. В этом же нет ничего плохого? — каждое слово дается с трудом, но Неро выплевывает их, потому что интуитивно понимает — он замолчит, и воцарившаяся тишина сожрет его с потрохами, хрустко пережует белоснежные кости и осушит всю кровь. И эта боль будет лишь жалким предвестником той самой, которую Неро унесет с собой в Бостон, когда в очередной раз сбежит из дома. — Я сделал все, чтобы не предать Кирие, я никого не подставил под удар, когда просто сделал то, что мне хотелось… С тем, с кем мне хотелось. И не пожалел об этом. Не пожалел, честно... — Ты сказал… — от сиплого, приглушенного голоса Вергилия волосы на холке встают дыбом, но Неро душит в себе порывы согнать ледяные мурашки. Потому что Вергилий говорит, дьявол, он больше не заставляет его делить свой страх со звенящей тишиной. Так ли важно, что именно он скажет? — Ты сказал, что это Данте заставил тебя позвонить мне? — Он принял твой облик, потому что… Ты знаешь, мне никогда не хватало твоего внимания. Я все время пытался что-то тебе доказать, хотел, чтобы ты… — Неро не выносит клокочущего напряжения и подается вперед, почти непроизвольно, почти незаметно. И удивленно вздрагивает, наткнувшись макушкой на широкую ладонь, мягко приглаживающую его топорщащиеся волосы. И наконец-то выпускает прогоревший воздух из груди. — Хотел, чтобы ты гордился мной. А это чувство… — Очень сильное, да, — Вергилий кивает, не прекращая гладить его по голове, аккуратно перебирая короткие пряди. И руки у него мелко дрожат, не поддаваясь контролю разума. — Я не из-за этого удивился. Я даже не это спросил. — То есть, это тебя совсем не удивляет? — Неро чувствует, будто Вергилий подбирает универсальный ключ к его распахнутой грудной клетке, чтобы только не заставлять его вспарывать и пересиливать себя каждый раз, когда им понадобится поговорить. Неро все-таки открывает глаза и мгновенно роняет первые горячие капли, срывающиеся со светлых ресниц на идеально выглаженные брюки. У него с трудом получается в это поверить, но Вергилий понимает его правильно. И это стоит всех сожженных нервов. — Я догадывался, что когда-нибудь мне аукнутся шесть лет, за которые я так и не понял, что остался единственным человеком на свете, от которого ты хотел получить поддержку. Я горжусь тобой, Неро, и всегда гордился. Только не знал, когда нужно было остановиться и просто насладиться результатами наших трудов, вместо того чтобы вслепую оберегать тебя и толкать к мифической «идеальной жизни», — Вергилий замолкает, будто обдумывает, что еще он может сказать собственному запутавшемуся сыну, чтобы тот никогда больше не чувствовал себя непонятым, не думал, что сделал что-то плохое. — Ты не представляешь, сколько суккубов за последние лет семь посчитали, что принимать облик твоей матери будет хорошей идеей. — Хах, дьявол, — Неро тычется в него макушкой, а потом вскидывается и обхватывает за шею обеими руками, упирается подбородком в плечо и прижимается грудной клеткой так сильно, как только может. И содрогается в новом приступе рыданий, когда отец обнимает его в ответ. — Прости, что специально делал все наперекор, чтобы привлечь твое внимание, прости, что испытывал твое терпение, прости, что трепал нервы, что… — Неро, все в порядке, — Вергилий чувствительно сжимает его до хруста в собственных сухожилиях и качает головой, когда Неро еще раз нервно усмехается, счастливо жмурясь от падающего прямо на них солнца. — Может, я должен был чуть чаще поддаваться на твои провокации. Неро смеется — уже в полный голос, отфыркиваясь от лезущих в рот волос. И все еще пытается осмыслить происходящее. Происходит что-то хорошее. Что-то, из-за чего крепкая стена осыпается камень за камнем. Медленно и неохотно, но с упорством, достойным их семьи. — Правда? — Да. Если бы я правильно реагировал на прочие твои попытки привлечь внимание, ты бы не сбежал из дома, решив, что даже говорить со мной бесполезно. И ты бы не пришел к демону в… — Его зовут Данте, — режет Неро, елозя плечами и выскальзывая из объятий отца. Ему остается донести до Вергилия последнюю мысль, но теперь — без панического страха, окольцовывающего легкие. На место ему приходит фантомное ощущение родного тепла, оседающего на ребрах там, где Вергилий сжимал его подрагивающими руками. — И он не воспользовался мной, когда я пришел к нему в отчаянии. Данте — не средство, чтобы привлечь твое внимание, не замена и не провокация. Данте для меня… — Неро закусывает губу, потому что не знает, покажется ли аргумент «ну, он такой классный, я влюбился» достаточно весомым для отца. — Мне показалось странным, что он подтолкнул тебя к примирению со мной, хотя явно предполагал, что в таком случае тебе больше не понадобятся услуги демона. Но, видимо, этот Данте уверен, что ты позволил себе привязаться к нему достаточно, чтобы… — Нет, пап, пожалуйста, не говори так, — Неро мотает головой, чтобы вытряхнуть из нее ядовитые склизкие мысли. Про кубики рафинада, тающие и рассыпающиеся на языке демона, про его голод и собственную жажду, давно перешагнувшую понятие привязанности и зашедшую на территорию больной одержимости. — Данте не сделал ничего, чтобы ты так о нем думал. Он ни разу не сделал мне ничего плохого. Даже наоборот, всегда поддерживал, помогал и… — И ему это выгодно, — заканчивает Вергилий, устало хмурясь, будто объясняя что-то невероятно очевидное трехлетнему ребенку, упрямо хлопающему ресницами. — Ему выгодно, чтобы ты никогда не ставил под сомнения его кристально чистые намерения, выгодно, чтобы ты не видел своей жизни без вашей связи, чтобы самостоятельно вводил себя в заблуждение тем, что ни от кого другого ты бы не смог получить ничего подобного. — Нет! — Неро даже вскакивает с дивана, путаясь в ногах и эмоциях. — Данте сам пытался разорвать «нашу связь» раз сто за последний месяц. Пытался. Трепал мне нервы своей заботой, игнорировал, настоятельно рекомендовал все закончить, отказывался от… Он дал мне намного больше, чем я ему. Данте не заслуживает такого отношения к себе! Неро хочет кричать, что Данте заслуживает всей любви мира, а получает только невнятное мычание от смущенного мальчишки, но дыхание застревает в гортани от одной мысли — кажется, демону вполне хватает и его покрасневшей мордашки на уровне ширинки. Это могло бы послужить доказательством слов Вергилия. Если бы не все, что происходило последние месяцы. — Ты сам сказал, что он точно не ответит тебе взаимностью. Что очевидно, если учитывать его демоническую природу. А теперь впадаешь в истерику, когда я ставлю под сомнение целесообразность ваших отношений. Неро, он манипулирует тобой и твоими чувствами. И весьма умело. — Нет, — упрямо повторяет Неро, сейчас чувствуя только острые зубья капкана, в который он загоняет себя своими же неумелыми объяснениями. — Я ошибся. Насчет взаимности. Просто поверь мне, пожалуйста. Я знаю Данте. Я думаю, что он… ну, он может… самую малость… меня… — Неро задыхается, потому что все ласковые взгляды Данте действительно выглядят, как очень умелая манипуляция от хищника, осознавшего, что его добыча вот-вот вырвет окровавленную шею из бритвенно острых зубов. Но довериться Данте еще один раз — так просто. Особенно теперь, когда уверенность в нем почти равняется для Неро уверенности в себе. Наверное, Неро действительно выглядит, как утопающий, потому что обеспокоенный взгляд Вергилия смягчается, а сам он расслабляется, опуская плечи и позволяя сыну смотреть на себя сверху вниз. Он признает, что у них обоих этот разговор съедает колоссальное количество эмоциональных резервов. И, если продолжать его до победного, все перерастет в очередную ссору. К тому же… — Не спорю, — Вергилий мягко берет своего сына за запястье, успокаивающе поглаживая кожу на тонких косточках, и настойчиво сажает обратно на диван, — тебя может полюбить и бесчувственный демон. — Ты так говоришь только потому, что я твой сын, — Неро скептически хмыкает, но охотно прижимается виском к отцовскому плечу. На затылок тут же опускается теплая ладонь, и шипящая внутри истерика понемногу отступает. Никто не обещал, что будет просто. Никто не обещал, что Вергилий прочитает его, как раскрытую книгу. Никто не обещал, что его реакция не полоснет по сердцу острым лезвием. Но Неро и сейчас не может сдержать улыбки, потому что начало они закладывают не самое плохое. По крайней мере, отец не клеймит его извращенцем или фетишистом, как та же Триш. А отстаивать честь Данте все же привычнее, чем собственную. — А вот как ты умудрился влюбиться в этот экспонат, ума не приложу. — Данте классный, — Неро все-таки скатывается в эту формулировку. — И я отдаю себе отчет, что втрескался в него не только из-за этого. Вергилий обреченно вздыхает и наверняка закатывает глаза, на время останавливая поток нотаций. И Неро думает, что он уж точно не осудит его за излишнюю говорливость. Даже обрадуется любой крупице информации, которую сын сможет ему доверить. — Хочешь, я буду примерно час-два распинаться, из-за чего на самом деле? — На удивление, да. Уже потом Неро закономерно воет в раковину, смывая с кожи подсохшие слезы. Потому что количество информации, которое он на радостях выливает на Вергилия, словно из сорванного вентиля, в какой-то момент переваливает отметку «боже, не про это». Он рассказывает, что Данте искристо смеется, тычется носом в тонкую кожу на холке, метко стреляет и предпочитает пить чистый виски. Рассказывает про каждое коллекционное ружье, честно отвоеванное у бюро и официально зарегистрированное на лицо, подозрительно напоминающее одного портлендского бизнесмена. Рассказывает про каждую вылазку в городские катакомбы, про каждого демона, клацнувшего зубами в опасной близости от дула его револьвера, про каждый одобрительный возглас, которым Данте награждал каждый выстрел своего любовника. Про каждый вечер, проведенный на почти таком же диване напротив телевизора. Неро страшно, как отчетливо память складывает разрозненные звуки в отголоски любимого голоса, а туманные образы — в совершенно уникальный, закрепленный за одного демона-охотника-на-демонов облик. И вдвойне страшно, что ни единое слово, сорвавшееся с собственных губ, не кажется ему лишним или несущественным. Вергилий слушает его. Вергилий правда его слушает. И Неро кажется — может, действительно только кажется, — что отец улыбается самыми кончиками губ. Будто вспоминает что-то свое, личное, давно ушедшее, но навечно угнездившееся в памяти. Будто находит там подходящее объяснение слову "классный". Неро хочет спросить его про мать, про их самую первую встречу в бюро, про их влюбленность. Про те вещи, которые Вергилий видит, закрывая глаза и снисходительно усмехаясь каждый раз, когда Неро резко осознает, что не готов делиться с ним той частью истории, которая только что подошла к самому интересному месту… Ни в какой ресторан они не идут. Устраиваются за маленьким столиком на кухне. Неро добросовестно прочесывает все местные доставки еды, чтобы подобрать самую лучшую. А ненавидящий картонные коробочки Вергилий покорно вздыхает и соглашается на ризотто с тыквой, к которому привозят совершенно ужасные пластиковые вилки. Никак не портящие общее впечатление от теплого вечера, слишком быстро погружающегося в зимние сумерки. В голове пузырится сладкое розовое шампанское, и Неро неожиданно обнаруживает себя приятно разморенным и абсолютно не смущающимся своего отца, между прочим, впервые наблюдающего его пьяным. Вергилий прикладывается губами к тонкому стеклу бокала так же часто, как и он сам, но кажется поплывшему Неро совершенно трезвым, таким же каменным, как и несколько часов назад. Когда Неро задыхался, чтобы поделиться с ним своими самыми страшными тайнами. И Неро отдает себе отчет, что Вергилий только ради него разыгрывает это ледяное спокойствие, когда-то очень сильно давившее на нервы и заставляющее думать, что, на самом деле, ему всегда было наплевать. Не было, дьявол, никогда ему не было плевать на своего сына. Распирающее чувство вины в легких выходит наружу нерастраченной нежностью — именно про нее говорил Данте, но по-другому, с болезненной жадностью, еще раз убеждающей Неро, что демон всегда был предельно серьезен и не играл с ним. Вергилий не осуждает его и не кривится от отвращения, даже не упоминает про Данте, когда они переходят на обсуждение непосредственно тех демонов, к которым его сын не испытывает столь светлых чувств. И Неро тонет в сладкой благодарности — такой знакомой и понятной, изученной вдоль и поперек стараниями окружающих его людей. Он наконец-то ощущает настоящий вес отцовской заботы — чувствует себя важным для Вергилия и растекается от этого чувства по столу, упираясь лбом в столешницу и тихо посмеиваясь. Хотя хочется кричать от ликования — неподъемный камень, полтора года впечатывающий его все глубже в землю, оказывается совсем не таким ужасным, а потом и вовсе рассыпается солнечным песком, тихо шелестящим пузырьками в бокале. — Спасибо, — Неро бросает это неожиданно даже для себя, но больше не отступает и не жадничает. — Спасибо. За все. Я понимаю, что на самом деле ты сейчас в полном шоке, не знаешь, как реагировать на эту херню, и делаешь все, чтобы меня не задеть, но… Спасибо. — Вот сейчас ты звучишь так, будто мы на совещании, — Вергилий колется, но благодарность принимает. Тепло — и теперь вполне заметно — улыбается и окидывает разомлевшего сына слегка поплывшим взглядом. — Но ты прав, от этой встряски я еще не скоро отойду, — он не говорит «от этой провокации», и Неро почти открывает рот, чтобы сказать спасибо еще и за это. — Знаешь, — но находит другие слова, — сейчас я действительно счастлив. Надеюсь, это поможет тебе справиться с потрясениями. — Очень может быть, — Вергилий снова соглашается чересчур легко, а потом замирает, рассматривая разбросанные по столу картонные упаковки из-под заказанной еды. — Одна просьба, — он кивает собственным мыслям и не ждет, пока Неро окончательно вынырнет из алкогольного марева, чтобы прислушаться к нему. — Охота на демонов, связь с демоном… Твой выбор, за который ты сражаешься и к которому, я знаю, ты не относишься легкомысленно. Не вздумай менять этого отношения. Я не переживу, если потеряю еще и тебя. Неро издает какой-то очень жалкий звук и сползает со стула. Только ради того, чтобы сократить расстояние между ним и Вергилием и снова уткнуться в сгиб его плеча. Он думает, что все потраченные нервы вполне компенсирует не только Данте, улыбающийся где-то в перспективе, а сама возможность просто так обнимать своего отца, притираться подбородком к вороту рубашки и заново запоминать родной запах. Такой странный, состоящий из привычной бумажной пыли и неброских духов, не вполне сочетающихся с ментоловым гелем для бритья. — Как скажешь, — Неро знает, что для отца эта возможность имеет не меньшее значение, и просто расслабляется, без сомнений обещая не только быть острожным, но и не исчезать из его жизни. Теперь, когда у него не остается тайн от Вергилия, он готовится перенести еще не один серьезный разговор. Не сбегая, поджав хвост, и не прячась на дне ванной, трусливо подвывая в сложенные ладони. — Но этого демона зовут Данте. Не забывай. — Ах. Ну да. Завтра же раскопаю на него все, что смогу. Чтобы точно не забыть.