Гранатовое вино

Неро заваливается на кровать удивительно рано. Опьянение — такое легкое, отрывающееся от кромки напитка сладковатым дурманом — все же сбивает его с ног на третьем или четвертом бокале. Весьма кстати, потому что лопающиеся в голове пузырьки успешно разгоняют ватную тишину в комнате. Все-таки шампанское на проверку оказывается не таким противным и горьким, как Неро когда-то запомнил. И он видит в этом странную иронию, едва пробивающуюся на поверхность рассудка через алкогольную дымку и спертый, удушливый воздух. Хочется подняться на ноги и открыть окно, но силы воли хватает только на то, чтобы смотреть, как по потолку медленно ползет искаженный стеклами отблеск фар, как под дверью на короткое мгновение загорается и гаснет плафон коридорной лампы. А потом мир за границами разума погружается в полнейшую тьму, не разрываемую даже размеренно мерцающим экраном телефона, в очередной раз принимающим сообщения от Нико. Уже завтра ночью Неро вернется в шумный Бостон, и вряд ли будет скучать по подавляющей все звуки снежной шапке на подоконнике. Во всяком случае, не долго — либо зима наконец-то заявится в квартиру Данте, либо сам Неро на следующих же выходных возьмет билеты обратно, чтобы лишний раз повидаться с отцом и выкроить еще один вечер, не омраченный собственными переживаниями и тяжелыми откровениями. У них будет много таких вечеров — это даже не обсуждается. Может быть, когда-нибудь он покажет Вергилию и демона-соблазнителя, так крепко привязавшего его к себе. Но, наверное, еще не скоро. Наверное, Данте будет крепче спать — и крепче прижимать к себе самого Неро, — если не узнает, с каким больным фанатизмом Вергилий разроет базу данных зарегистрированных инкубов, кропотливо выискивая в ней малейшие упоминания о демоне, посмевшем распускать руки на его сына. Но Неро представляет — снова, — как Данте будет улыбаться, когда узнает, что его любовник рассказал об их отношениях всем людям, чье мнение так или иначе имело для него хоть какую-то ценность. Представляет, как демон уткнется носом ему в висок, устроит широкие ладони на острых тазовых косточках и будет целую вечность мурлыкать на ухо — посылая снопы мурашек гулять по позвоночнику, — какой Неро хороший мальчик, честный, открытый, такой открытый, распахнутый перед ним, только для него, гибкий, горячий, такой хороший, отзывчивый, дрожащий, с трудом держащийся на ногах… А потом разорвет на атомы, распиная под собой. Потому что, дьявол, они оба в этом нуждаются. Неро не звонит ему сразу — хотя поделиться реакцией отца хочется до зуда в солнечном сплетении — только потому, что хочет видеть выражение лица Данте, наконец-то почувствовавшего ослепляющую сладость безоговорочного принятия. Настоящих человеческих отношений, построенных на доверии и честности. С долей слепого обожания и обоюдной жажды. Весомой долей. От предвкушения сводит бедра, но Неро заставляет себя перевернуться на живот и просунуть ладони под прохладную подушку. Ему не стоит срываться. Даже не так — ему нельзя срываться в этом доме. Каменные стены, плотно набитые его самыми ядовитыми воспоминаниями, сожрут без соли даже такое горячее возбуждение, оставив вместо него стыд перед отцом, находящимся почти в соседней комнате, и едкое чувство одиночества. Паршиво, но у Неро хотя бы остаются яркие сны, заполненные фантомным присутствием Данте. Кроме того, это может послужить ему хорошей тренировкой. Триш сказала — весь секрет в сдержанности. А сдерживающийся — или сдерживаемый прочными цепочками, угрожающе звякающими каждый раз, когда инкуб на очередном глотке вбирает в себя щедрую порцию неутоленной похоти и толкается вперед, навстречу подрагивающим губам — Данте категорически не устраивает Неро. Значит, именно ему придется учиться не нарываться на близость и говорить «нет» хотя бы себе. О том, что после недели таких тренировок Неро будет грызть окружающих его людей и мгновенно срывать крышу своему персональному демону невыносимым запахом, его сонный разум благоразумно решает не думать. Хотя засыпать, представляя над собой изголодавшегося инкуба, выходит быстрее и приятнее, чем вслушиваясь в вязкое безмолвие старого дома. На следующий день Вергилий позволяет своему сыну вволю отоспаться. И в этой поблажке, как ни странно, не предчувствуется буря. Просто утром — действительно утром, часов в десять — Неро просыпается с раздирающей горло сухостью, головной болью от неплохой истерики и четкой мыслью, что, если отец не скребется в его дверь с наилучшими пожеланиями, значит — отец промышляет чем-то еще. И «что-то еще» очень вряд ли обозначает скучную работу или не менее скучные воскресные встречи с коллегами. Неро вообще полагает, что после его откровений Вергилий ближайший месяц не сможет прогнать из головы острое беспокойство о сыне, с комфортом устроившем свою голову в разинутой пасти инкуба. Так все и оказывается. Неро прочесывает дом на предмет обеспокоенного родителя, но находит только остывшую яичницу-болтунью и записку, явно накарябанную в спешке на вырванном из блокнота листке. С расчетом на то, что Неро будет спать минимум до обеда и никогда с ней не ознакомится. Яичница оказывается здорово недосоленной — с жирным намеком на пользу для организма, — а «скоро буду», выведенное перьевой ручкой и неловко смазанное рукавом пальто, не прибавляет терпения и усидчивости, так что Неро довольно скоро обнаруживает себя в кабинете отца. Сначала он просто хочет развалиться на диване в единственной комнате, в которой теперь не чувствует себя лишним, но тишина жует нервные клетки, отец и не думает возвращаться, от вчерашней вкусной и вредной еды остаются только подсохшие коробочки в мусорном ведре… А разбросанные по столу Вергилия бумаги так некстати бросаются в глаза распечатанными сводками с маленькой фотографией растрепанного Данте в левом верхнем углу. Неро думает секунд десять, прежде чем сгребает в охапку личное дело инкуба. В основном о том, что как-то быстро Вергилию ответили на запрос — бюро всегда неохотно шло на контакт с гражданскими, даже если эти гражданские когда-то числились в их рядах. Наверное, отцу до сих пор помогают старые знакомые. Очень работящие старые знакомые, не вылезающие из архивов по воскресеньям и имеющие доступ к закрытым базам конкретных штатов. Впрочем, любопытство пересиливает разгорающуюся паранойю, и Неро с головой ныряет в изучение подвернувшихся материалов. Данте всегда жадничает, рассказывая ему о себе и своем прошлом, а Неро всегда обижается, закономерно принимая это на свой счет. То ли они на проверку оказываются не настолько близки для откровений, то ли глупый инкуб полагает, что мальчишка в ярости хлопнет дверью, если узнает количество половых партнеров, на утро сбежавших из его постели, попутно выплевывая проклятья и оскорбления. В личном деле, конечно же, не переливается неоновыми огнями счетчик соблазненных людишек, но Неро сам полыхает не хуже, когда на первой же странице обнаруживает собственное имя — с должностью в бюро и адресом, черт возьми, проживания — в графе «постоянный партнер». Но еще ему почему-то становится очень тепло от этого знания. Даже не тепло — лестно. Будто эта жалкая бумажка оказывается сертификатом победителя на каких-нибудь сельских соревнованиях, в которых неумелые рыбаки наперебой вытаскивали из замерзшего пруда колючих ершей и красноперок, а он, Неро, отличился и вытянул из узкой лунки выпачканную в иле акулу. Зубасто скалящуюся, приятно скользящую и проминающуюся под пальцами, одним взглядом обещающую мальчишке этой же ночью уточнить, кто из них займет место добычи. Но что-то похожее на счетчик тоже обнаруживается на следующей же странице. Короткие и сухие бюрократические очерки — частые смены облика, пропуски процедуры регистрации, немотивированная агрессия… Неро живо представляет, как его Данте после неудачного свидания тащится не в бар, чтобы забыть скривленную в отвращении рожу очередного ублюдка, а прямиком в объятья охотников с фотоаппаратами, отпускающих одни и те же шуточки про неразборчивого инкуба. Представляет и бесится, сминая ни в чем не повинную бумагу. Ему снова хочется задушить всех недоумков, считающих, что кто-то другой виноват, что они поддаются похоти и выбирают легкий путь. Конечно же, так просто откликаться на флирт демона с мыслью, что утренние сожаления смоют с них ночные грехи. Главное — громче орать, что их совратили, чтобы честно влюбленный в однозначное согласие Данте чувствовал себя еще хуже. Так просто, дьявол. К суккубам ведь для этого и приходят. Чтобы было легко и просто, чтобы забыть обо всем, забыться на одну ночь, а потом вернуться к размеренной жизни, к недостижимым соблазнам и нежным образам, ради которых стоит стараться, стоит быть терпеливым, учтивым и понимающим. Насколько же Неро стыдно, что он сам когда-то так думал. И самое паршивое в этом — Вергилий вряд ли сделал хорошие выводы из личного дела Данте. С другой стороны, все эти выводы — чистая правда. Данте агрессивный и зубастый, не терпит грубости от лезущих к нему охотников, плюет с высокой колокольни на «официальные процедуры», на регистрацию и афиширование своей личной жизни — Неро готов поспорить, что он появился в этой анкете только из-за своей причастности к бюро, — лезет в дела охотников, заявляется на места преступления раньше них, ввязывается в нелегальную контрабанду и точно знает, какие бандитские группировки оказываются достаточно умны, чтобы не попасть собственному товару на ужин. Но ничто из этого не становится для Неро каким-то откровением. Ни единый пункт не раскрывает ничего нового, только в очередной раз поднимает со дна кипучую ярость, в равных пропорциях смешанную с искристым желанием целовать Данте в ответ на каждый тяжелый взгляд, цепляющийся и нежно обжигающий открытую шею. До ярких пятен под веками. Чтобы демон никогда больше не вспоминал о днях, когда перед глазами не мелькала белокурая макушка мальчишки. Чтобы думал только о Неро, представлял только его лицо, искривленное от едва сносимого наслаждения, чтобы… В коридоре слышатся тихие шаги, приглушенные пушистым ковром, и Неро едва удерживает себя на диване, чтобы не начать хаотично метаться по кабинету, пристраивая все бумаги на прежние места, а собственный любопытный нос в любую другую комнату. Он же не боится собственного отца. Да. Даже не опасается. И Данте — его дело тоже. Нет ничего плохого в том, чтобы с ним ознакомиться. Вергилий останавливается в дверях, окидывая тем же усталым взглядом краснеющего сына, и ослабляет галстук, слишком сильно затянутый под идеально выглаженным воротом. — Я думал, — он даже не пытается забрать документы из рук сына, только проходит к своему привычному месту напротив него и садится на стул, наконец-то опуская напряженные плечи, — что ты уже давно вдоль и поперек изучил все материалы, которые бюро имело на твоего любовника. На Данте. — Н-нет, — Неро переводит взгляд на размытую фотографию демона и поджимает губы, ощущая укол стыда прямиком под язык. Вчера Вергилий почти хвалил его за отсутствие «легкомыслия» в отношениях с демоном, а сегодня узнает, что сын, на самом-то деле, даже не пытался разведать обстановку, когда нырнул под тяжелое одеяло под бок к совершенно незнакомому инкубу. — Я знаю, о чем ты думаешь. Но… Мы с Данте нормально представились друг другу… То есть, нас познакомил Кредо. Мы встретились на месте преступления, и он неплохо отзывался о Данте. А я тогда действительно считал, что добиться расположения и доверия Кредо почти невозможно. И что это что-то да значит. — Кредо, значит, — Вергилий кивает и очень непривычно отводит взгляд, но Неро слишком увлекается собственной тревогой, чтобы обращать на это внимание. — Он для тебя кто-то вроде неоспоримого авторитета, раз ты безоговорочно доверяешь его мнению о людях? Звучит не ядовито, но очень остро. Будто Вергилий пытается бросить своему сыну вызов, проверить на прочность его жизненные ориентиры. Неро не сдается. Думает буквально секунду, прежде чем твердо отвечает. — Да, — не позволяя сомневаться ни себе, ни Вергилию. — Именно так, как ты и сказал. Кредо для меня — неоспоримый авторитет, когда дело касается охоты, демонов, бюро или Кирие. Во всем остальном — он мой старший брат, к которому я всегда буду прислушиваться. Он хочет сказать что-то еще. Вроде — попробуй и сам чаще полагаться на других людей, отец, тебе понравится. Но молчит, стоически выдерживая колкий взгляд, очень неохотно смягчающийся и отпускающий его из своих тисков. — Хорошо, если так. Я рад, что за тобой присматривал кто-то с головой на плечах, — всего на мгновение в голосе отца проскальзывают хорошо знакомые ноты, опасно граничащие с раздражением. Но Неро почти сразу понимает, откуда у этого болезненного тона растут ноги. — Вообще-то, я всегда видел в нем тебя, — совсем неслышно признается Неро, виновато опуская голову. Ему действительно кажется постыдным собственное поведение — все-таки искать замену отцу в других людях, находить и в открытую признаваться в этом. — Если ты не возражаешь, закроем эту невероятно смущающую тему, — но какая разница, если и Кредо, и Вергилий оба находят свое место в его сердце? Отдельно друг от друга, — и вернемся к… к Данте. Он не настолько плох, как здесь пишут. — Разве? Как по мне, это еще неплохие показатели для демона. Обычно там присутствует раздел с пострадавшими или даже жертвами, — Вергилий остается непроницаем, но Неро не может не заметить, что его голос больше не сквозит морозными иглами, будто слова сына согревают его изнутри. — Но ты выглядел разочарованным, когда я зашел. — Разочарованным? — Неро продолжает краснеть, сбитый с толку едва приобретенным даром подбирать правильные слова. — Нет, я не был разочарован. Я хотел узнать что-то новое про Данте, что-то, что он еще не рассказывал мне сам, но… — Ты не разочарован, что знаешь про него больше, чем кто бы то ни был, — заканчивает за него Вергилий, понимающе кивая. — Ты подумал, что я сделаю неверные выводы из-за его личного дела. Но после вчерашнего я тоже знаю о нем куда больше вещей, чем все бостонское отделение бюро. Неро неопределенно булькает, вспоминая свой развязанный алкоголем и скатившимся с сердца грузом язык, и в который раз за последние дни радуется, что физиология не позволяет ему краснеть бесконечно. Вергилий пристально изучает его полыхающие скулы, даже не моргая, будто сражаясь одновременно с отцовским беспокойством, охотничьим рационализмом и желанием не потерять сына, ограничивая его свободу выбора. Сложно определить, что именно в итоге побеждает, но сам Вергилий из этой схватки капитулирует. Закрывает глаза и переводит дух, а потом встает со стула и достает из кармана брюк маленькую деревянную коробочку, опускающуюся на лакированную столешницу с тихим металлическим бренчанием. — Ты знаешь что-то о методах «старых» охотников, — спрашивает Вергилий, не отрывая пальцев от истлевшей гравировки на деревянных гранях. — Они не работали? — неуверенно тянет Неро, не понимая, к чему отец вообще заводит этот разговор. — И большая часть сейчас объявлена вне закона, потому что подобное отношение к демонам… — Угомонись, — режет Вергилий. — Я не говорю про откровенные зверства. Я имею в виду… методы защиты. Выглядит он при этом так, будто пытается поговорить с так некстати выросшим сыном про контрацепцию. И Неро ошарашенно качает головой, отодвигаясь от него на дальний край дивана. Разве что руки вперед не выставляет, чтобы окончательно не закрепить образ смущенного ребенка. Но Неро не смущается. Он злится так, что все-таки умудряется покраснеть еще больше. — Я не буду защищаться от Данте, — чеканит он, вздергивая подбородок и цепляясь за злополучный плед. — Особенно по методикам каких-то выживших из ума старперов, которые удовлетворяли свою жажду жестокости, прикрываясь охотой. Это никогда особо не афишировалось — а потом и вовсе стало уделом криминальных сводок в ночном эфире, — но каких-то двадцать или тридцать лет назад — Неро сатанеет, потому что вдруг понимает, что Данте вполне мог получить полную коллекцию людской ненависти еще до его, Неро, рождения — бюро было эпицентром неподконтрольного расизма. Охотники вовсю бесновались, испытывая на демонах любые пришедшие в их голову средства, которые, как им казалось, могли «упростить взаимоотношения между расами». Неро знает, что суккубам вырывали языки, потому что считали, что именно с их помощью они слизывали с тел жертв жизненную энергию, на полукровок натягивали «смирительные рубашки» в виде металлической брони, не позволяющей им обращаться… Ломали хвосты и прочие, лишние, отростки, а потом смотрели, как израненный демон выл, пытаясь втянуть в себя покореженную плоть. Выжигали на чешуйчатых телах странные письмена, лишающие живых существ зрения, слуха или… обоняния. — Неро, — Вергилия самого передергивает — он с трудом вытряхивает из головы тусклые воспоминания. Жестокую науку, еще не до конца задохнувшуюся от своего же смрада во времена его охотничьей юности. — Я бы никогда не предложил тебе что-то подобное. Этих людей давно нет, а те, что еще каким-то образом живы и не угодили в лапы одержимым местью демонам, никогда не выйдут на свободу. И это заслуженный исход. То, что они делали, не подвергается никаким оправданиям, но… Как и все жестокие ублюдки, кое-что полезное они открыли. Методы влияния… — Я. Не буду. Влиять. На Данте, — Неро сам рычит, как заправский демон, ощущая под пальцами треск натянутой ткани. Вергилий терпеливо ждет, стоически снося выплескивающуюся через край ярость, и тщательно подбирает слова. Стремление оградить своего сына от его же ошибок вынуждает идти на крайние меры, но далеко не те, о которых Неро думает в первую очередь. — Не на него, — коротко поясняет Вергилий, когда Неро достаточно успокаивается и уже решает, что разговор окончен. Неро удивленно вскидывается, когда в сознание мягко затекает клацанье замка на деревянной шкатулке. Ему все еще кажется невозможным, что чья-то прошлая жестокость может сейчас сберечь человека, ввязавшегося в отношения с демоном и не желающего этому демону вредить, но Вергилий держится уверенно. Как и всегда. Легко поверить, что он взвесит все риски, заранее просчитает реакцию сына на каждое выдвинутое предложение, а только потом будет рубить с плеча. Еще легче — проявить немного терпения и подкрепить свои громкие слова про сравнение с Кредо, про невысказанное обещание всегда прислушиваться и к его мнению тоже, хоть чем-то еще. Если уж Неро готов был терпеть охотника, когда тот несколько дней ходил гуськом за своим глуповатым младшим братом, умудрившимся вляпаться — с концами — в демона похоти, и методично вбивал ему в голову все возможные меры предосторожности, то не выслушать собственного отца Неро просто не имеет права. Он протягивает ладонь и скептически хмыкает, когда из коробочки на нее вываливается холодная металлическая цепочка с аккуратной подвеской на конце. С двумя птичьими крыльями, опоясывающими маленький круглый камень, напоминающий каплю багряной крови, только выступившей из раны. Фантомно дрожащей от оседающего на ней дыхания. Подвеска, на первый взгляд, маленькая и хрупкая, но тяжелая и почерневшая от времени, мгновенно согревается от тепла тела и перестает ощущаться чем-то чужеродным, будто сплавляется с кожей и уже сейчас пускает в ход свой хваленый «метод влияния». Неро не чувствует абсолютно ничего. Кроме неутихающего опасения, что эта любопытная вещь, так легко и ласково прильнувшая к его ладони, вполне может навредить самому дорогому для него человеку. — Надо ее почистить, наверное. Ей не первый десяток лет, гравировка могла пострадать, — Вергилий осматривает подвеску с напускным равнодушием, но Неро ощущает его любопытство и нервное напряжение, поэтому сам переворачивает приобретение камнем вниз и пробегается глазами по вдавленным в металл словам, скользящим по обратной стороне крыльев. — Хотя, дело ведь не в буквах, а в изначальном смысле, заложенном в эту вещь. — «Ты заберешь только то, что я тебе отдам», — читает Неро, хмурясь на отдельных символах, почти стершихся от частого соприкосновения с чьей-то кожей. — И это... работает? — Не так поэтично, — Вергилий будто бы оправдывается, и Неро не может решить, почему. То ли отцу действует на нервы факт, что подобные артефакты всегда обрастают ненужной мишурой, морочащей голову не привыкшим разбираться людям, то ли он сам смущается, что невольно любуется этим мрачным романтизмом, сожалея, что на практике он рассеивается, как та же утренняя дымка. — Зато справедливо, полагаю. — И близко не стояло. Эта вещь никак не подействует на демона, даже если он будет ее обладателем. Так что не волнуйся за… своего Данте. На практике именно тебе придется… Не отдавать, но лишаться, — это все равно звучит «поэтично», и Вергилий улыбается кончиками губ, потому что романтизм этого плана вряд ли испарится, если Неро откажется играть по его правилам. А Неро не откажется. Гордость не позволит. Наверное, именно гордость. — Лишаться Данте я не стану, — он нетерпеливо ерзает и невольно сжимает в ладони отцовский подарок, прислушиваясь к собственным ощущениям. Затихшая под пальцами пустота не реагирует на его любопытство. Вергилий устало выдыхает, выдерживая паузу, чтобы слова аккуратно сложились в голове сына в правильные мысли. — Этот медальон лишит тебя твоего запаха. Практически заключит тебя в непроницаемый кокон. С крошечной брешью, — он сжимает руку Неро, проводя большим пальцем по алому камню, будто действительно пытаясь смахнуть с серебренной каймы каплю крови. Единственную уязвимость. Достаточно прочную, но омрачающую картину одним своим присутствием. — На время ношения. В прошлом веке такие вещи использовали церковники и некоторые охотники, чтобы демоны похоти не могли почувствовать запах и увидеть в них добычу. Но один мой знакомый нашел и другое применение. «Только то, что я тебе отдам» — означает, что даже демону, клюнувшему не на запах, будет намного сложнее осушить тебя до дна. Практически невозможно, если говорить совсем откровенно. Той энергии, что камень пропустит через себя, будет хватать на поддержание его жизни, но… — Данте не сможет навредить мне, даже если сорвется? — Неро едва сдерживает оглушительный восторг, поднимающийся изнутри обжигающей благодарностью. — Подожди. То есть, действительно не сможет? — он не верит, что все решается настолько просто. Что именно Вергилий подкидывает ему это решение. Так играючи и одновременно так серьезно, будто даря вместе с этой проклятой бижутерией и свое «отцовское благословение», будто безоговорочно принимая право Неро быть с тем, с кем ему спокойно и хорошо, даже если этот кто-то оказывается совершенно незнакомым демоном с неуемным аппетитом. Хорошим только со слов необъективного и объективно влюбленного по уши мальчишки. Да быть такого не может. — Как демон — нет, — Вергилий все еще колется, специально ставя под сомнение адекватность Данте, как человека, но уже не так остро и болезненно, с явной обеспокоенностью и заботой. Которая проникает в сердце только глубже, если облачается в грубые замечания. — Спасибо, — Неро пораженно осматривает собственные пальцы, все еще греющиеся об холодные руки отца, а потом поднимает глаза на Вергилия, подрагивая непонятно с чего. — Правда, спасибо. Я не знаю, что сделать, чтобы отблагодарить тебя, я… — Ты же понимаешь, что это сработает только в том случае, если его в тебе интересует не только запах? — но больно резать Вергилий не разучивается. — Данте вынужден будет согласиться на подвешенное состояние, в котором он никогда не будет насыщаться в необходимой степени, в котором ему придется всегда находиться рядом с тобой, чтобы избавиться от чувства голода, которое будет приходить к нему не через месяц или два, а намного, намного быстрее. Демону, чтобы принять такие отношения, чтобы пытаться сохранять их, нужно видеть в тебе не легкий способ удовлетворить свои потребности и не глупого мальчика, привязавшегося к сладким словам. «Уверен, что будешь ему нужен? Уверен, что он не посмеется над тобой и не уйдет к более доступной кормушке, когда ты сам перестанешь быть для него неиссякаемым сладким источником?» — слышит Неро. И злится. Против воли. До белых пятен перед глазами. — Что, думаешь, он не согласится на человеческие отношения? — но теперь — исключительно на себя. Потому что он вдруг откапывает все сомнения, совсем недавно клубившиеся в легких, и выкладывает их перед собой. И закрывает глаза, предпочитая быть слепым и влюбленным. Совершенно не достойным отцовской гордости. — Данте хочет быть человеком. Ему не нравится терять контроль, он боится навредить мне, он сдерживается. Каждый чертов раз. — Я пойму, если ты не решишься проводить своему любовнику тест на вшивость. В конце концов, все отношения строятся в первую очередь на доверии, — Вергилий соглашается. Кажется, именно соглашается, а не щедро ссыпает соляную щелочь на открытые раны на теле Неро, будто по листочку проговаривая заранее обдуманные реплики. — Но. Я не смогу перестать беспокоиться о тебе. И от осознания, что эти отсортированные слова не являются ложью или нарочным лицемерием, лучше не становится. Неро опускает голову, позволяя себе секундную заминку, моментально затапливающую его легкие склизкой нерешительностью. Он чувствует себя до смешного противно, когда в очередной раз сомневается в Данте, кажется, миллион раз подтвердившем свои кристально чистые намерения. Но тонкий лед под ногами все равно испещряется трещинами, даже если закрыть глаза и пустить все эмоциональные резервы на веру в то, что он не разойдется и не окунет разморенное нежностью тело в холодные объятья реальности. Что Неро сделает, если Вергилий окажется прав насчет инкуба? Еще совсем недавно он готов был оставаться с Данте, даже отдавая себе отчет, что демон может никогда и не испытать к нему тех же чувств, от которых ломает слабого, привязавшегося к нему человека. А теперь? Когда одна единственная мысль, что Данте может его любить — не как любимое лакомство, а как человек человека, — поджигает кровь в упругих венах, заставляя сердце заходиться в истерике от предвкушения и эйфории? Что он сделает, если все его догадки и надежды окажутся грамотно выверенным мороком? Оборвет. Дьявол. Он оборвет все связи с Данте, выкинет его из своей головы, сотрет из памяти и усвоит урок. Как его усвоили, наверное, тысячи людей до него. Потому что в таком случае блядская семейная гордость не позволит наслаждаться слепотой, не позволит избавиться от мысли, которая будет стачивать все хорошее, что раньше было в их отношениях, — его используют. Просто используют — как люди используют суккубов, так и суккубы используют людей. Все, что выбивается из этой системы, делает невыносимо больно одной из сторон, погрязшей в собственных заблуждениях. Наверное, именно поэтому Неро не хочет разбираться, что на самом деле о нем думает Данте. Именно поэтому не хочет задавать вопросы в лоб. Он выигрывает только в том случае, если позволяет себе плыть по течению. Если он дорог демону — все отлично. Данте продолжит заботиться о нем, продолжит срываться, захлебываясь его сладостью, продолжит терзать себя чувством вины, но какое-то время — даже самым идеальным отношениям не выпадает длиться вечно — все будет хорошо. А если демон всего лишь пользуется глупым мальчишкой… Что ж, у Неро еще остаются честные года два на юношеский максимализм и самые постыдные ошибки, из которых будут извлечены те самые уроки, благодаря которым в дальнейшем соберется его стабильная личность, подготовленная ко взрослой жизни. В любом случае, разочарование расправится с Неро намного позже, чем если он прямо сейчас поставит Данте перед фактом — хей, я передумал отдавать тебе то единственное, чем я могу отблагодарить тебя за то, что ты для меня делал и делаешь! Как настроение? Может, потрахаемся, а то я конкретно изголодался по твоим прикосновениям! Кстати, тебя голод будет преследовать вне зависимости от того, как часто ты будешь вжимать меня в чертову столешницу! Зато мой отец будет спокоен, твою мать! Вергилий будет спокоен. Тест на вшивость, хах? Да, это будет именно он. Вергилий просто не сможет позволить, чтобы его сын гулял по тонкому льду с собственноручно завязанными глазами. Его не устроит отсроченный конец, который обязательно разобьет Неро сердце, но перед этим хорошенько обваляет в грязи его чувства. Такая участь — для любого другого дурака, отыскавшего в себе достаточно отчаянья для связи с демоническим ублюдком. Но не для его сына. Неро снова поднимает взгляд на их переплетенные пальцы и кое-что вспоминает. Он летел сюда, чтобы подарить отцу это спокойствие от осознания, что с его ребенком все в порядке. И теперь, когда самое плохое остается позади, он просто не может пойти на попятную, отказавшись от его заботы. Продуманной и манипулятивной, заставляющей Неро ставить под сомнение многие вещи, до этого держащие его на плаву, но такой желанной. Он разжимает пальцы и сглатывает твердый склизкий ком, разумеется, не упустивший возможности образоваться в пересохшей гортани. В конце концов, вариант, в котором все чувства Неро оказываются полностью взаимны, все еще существует и греет его изнутри, не позволяя так уж откровенно трястись и дрожать от пронизывающего до костей холода. — Поможешь… — но избавиться от ощущения, что он собственноручно подписывает себе смертный приговор, Неро не может. — Поможешь застегнуть? — Да, конечно, — Вергилий плохо скрывает ликование и облегчение, когда опускается перед сыном на колени и аккуратно продевает цепочку на его шею, почти с первого раза справляясь с мудреной застежкой. Подвеска мягко льнет крыльями к коже чуть ниже яремной впадины, огибая выступающие ключицы. Неро успевает подумать, что это выглядит неплохо и что Данте нравится красный цвет. Демон наверняка захочет подлезть языком под цепь и приласкать покрасневшую кожу, с непривычки раздраженную ее звеньями. Так просто верить, что он захочет именно этого. Вергилий будто читает его мысли, потому что не убирает широких ладоней с плеч, только мягко встряхивает поникшего сына, прячущего от него это паршивое, жалкое выражение лица. — Зато, если Данте действительно влюблен в тебя, у него появится шанс доказать это, — Вергилий снова треплет волосы на затылке Неро, а потом мягко опускает его голову на свое плечо, даря необходимое утешение и опору, не позволяя проваливаться в отчаянье. — И ты будешь уверен, что он остается с тобой не из-за личной выгоды. — Я не сомневался в этом до вчерашнего дня, — врет Неро, впиваясь зубами в нижнюю губу. — И мне не требовались никакие доказательства. — Врешь, — но Вергилий читает его, как раскрытую книгу. — Ты просто боялся, что он посмеется над тобой. Фраза застревает под ребрами холодной сталью. Посмеется, дьявол. Если после всего, что у них было, Данте посмеется над ним, Неро будет чувствовать себя намного хуже, чем просто убитым. — Ты специально все спланировал, чтобы Данте отвязался от меня, — он бодает Вергилия лбом, отчего-то ощущая странное желание доказать ему, что он очень сильно ошибается насчет Данте. Что демон на самом деле изо всех сил цепляется за свою человеческую часть крови, что он вполне может влюбиться в норовистого парня, согревающего ему постель по утрам. Вполне может принять его и без такого привлекательного, сладкого запаха, удобно и легко утоляющего голод. Наверное. Неро ведь умеет сомневаться, как никто другой. — Да, — просто отвечает Вергилий, замалчивая длинную и витиеватую лекцию о юношеской глупости и вреде отношений с вечно голодными и коварными тварями. — И ты знаешь, что я буду винить тебя, если сейчас потеряю Данте, — Неро понимает, что именно это он и сделает, когда перестанет выть в кафельные стены душевой в мастерской Нико. Это будет неправильно, и он пожалеет, но… Вряд ли он сможет остановить полыхающий разум, ищущий любые пути, чтобы вырваться из кольца боли и самобичевания. — Да, — отцовские пальцы в волосах ни на секунду не замирают, не прекращая мягко перебирать короткие прядки. — Заранее возьму тебе билеты, чтобы ты высказал все это мне в лицо. И понадеюсь, что найду слова поддержки… — Хороший план, — фыркает Неро, внезапно выпрямляясь и намертво вцепляясь в отца колким, немигающим взглядом. — Ты смиришься, если Данте останется со мной, несмотря на этот чертов металлолом, — он не задает вопросы. Просто ставит перед фактом, потому что считает справедливым получить признание отца после всего, что он сделает, чтобы Вергилий был спокоен. — Смиришься — это никаких лекций, никаких осуждающих взглядов, никаких «я разочарован в тебе» или… Без этого всего, пожалуйста. Вергилий молчит, поджимая губы и испытывая его терпение. — Может быть. — «Может быть» — значит «нет, но мне нужно, чтобы ты сейчас поступил, как удобно мне». — Нет, это значит — «посмотрим на его поведение». — Данте не сможет быть идеальным, а ты лучше всего умеешь находить в людях несовершенства. — Не спорю. — Пап, я серьезно, — Неро возвращает голову на его плечо, почти ластится, почти подлизывается, выпрашивая обещанное ему одобрение. С Вергилием это почему-то срабатывает. — Я хочу получить свой идеальный расклад. Любимого человека, подругу, которая смеется, а не убивается из-за неспособности помочь собственному отцу, брата, спокойно полагающегося на меня в работе, сестру, которой будет комфортно жить в ее собственном мирке, заботливо отгороженном для нее дорогими людьми… И, если ты хочешь поставить что-то из этого под угрозу, тебе придется отвечать и в том случае, если все подозрения не оправдаются. Потому что в мой «идеальный расклад», вот чудеса, входит и отец, поддерживающий меня не только когда все летит к чертям. Вергилий коротко вздрагивает и сильнее сжимает ладони на его плечах, чтобы эту дрожь скрыть. Но Неро все равно чувствует кожей, что отец обмякает и сдается. Ему становится теплее из-за мысли, что даже абсолютно не доверяющий Данте Вергилий всерьез допускает вариант, в котором демон не играет чувствами его сына. И даже в этом варианте он не собирается уступать. Ну конечно же. — Может быть, — Вергилий повторяет это, как в бреду, но между строк уже не читается болезненное «ни за что». — Упрямец, — посмеивается Неро, наконец-то обнимая его в ответ. — Кто бы говорил. До самолета Неро остается несколько часов, и, по крайней мере, они не оказываются растрачены за очередным спором. Только сердце испуганно замирает каждый раз, когда между ключиц щекотно трепыхается крылатый медальон. Он может стать решением, которое не смог найти Данте, а может стать причиной, по которой Неро действительно начнет испытывать к суккубам если не неприязнь, то крайнюю степень недоверия. Для последнего у вселенной не находится решительно никаких причин. *** Данте сидит, привычно закинув тяжелые ботинки на крепкую столешницу, и отмеряет тягучие секунды стуком дождя в оконное стекло. На Бостон опускаются ранние зимние сумерки, а промежуток времени, лишенный сонного голоса Неро в медленно разряжающейся трубке, постепенно подползает к отметке «двое суток». Мальчишка не звонит, и Данте просто не может уберечь себя от преждевременных выводов. Ни единым демоническим рефлексом он не может объяснить, какого черта в груди прорезается тянущая пустота, медленно заполняющаяся самыми худшими предчувствиями. Просто в какой-то момент Данте начинает думать, что у Неро, обещавшего принести ему свое горе, оказывается нечего приносить. Все наконец-то складывается хорошо. То есть, по-настоящему хорошо. Именно так, как мальчишка и заслуживает. Неро находит в себе смелость поговорить с отцом, и какие-то древние силы, именуемые вселенской справедливостью, вознаграждают его за это и даруют давно искомое душевное спокойствие. Ради которого ему больше не придется возвращаться к ждущему его демону. Данте никогда не упускал из внимания тот факт, что рано или поздно Неро остановится посреди дороги и спросит себя, какого черта он творит, когда сходит с ума от тоски по какому-то рядовому инкубу. Вообще, зачем он каждый раз выбирает именно Данте, когда даже самые милые девчонки оборачиваются, чтобы лишний раз оценить его шикарные плечи, переходящие в не менее шикарные запястья, потрясающе выглядящие под широкой перевязью кожаных наручей. Или гибкий позвоночник с очерченными мышцами, острые вывернутые лопатки, упругие ягодицы, которые любой другой мужчина раздвигал бы нежнее и аккуратней, без фанатичной жадности, без спешки и едва скрываемого голода. Все мысли Данте скатываются к этому голоду, потому что за двое суток он находит на простыне место, по которому Неро больше всего елозил сладко поджимающимся прессом, когда пытался отдышаться, не выпустив из влажного, горячего рта его член. Мальчишка ведь сам вцепился зубами в чертову молнию, по собственному желанию. Запутавшийся мальчишка, испуганный реакцией собственного тела на чужую твердую плоть, упирающуюся прямо в глотку, не проникающую дальше, глубже, как бы он ни старался. У Данте так легко получалось, когда он делал это для него, и Неро опирается только на этот опыт, изучая его же тело дрожащими губами. Потому что не знает, как правильно, но все равно хочет сделать приятно, хочет разделить с Данте собственное раскаленное возбуждение, каждый раз сжигающее его дотла. Каждый раз забывая, что Данте — демон, насыщающийся одной его похотью, не нуждающийся в ином удовольствии. Каждый раз помогая и Данте забывать об этом. Толкаться в разморенное тело до разрядки, до собственного экстаза, до секундной слепоты, разрываемой надрывным стоном мальчишки под ним. Замирать на томительные мгновения, позволяя ему перевести дух, расслабить сведенные в судороге мышцы, уткнуться лбом во взмокшие простыни. И начать по новой, чтобы прочувствовать эту щемящую одержимость еще раз, растянуть на целую чертову ночь, на целую демоническую жизнь. У всего должны быть первопричины? Неро сам приходит к Данте, даже когда ему перепадает только горячий чай и твердые колени в качестве подушки. Почему Неро каждый раз приходит именно к нему? Почему так быстро смиряется с его обликом? Почему в его мечущихся мыслях в какой-то момент пропадают все прочие лица, за которые демон мог бы уцепиться, если Неро действительно однажды сказал бы «хватит»? Почему он сам никогда не просил нежности, каждый раз так благодарно принимая именно ее, безвольно прогибаясь под ласковыми касаниями? Почему всегда требовал хлесткой боли, алых росчерков на ягодицах, едва-едва не переходящих в красные кровоподтеки? Пытался выпросить наказание? Сам того не понимая, считал себя достойным этого? Терзался чувством вины, запрятанным глубоко в подсознании, и поэтому ластился к Данте, проваливаясь в светлые омуты глаз? Всегда видя по ту сторону другого человека, или..? Или Неро врежет своему неугомонному демону, если он еще хоть словом обмолвится, что мальчишка может видеть в нем Вергилия, даже не осознавая, как разум панически прячет это за сотней барьеров? А что сам Вергилий скажет своему сыну про связь с инкубом? Поставит ультиматум? Впадет в ярость? По пунктам объяснит, почему такой херней никогда и ни при каких обстоятельствах не стоило заниматься? Догадается, что психика Неро до сих пор учтиво прячет от своего обладателя? Даже более лояльная Триш в собеседниках не оставляет Данте и призрачного шанса, чтобы дальше игнорировать эти вопросы. Не то чтобы у него с успехом удавалось избегать голоса совести и раньше, но… До этого побеги от себя компенсировало то, что Неро так охотно успокаивался в его руках, забывался и откидывался на подушки, лишь иногда испуганно дергаясь, когда наслаждение проникало слишком глубоко, пробирая его до костей. Это каждый раз убеждало Данте, что у раскрытого нараспашку Неро не оставалось никаких скрытых мотивов, никаких психологических ям, никаких постыдных желаний. Но сейчас демон уже не может с уверенностью сказать, что сам не прятался от очевидных истин, пятная губами и без того растерзанную кожу. Неро боялся быть откровенным, смущался, закрывался, сдвигал колени, но... Это ведь определенно был не тот страх, после которого стоило мгновенно остановиться и поговорить по душам? Им так редко выпадало просто говорить. Потому что Данте запускал пальцы в колючие прядки, закрывал глаза и смаковал каждое мгновение, не решаясь неловко брошенным словом разрушить воцаряющееся блаженство, доверху заполненное чистым и искристым запахом Неро. Не тем, что оседал на подушках, когда он уходил в душ, будто бы забирая очень важную часть композиции с собой. На подушках, покрывале, чертовых футболках и кофейных чашках оставалось что-то приторное. Ядовитое и броское. А притихший в объятьях демона Неро дарил ему что-то… необъяснимое. Данте искал сходства в других людях, в душных магазинах косметики, ходил по супермаркетам, фанатично обнюхивая каждую пластиковую упаковку с фруктовой нарезкой, даже увязался за Моррисоном в табачную лавку, еще в Балтиморе, пока яд из собственного рюкзака и прилипший к векам образ Неро не выбили из него последнее желание трепыхаться. Тогда он даже не знал, на кой черт ему нужна была замена Неро, если человеческий запах все равно никогда не повторялся и не повторял в точности что-то, уже существующее в иной форме... И если на самом деле причина его одержимости всегда крылась далеко не в запахе. Теперь — знает. Данте думает — всерьез, черт побери, — что Неро не вернется к нему из Портленда. Точнее, вернется. Но не к нему. Потупит глаза в носы промокших ботинок и так честно, как только он и умеет, признается, что все это время заблуждался, вымаливая близость у демона, так некстати принявшего облик его отца. И это будет справедливо. Правильно. Неро справится со всем, что терзало его больше семи лет, добьется внимания от своего отца, и ему больше просто не понадобится громадная говорящая провокация, по ночам едва ощутимо прикусывающая тонкую кожу на холке в молчаливой мольбе — ты мой, мальчишка, только мой, будь только моим, ты не пожалеешь, не разочаруешься, не задрожишь от страха, не заплачешь, я буду, кем ты захочешь, только дай мне возможность быть хоть кем-то для тебя, я так хочу, чтобы ты и дальше смотрел только на меня, смотрел и видел во мне человека, ну же, ну же, дьявол, что мне делать, чтобы заслужить это, что мне сделать, чтобы не потерять это. Что сделает Неро, если он озвучит все эти слова ему в лицо? Смутится? Испугается? Скажет, что не желает принадлежать инкубу? Сбежит. Потому что одержимый демон, теряющий последние отголоски человечности, — это не плетки и не наручники. Придется всерьез тащить в кровать заряженный под завязку револьвер и не бояться отщелкнуть предохранитель. Данте не может придумать иного решения, не может уйти, оставив мальчишку страдать от собственной привязанности, чем бы она ни была обоснована, не может контролировать свой голод. Может только подняться в спальню и скоротать последние минуты выходных дней, надеясь, что Неро хотя бы зайдет к нему, чтобы расставить их общие заблуждения по полочкам. Что не поступит, как его персональный демон, выбравший банальный и трусливый побег. Хотя это будет… Справедливо, да.