Гранатовое вино

Пустые ночные аэропорты внушают Неро какую-то совершенно иррациональную тревогу. Еще больше его волнует только необходимость переводить время на телефоне на три часа вперед. Никакая человеческая логика не помогает справится с ощущением, что он теряет эти часы напрасно. При приземлении на дисплее заманчиво мигает половина первого — обещающая, что Данте вполне может не спать в это «детское» время, ожидая своего любовника со свежими новостями, — которую мановением руки приходится превратить в раннее утро. Промозгшее, чавкающее талой сыростью под ногами и пугающее полным отсутствием случайных прохожих на дороге. Неро прячет подбородок в высоком вороте куртки, потому что готовый разразиться новым дождем Бостон кажется ему во сто крат холоднее погребенного под снегом Портленда. И направляется прямиком в квартиру Данте — выполнять его недавнюю просьбу оказаться в его постели. Конечно же, сама просьба состоит немного не в этом. По холке проходят мурашки, потому что между строк Неро читает что-то вроде «конечно, я хочу, чтобы ты чаще оказывался в моей кровати, но еще больше я хочу, чтобы именно ты обрывал мое одиночество». И задыхается, загоняя себя в угол и окончательно разуверяясь, что он вообще приходит к верным выводам. То есть, это звучит, как признание. По крайней мере, в голове растерянного и смущенного Неро. Данте так редко просит его о чем-то, и стремление выполнить любое его пожелание, даже промелькнувшее в очередной сомнительно шутке, упирается в гортань острой необходимостью, не затупившейся даже об соседствующие с ней сомнения. Одно Неро знает точно — Данте его ждет. Не важно, с какими намерениями. Дорогого стоит не представлять его, вжимающегося носом под острые скулы, отфыркивающегося от настоящего запаха Неро, соленого и теплого, не такого привлекательного, как хотелось бы. Рычащего от непонимания, что же могло произойти с его любимым лакомством за такой короткий срок… О, Данте пожелает выяснить это как можно скорее. И он вряд ли сделает скидку на то, что его любовник хочет спать, свернувшись у него под боком, а не выяснять отношения после ночного перелета. Неро пытается думать о чем-то хорошем, но все мысли вылетают из головы и стекают по влажному асфальту через дренажные сливы под ногами. Он даже не сразу замечает, как первые капли ледяного дождя оседают в волосах. Ноги сами собой несут его в единственное место, к единственному человеку, рядом с которым он чувствует это ослепляющее, всепоглощающее счастье. Прямо сейчас, после бессонных часов в самолете, хочется просто забраться на широченную кровать, тесня разлегшегося по диагонали Данте, и провалиться в беспокойную дрему на оставшиеся перед работой часы. Неро даже всерьез раздумывает, не снять ли ему медальон. Чтобы отсрочить неизбежный разговор всего на одно тоскливое утро. Оно ведь так или иначе ничего не изменит. А Неро в последний раз будет улыбаться в пушистое покрывало, когда сонный демон найдет его по запаху и уткнется лбом в поясницу, с комфортом устраиваясь в гибкой ложбинке, будто на самой мягкой подушке. Он может позволить себе еще немного этого нежного беспамятства, не омраченного гнетущими сомнениями. Может ведь? Медальон трепещет под пальцами, и Неро замирает посреди улицы, с трудом понимая, в какой именно момент он умудряется схватиться за этот металлолом. До дома Данте остаются считанные метры, и время на принятие решения угрожающе шипит и совсем испаряется, оставляя Неро метаться внутри собственного застывшего тела, одной рукой цепляясь за проклятый медальон, а второй за теплый — теплый, дьявол, согревающийся быстрее, чем окислившиеся перья, предназначенные для поглощения этого тепла — ключ. Неро так и не отнимает пальцев от груди, когда входит в квартиру. Безвольно и неосознанно. Просто потому, что он делал это, кажется, тысячу раз за прошедшие месяцы, и иногда — с такой же неуверенностью, прижатой к ключицам изнутри. Не то чтобы Неро когда-нибудь разочаровывался, выбирая смелость. Только не с Данте. Он вообще никогда не разочаровывался, раз за разом выбирая общество инкуба. Раз за разом выбирая самого Данте, занявшего всю площадь легких под дрожащими пальцами. Данте ведь не насмехается над ним? Просто не имеет права. Он даже не хмурит брови, опускаясь до какой-то взрослой усталости. До взрослого пренебрежения, которое стоило ожидать от кого-то вроде него. От демона, повидавшего на своем веку множество похожих на Неро мальчишек, подсаживающихся к нему за барной стойкой и с интересом разглядывающих, что же знакомые бармены намешали в его бокале. Интересно, какими были бы их отношения, если бы Данте в один вечер, свернувший с привычного плана, выпил бы на пару-тройку коктейлей меньше и остановил свой выбор на менее провокационном облике? Может, и хорошо, что Неро никогда это не выяснит. Демон спит в своей постели, чуть склонив голову набок, в сторону подушки, на которой обычно лежит сам Неро, и от этого вида сердце сводит сладкой болью. Так приятно тешить себя тусклой надеждой, что этот неосознанный жест Данте позволяет себе не из-за инстинктивного стремления к его запаху, а из-за той привычки притираться виском к плечу мальчишки во время совместного просмотра фильмов. Привычки, заставляющей Неро часами сидеть, подогнув под себя затекающие ноги, боясь пошевелиться и спугнуть поселившееся под ребрами томление. И как Неро сразу не понял, что оно означает? Какого черта называл его спокойствием или комфортом, если сейчас так явственно ощущает острую ломку от невозможности подлезть под тяжелую руку и устроиться в самой неудобной позе, но — в самых удобных объятьях? Все из-за проклятого медальона, мягко щекочущего ключицы под воротом футболки. И из-за отцовской заботы. Приятной и долгожданной, но… Заблуждаться и не думать ни о чем, прижимаясь щекой к ласкающей ладони, было куда приятнее. Даже призрачный шанс быть отвергнутым застревает в переносице назойливой паникой. Которую просто не выходит игнорировать. Данте не поворачивается в его сторону, ведомый знакомым запахом. Не раздувает ноздри, по-звериному припадая к следам, оставленным мальчишкой в воздухе. Не мычит и не просыпается, когда Неро склоняется близко-близко к его лицу — прощупывая новые границы, проваливающиеся между ними глубокими рвами-ловушками с острыми кольями на дне. Демон все так же размеренно сопит, разомкнув пересохшие губы, которые можно так легко смочить юрким языком, щекотно проведя им по самой кромке, не углубляя и без того возбуждающего, влажного поцелуя. Ничего не выдает в Данте прежней реакции на его соблазн, прямо сейчас заходящийся в сладких фантазиях на его счет, и от этого тревога только сильнее напирает на раздраженный разум. Хочется как можно скорее вырвать демона из глубокого сна, добиться хоть какой-то реакции, слов или действий, и Неро не видит ни единой причины, чтобы не поддаться искушению. Происходящее в его жизни довольно доходчиво объясняет: вариться в собственном соку из тревоги, неизвестности и неверных домыслов — худшее, что вообще может произойти с неугомонным подростком, и без того имеющим под копчиком острый клин, отметающий все варианты поведения, включающие в себя хоть какие-то зачатки терпения. Данте всего лишь тихо хрипит, когда на его бедра взгромождается далеко не легкий Неро, неуклюже и болезненно упирающийся пальцами прямиком в расслабленные мышцы живота и сразу же подлезающий холодными ладонями — с рукавов куртки капает дождевая вода, а Неро не догадывается раздеться — под задранную футболку. Пресс рефлекторно поджимается от ласковых касаний, но его обладатель даже не думает просыпаться, и Неро недовольно ерзает, распаляясь от дребезжащего страха быть пойманным и вязкого предвкушения этой поимки. Какого черта Данте спит в штанах? Какого черта он не просыпается? Какого черта так успешно игнорирует своего любовника, возбуждающегося от одного только ощущения собственной развязности, подхлестываемой жесткой пряжкой ремня, привычно вжимающейся между разведенных ягодиц? Если опуститься еще ниже — аккуратно, неторопливо, вот так, не отрываясь от горячего тела ни на миллиметр, путаясь в полах чертовой промокшей куртки, упираясь ладонями во вздымающиеся грудные мышцы, плавно покачиваясь, накрывая собой, не оставляя и шанса избежать обоюдного жара, простреливающего поясницу электрическими импульсами… Ох, черт. В задницу упирается уже не пряжка ремня, и Неро стыдливо кусает губы, потому что вспоминает, откуда он сейчас достает эту пошлую, бескомпромиссную науку, которая просто не может не сработать. Данте коротко рычит, не открывая глаз, и подается вверх, чувствительно проезжаясь между упругих бедер. Джинсы чертовски мешаются. Хорошая новость — инкуб все еще возбуждается от его неумелых маневров, подсмотренных в не самых благоприятных обстоятельствах у других суккубов. Плохая — Неро задушено стонет, когда сильные пальцы грубо смыкаются на его бедрах и притискивают еще ближе, заставляя прочувствовать каждой клеточкой изголодавшегося именно по таким касаниям тела очертания каменного члена. Который Неро хочет принять внутрь, а не чувствовать через два слоя одежды. Наверное, Данте просыпается именно от его голоса, срывающегося с кромки искусанных губ. Он распахивает затопленные манящей темнотой глаза и недоверчиво осматривает покрасневшего до кончиков ушей мальчишку, испуганно вздрагивающего в попытке соскользнуть на кровать. Но пальцы рефлекторно сжимаются еще крепче, не позволяя добыче увернуться и сбежать до того, как демон впустит в легкие подтаявшую уличную сырость, теперь не перебиваемую ядовитой сладостью. Неро дергается еще раз, не выдерживая этого пристального взгляда, так долго не сменяющегося привычной нежной насмешкой или возбуждающей заинтересованностью. Не сменяющегося вовсе. Данте смотрит на него с плохо скрываемой угрозой. Смотрит так, будто видит перед собой размытое пятно, почему-то взобравшееся на его колени, а не собственного любовника, изученного вдоль и поперек, всего лишь лишившегося одного из опознавательных признаков. Всего одного — это не так много и критично, чтобы мучать Неро неприкрытой яростью, поднимающейся под мерзнущими ладонями, все еще легко касающимися обжигающей кожи демона прямиком над солнечным сплетением. — Хей, — Неро выдавливает из себя нервную усмешку и едва ощутимо проводит подушечками пальцев по очерченным мышцам, излишне напряженным, будто подготовленным к рывку. Он хочет как-то глупо пошутить. Про ситуацию в целом, про собственную персону, ерзающую на коленях голодного демона, про его замешательство… «До тебя никогда не домогались по ночам? Что ж, они многое упускали!» — Я… Но все слова застревают в горле, упираясь в болезненное осознание. Данте не испытывает ни капли довольства, рассматривая простого человека, лишенного прежней прелести, так провокационно и доверчиво нависающего над ним, даже не жалующегося на наверняка синеющую кожу, зажатую в стальной хватке. Он только звереет с каждой секундой, проведенной в звенящем молчании, и Неро совершенно точно не знает, каким словом нарушить эту осточертевшую тишину. Под ключицами печет и саднит. Но не от медальона — совершенно не от медальона. — Это. Не. Смешно, — Данте сам обрывает затянувшееся молчание, и от его ледяного тона, рокочущего и поднимающегося будто из самых темных глубин бездны, у Неро внутри тоже что-то обрывается. В той части рассудка, что не прогорает в агонии от ярости в когда-то самых нежных глазах, мелькает смутная мысль, что Данте слишком свирепо реагирует на все это. Неро ведь озвучивал ему желание отказаться от запаха — он смутно помнит эти слова, но опустошающее отчаянье, так похожее на то, что Неро испытывал в ту ночь, воскрешает хоть что-то. И Данте не возразил тогда. Ни единым словом не обмолвился, что действительно был бы против, если бы их проблемы разрешились… Вот так. С другой стороны — что он вообще мог сказать, чтобы не потерять чертову кормушку? Но он ведь сказал что-то? Он даже прижался к своему человеку, отвлекая от горьких мыслей? Неро не помнит. Даже не старается. Разливающееся по языку отчаянье заполоняет все тело, отравляет и заражает его судорожной дрожью. — Что — не смешно? — его перетряхивает, но голос звучит на удивление четко. — Вот это все, — в мышцы впиваются острые когти, чудом не вспарывающие плотную джинсовую ткань, но демонический рокот справляется с преодолением хлипких барьеров куда лучше. Неро буквально чувствует вибрацию костным мозгом. — Какого черта ты здесь забыл? — а после этих слов эмоции и вовсе затухают, как взорвавшаяся от напряжения лампочка. — Ты… — воздуха в легких, в комнате, во всем чертовом Бостоне оказывается недостаточно. — Ты сказал, чтобы я пришел. Ты попросил меня прийти сюда! — Ты так думаешь? — усмешка Данте выходит непривычно обреченной, но разрывающая тело боль, натянутая между сходящим с ума сердцем и пронзенными бедрами, не позволяет сконцентрироваться ни на чем, кроме собственной агонии. — С какой стати мне было звать кого-то, вроде тебя? Данте заходится новым рыком и опрокидывает Неро на кровать, погребая его под пушистым вздыбившемся одеялом, закрывающим обзор и закрывающим его собственные покрасневшие глаза от дегтярно-черных глаз демона. Но это совершенно не помогает, потому что беззащитную шею накрывает и с усилием сжимает тяжелая ладонь, испещренная выступающими венами. А под скулу — в самую нежную, самую тонкую кожу, едва защищающую пульсирующие артерии — упирается бритвенно-острый коготь. Обещающий, что человеческую плоть он преодолеет куда легче, чем плотную ткань. Неро боится даже сглотнуть скопившуюся у самого нёба слюну, едва справляясь с нехваткой воздуха и подступающей к горлу тошнотой. Он хватается обеими руками за запястье Данте, подлезает пальцами на ладонь, ощутимо давит в самый центр, хрипит и отвоевывает для себя всего один жалкий вздох. — Данте! — и тратит его совершенно бессмысленно. То есть, съехавший с рельсов демон вряд ли вслушается в какие-то там всхлипы пришпиленной к кровати жертвы, разве нет? Но Данте вслушивается. И вздрагивает от собственного имени, снова произнесенного этим срывающимся — не по той причине, по которой ему бы хотелось — голосом. Хватка медленно слабеет, и Неро заходится кашлем, самостоятельно вжимаясь в раскаленные пальцы. Перед глазами танцуют яркие вспышки, под грудиной жжет от растекающегося по легким кислорода, а на шее отчетливо горит медленно проявляющийся слепок. Неро закрывает глаза, все еще не отпуская запястья демона, считая рваный пульс и переводя дух после жестокой встряски. Он тоже хочет бросить — это не смешно! какого черта? Но молчит, ни черта уже не соображая. Крепкий коготь аккуратно скользит по скуле, разгоняя по телу ледяные мурашки почти первобытного страха. Мышцы Неро тоже натягиваются, как дребезжащая пружина, которую он не решается отпустить, выбрав подходящий момент для побега. Но мысли о том, что это — все еще Данте, его ласковый Данте, всегда отмеряющий ровно столько боли, сколько его любовник сможет вытерпеть, не позволяют окончательно впасть в панику. Прикосновения к тонкой коже чуть ниже мочки уха кажутся почти такими же нежными, как и раньше. И Неро думает — сейчас Данте подцепит цепочку и вытащит сбившийся куда-то под затылок медальон. Наверное, скажет что-то вроде — да брось, это было почти весело, мне было весело и удобно, тебе — приятно, зачем идти на крайние меры? Чего ты добиваешься, ребенок? Неро душит в себе постыдный скулеж, и наконец-то разжимает пальцы. Данте вздрагивает и будто бы приходит в себя. Со своей позиции Неро может видеть только его трясущиеся руки с нечеловечески сведенными сухожилиями, но и этого ему хватает, чтобы болезненно закусить губу. Все ведь оказывается в точности, как предсказывал Вергилий? Кровожадный демон сатанеет и показывает истинное лицо, когда его добыча вырывает трахею из сомкнувшейся под скулами челюсти, а сама жертва тихо воет от боли в поврежденных тканях и, совсем немного /просто колоссально/, в надорвавшемся сердце. Только какого черта Данте ведет себя настолько странно? Не то чтобы у Неро хватает сил, чтобы выяснять. Ему хочется разрыдаться, оглушительно громко воя в подушки, пропахшие блядским древесным шампунем и коллекционным виски, но теперь общество Данте, его безмолвной тени, накрывающей дрожащее тело на постели, не позволяет проявить ни единой эмоции. Не дождется. Никогда и ни за что он больше не дождется ни единого проявления чертовой человеческой слабости от глупого влюбившегося Неро. Странно. Странно. Почему ему так хочется верить, что все происходит слишком странно, скомкано, будто кто-то из них спит и видит самый страшный в жизни кошмар. Неро не спит — ему слишком больно, чтобы это могло быть простым сном. — Проваливай, — Данте, как всегда, успешно множит эту боль одним этим нарочито небрежным тоном. — Не знаю, чего ты хотел добиться, — он взвешивает вздохи, но не слова, и все равно скатывается на звериный рык, — но я не хочу видеть таких… Таких, как… не в этом об… Не смей, ясно? — Ясно, — хныкает Неро, ненавидя себя и собственную глотку, рождающую эти предательские звуки. — Ясно, все мне ясно. Он сползает на пол, придерживая горло так, будто тонкая резьба его тела может свинтиться от неловкого движения. А этих движений оно позволяет себе куда больше, чем стоило. Пережатая шея ноет, так что каждая попытка сглотнуть слюну отзывается режущей болью — не такой сильной, чтобы отвлекаться на нее, врезаясь в дверной косяк из-за ватных, подрагивающих коленей, но маячащей на границе рассудка немым напоминанием. Неро не хочет лишний раз проговаривать — чего именно. Не хочет в последний раз оборачиваться на притихшего демона, не хочет прямо сейчас пытаться устоять на ногах и слепо искать ладонью деревянные перила, смаргивая непрошенные слезы. Жаль, что последнее ему приходится делать, чтобы самому не считать себя за беспомощного и разбитого ребенка. Почти спотыкающегося — сначала на последней ступеньке лестницы, потом на задранном по бокам ковре, потом — еще раз — на собственном пухлом рюкзаке, наспех брошенном у кофейного столика. На котором все еще стоят смятые банки из-под вишневого крика и две прозрачные кружки с подсохшим сахарным сиропом на самом дне. Испаряющую слезы ярость Неро встречает, как старого друга. Он рычит, окончательно ослепнув от белого марева, застилающего глаза, и врезается тяжелым ботинком в хлипкий столик. Намеренно. Деревянная ножка трещит по волокнам и подгибается, но не падает окончательно. Только жестяные банки шатаются, падают и перекатываются под диван, а более устойчивые кружки скользят по накренившейся столешнице аккурат в руки разъяренному мальчишке. В темноте он видит только тусклые блики на стеклянной кромке, которая обжигает пальцы щадящей прохладой и так же легко срывается с ладони — сверкает совсем далеко и рассыпается на сотню бликов, метко схлопнувшись об закрытую дверь спальни. Звон врезается в память почти приятным для слуха шелестом, когда осколки оседают на паркет, как дождевые капли. Вот это вполне сходит за провокацию. «Ненавижу тебя, дьявол, как же я тебя ненавижу», — Неро замирает, простреленный этой мыслью, но почему-то не может разомкнуть сжавшиеся зубы и выпустить из себя хоть какой-то звук, кроме звериного рычания. Ни черта он его не ненавидит. Просто не получается. Жалость к себе перекрывает все прочие эмоции, но и без жалости, Неро в этом уверен, он нашел бы, за что зацепиться. За предательскую надежду, что все это сон или какая-то глупая шутка, а сейчас они оба перебесятся и очнутся в теплых объятьях под одним одеялом. Но пока что Неро только нащупывает в кармане связку ключей и дрожащими пальцами отстегивает один единственный, ставший для него самым важным. Это кажется неправильным — именно Данте прицепил его так, чтобы пришлось возиться, пытаясь избавиться от символа их болезненной связи. И именно Данте должен был ломать ногти, подчеркивая свое решение все оборвать. Но ломает Неро. И рвет тоже Неро. До него только сейчас доходит боль в ноге, отвлекающая от саднящего горла, но не заглушающая вкрадчивый лязг металлического ключа, соскользнувшего со столешницы на диван и утонувшего в складках пледа. Время будто замирает, но, на самом деле, это просто дверь спальни не собирается открываться после встреченного удара. Данте не принимает вызов и не выползает выяснять, какого черта один неугомонный ребенок колотит его личную собственность. Да и плевать. Неро чувствует, что это он сам — пустая прозрачная чаша, скрепленная сладостью на самом дне — разбивается на осколки. И он не видит больше смысла находиться здесь. Хлопок входной двери и ливень, отстукивающий по черному асфальту, не доходят до оглушенного разума. Ничего больше не доходит. *** Неро не помнит, как и зачем, но приходит он именно в бюро. Наверное, ему не очень хочется сейчас видеть людей, слышать чей-то голос, самому отвечать на вопросы, объяснять прежние поступки, рассказывать, как прошла встреча с отцом, или оправдываться за красные глаза и промокшую до нитки футболку. Он даже не до конца уверен, что сможет открыть рот и выдавить из себя хоть какой-нибудь звук, если его припрут к стенке — он предполагает, что Нико имеет право припереть его прямиком к железной двери гаража и объяснить смысл фразы «ты мне ничего не должен» — и заставят напрягать голосовые связки. А старое доброе бюро встречает его пустым холлом с одним единственным дежурным охотником, сонно залипающим в планшете в какие-то гонки. Он даже не спрашивает, зачем Неро приходит на работу в пять утра и почему выглядит так, будто добирался до места назначения вплавь, только коротко отмахивается и что-то зачеркивает в журнале учета, спеша вернуть пальцы на сенсорный экран. И такой прием Неро более чем устраивает. Он надеется, что сегодня сумеет отоспаться в комнате отдыха или за столом в кабинете Кредо, а уже потом вернется к мыслям, что его хренов мир только что обвалился под собственным весом, и теперь горячие слезы так и норовят при любом удобном случае прорваться наружу и закрыть окончательно потерявшие цвет серые радужки тонким соляным раствором. Но в кабинете Кредо — вот неожиданность — оказывается сам Кредо, растрепанный, уронивший голову на сложенные на столе руки, подпирающий ногой свалившуюся на пол неразобранную папку. В общем — вполне будничный капитан отряда, не успевший закрыть осенний сезон до первого снега /и до первого убийства/ и оставшийся обрабатывать материалы расследования на ночь. На воскресную, черт побери, ночь. Что-то щелкает в голове Неро, но он даже не старается ухватиться за прыткую мысль. Только аккуратно придвигает стул к рабочему столу и пристраивается напротив брата, подложив под голову самую мягкую из предоставленных папок. Наверное, вариант с комнатой отдыха подошел бы ему больше, но Неро представляет, как оказывается в полном одиночестве и ловит новую порцию тупой, обжигающей боли в переносице. И решает остаться здесь. Кредо мычит и неохотно отрывает щеку от смятой бумаги. Чуть ниже виска у него красуются симпатичные слепки от пуговиц на манжете, но Неро не собирается придумывать шутки на этот счет. Мужчина осматривает его с ног до головы и наверняка силится сообразить — Данте или Вергилий, — кто именно в этот раз доводит до взвинченного состояния его названного брата. Но ничего не спрашивает. Вообще. Ничего. Не спрашивает. Твою мать, Неро так нравится для разнообразия давиться благодарностью, а не тем, что он против воли глотал последние часы своей трижды проклятой жизни. — В шкафу сменная одежда, — Кредо опускается обратно, протяжно зевая в ладонь. — Мне бы не хотелось, чтобы ты простудился и вышел из расследования. — Спасибо, — Неро хватает только на то, чтобы стянуть с себя все мокрые шмотки и пристроить на едва работающем обогревателе хотя бы джинсы. Футболка Кредо — пахнущая персиками, как и все вещи, когда-нибудь побывавшие в ванной комнате, в которой господствовала милая Кирие — идеально подходит по размеру, но не помогает скрыть наливающийся над кадыком синяк. Слишком характерный, чтобы открещиваться или пытаться объясниться. Наверное, никто даже вопросы задавать не станет. А если начнут свистеть за спиной… Что ж, Неро с огромным удовольствием выместит злобу на ком-то, кто будет обладать таким паршивым чувством юмора. Хотя, скорее всего, ему будет наплевать. Потому что ему уже наплевать. На самом деле, ха-ха. А предательские слезы, от которых слипаются ресницы и опухают глаза, — всего лишь побочный эффект блядской магии медальона, которая… эм… Пока что отвергается его телом! Но вот-вот она заработает, и ни один инкуб больше не увидит в Неро свою жертву. Ему не очень хочется в это верить. Беспокойный сон накрывает веки тяжелым дребезжащим куполом, заполненным вспышками света и шумом шагов по ту сторону каменных стен. Неро просыпается чуть ли не каждые полчаса до начала официального рабочего дня, и гораздо чаще — после. Охотники шастают по коридорам, гремят дверьми и отвлекают от незаслуженного, но такого необходимого отдыха. У Неро, упрямо балансирующего на стуле, не хватает эмоций, чтобы смущаться своего «неподобающего» поведения, сна на рабочем месте или белоснежного плаща, прикрывающего голые коленки. А когда за окном окончательно устанавливается короткий световой день, его будит Кредо, пытающийся вернуть свою форму и, видимо, свалить по какому-то очень важному делу, способному отвлечь и Неро от его душевных страданий. — Со мной связались дежурные из парка. Там происходит что-то странное, — мужчина застегивает пуговицы на воротнике, с трудом скрывая беспокойство о поникшем брате. — Но ничего серьезного, как я думаю… — Я с тобой, — режет Неро, натягивая на лицо хоть какую-то гримасу. Выходит, должно быть, не очень красиво — опухшие глаза плохо сочетаются с нахмуренными бровями, — но о собственной внешности мальчишка печется в последнюю очередь. То есть, его шикарные скулы подчеркивает здоровенный синяк. Есть ли смысл вообще заботиться о чем-то еще? О причинах этого синяка? Может быть. Может быть, не сейчас. Сейчас он не может позволить себе думать об этом. — Пожалуй, я отдам тебе свой шарф, — Кредо читает его мысли. Или тоже не может игнорировать слона в комнате. — И твой револьвер в сейфе. Не оставляй его больше в лаборатории, иначе разберут на составные части, а извиняться перед Нико придется тебе. — А кобуру ты оттуда не забрал? — это не имеет значения, но Неро чувствует необходимость хоть как-то поддерживать диалог, чтобы Кредо не решил заполнить воцаряющееся молчание неудобными вопросами. — Нет, — но Кредо снисходительно жмурится и не нарушает правила их игры, — положишь его в бардачок машины. Может, оружие и не пригодится. Неро рефлекторно отщелкивает барабан револьвера, проверяя дожидающиеся своего часа гильзы. Огнестрел в собственных руках не кажется ему хорошей идеей, но возможность поквитаться с причастным к убийству подростка демоном имеет неплохие шансы ненадолго завлечь его, помочь перевести негативные эмоции в правильное русло. И, даже если в парке на самом деле не происходит ничего серьезного, у Неро не будет свободного времени, чтобы оставаться наедине с собой. — Спасибо, — он кивает собственным мыслям и еще раз благодарит Кредо, но уже более осмысленно. — Ну, за то, что берешь меня с собой, — за молчание и такие нужные, практически ненавязчивые попытки помочь — Мне все еще нужен кто-то с головой на плечах, не забывай, — Кредо отшучивается. Наверное, он прикладывает титанические усилия, особенно с учетом последних напряженных недель, чтобы концентрироваться на работе, не выспрашивая у Неро, какого черта он выглядит так, будто рассыпется стеклянным фейерверком, если кто-то коснется его или врежется плечом. И Неро сам старается быть чуточку крепче, потому что сейчас это требуется не только ему. Это удивительно и странно, но помогает держаться. Так что жаловаться не приходится. — Даже если эта голова горит. — Так заметно? — совсем без этого Кредо не может, но Неро, так и быть, прощает ему его же заботу. Мужчина скользит быстрым взглядом по туго затянутому шарфу, который не скрывает самый край синяка под покрасневшим ухом и оттого становится совершенно бесполезным, только привлекающим ненужное внимание любопытных и не самых тактичных охотников… И качает головой. — Нет. Вовсе нет. Пошли. Немного проветриться тебе не помешает. Неро согласно кивает и выскальзывает из кабинета, совершенно не запоминая свой путь на улицу. У него на теле оказывается не так много мест, не простреливаемых старой доброй болью: виски, плотно набитые выплескивающейся щелочью, ноют сильнее всего, но синяки на шее и ягодицах ни в чем не уступают лидеру гонки. На этом фоне поясница, сообщающая своему обладателю, что в следующий раз стоит отдать предпочтение удобному дивану в любой квартире, в которой Неро все еще ждут с распростертыми объятьями… На этом фоне поясница идет на хер — вместе с воспоминаниями о приятной тяжести от чужих прикосновений, раньше всегда разгоняющих незначительную боль, подобную этой. А теперь пробуждающих что-то колоссальное, тревожащее почти затихшие в переносице темные воды и смывающее призрачное спокойствие ко всем чертям. Даже прохладный ветер и солнечные лучи, просачивающиеся сквозь тяжелые облака, не отвлекают от осознания, так тщательно игнорируемого, но маячащего прямо перед носом, как наброшенное на голову влажное полотенце. Неро не станет об этом думать. Не станет делать выводы, не станет никому жаловаться и ни с кем делиться. Он заберется в самый дальний угол и позволит себе всего один раз вспомнить это утро, выражение лица Данте и… Всего один раз. Который подождет своей очереди до вечера. Неро прекрасно умеет закрывать глаза на очевидные вещи, чтобы тешить себя надеждой, что этим разом все и ограничится. В машине Кредо привычно пахнет нагретым пластиком, но от самого охотника за милю несет недосыпом — если бы Неро спросили, чем пахнет недосып, он бы без заминки припомнил лимонные химикаты, которыми ночные уборщицы драили бессмертные полы в бюро, — и это на удивление не бередит его свежие шрамы. От Данте не пахло ни лимоном, ни пластиком. И Неро позволяет себе забыться, очень живо представляя, как он вжимался в ворот кожаного плаща под этим самым каменным навесом и так не хотел выскальзывать из теплых объятий… Влажные ветки деревьев, прелая листва, не убранная с огороженных литыми заборчиками клумб, давно заросших колючим кустарником, оглушающий виски с привкусом дубовых бочек. И выделанная кожа, оседающая в памяти наравне с жгучим холодом пряжки ремня или молнии на плаще, елозящей по чувствительному животу под задранной футболкой. Никто не обещал, что будет легко. Еще раз. Этот никто мог бы и пожалеть едва держащегося мальчишку, только сейчас осознающего, что его не самая подростковая, но, несомненно, самая первая настоящая любовь ускользает у него из ладоней, как фантомная шероховатая ткань, зажатая сведенными пальцами. И беспокойный сон не помог, надо же. Неро все еще не отпускает ощущение, что он видит и слышит мир, как через толщу воды. Как в каком-то ярком кошмаре, заполненном обрывками произошедших днем вещей. Вот он обнимает отца перед отлетом, вот отстукивает по подлокотнику кресла заевшую мелодию из наушников, вот сжимает в ладони медальон, щекочущий ключицы. Вот прижимается ягодицами к горячим бедрам Данте, утопая в его дегтярно-черных зрачках. А дальше происходит какая-то нереальная херня, в которую — все еще — не хочется верить. Можно будет списать это на нежелание расставаться с мыслью, что Данте мог его любить? Что Данте любил его? Тогда какого черта он так себя повел? И будет ли слабостью заявиться к нему, чтобы поговорить? Их предыдущий разговор разве не расставил все по местам? Теперь Неро нужно будет смириться с тем, что они использовали друг друга — потому что признавать, что он был единственным дураком, будет катастрофически стыдно — и разошлись, разорвав эти болезненные отношения? Какого черта Данте вел себя так странно? Какого черта? Какого, блять, черта? Ему кто-нибудь ответит хотя бы на этот вопрос? Неро все-таки проваливается в эти обрывочные мысли, потому что недосып не помогает концентрироваться на происходящем в реальном мире. Да и сам мир не подбрасывает ему ничего интересного. Тихо урчит заведенный двигатель, Кредо проворачивает звенящие ключи в зажигании, а в закрытое окно с его стороны кто-то тихо и настойчиво стучит. Коротко — ровно два раза. Охотник качает головой и что-то неразборчиво шепчет, а Неро не может заставить себя поднять голову от влажных рукавов куртки. Наверное, очень зря. — Я потом об этом пожалею, — сокрушается Кредо, а потом снимает блокировку на задних дверях машины. До того, как Неро успевает подумать хоть что-то, в салон буквально вваливается почему-то промокший Данте, мгновенно продевающий руку между его сидением и дверью и ударяющий кулаком по автоматическому замку. Раздается едва уловимый треск, в ответ на который Кредо снова качает головой и бормочет что-то про то, что он вполне мог и сам закрыть все выходы, раз уж его попутчикам понадобилось закатать друг друга в герметичном пространстве. Которое за одну секунду умудряется превратиться в пороховую бочку. Неро неверяще оборачивается, чудом не задевая коленом коробку передач. Правда, машина трогается с места не из-за этого. Кредо требуется попасть в центральный парк и помочь младшему брату — если не решить проблему, то хотя бы выместить злобу на одном конкретном демоне, эту проблему образовавшем. И он не видит причины, чтобы не совмещать два полезных занятия. — Какого черта? — у Неро получается вытолкнуть только эти слова. И надеяться, что радость на его лице не так сильно бросается в глаза наглому, самоуверенному и самовлюбленному демону, чья рука соскальзывает со спинки сидения и вздрагивает в опасной близости от полыхающей шеи. Данте спотыкается об неудачно скрытый синяк, и его пальцы так и остаются висеть в воздухе. Неро борется с желанием прильнуть к горячей ладони, всегда избавляющей его от любой боли. Стыдно, жалко, ниже его достоинства и гордости… Но Данте приходит к нему! Данте приходит, чтобы говорить, и у Неро не получается винить себя за готовность дать ему сотню вторых шансов и столько же попыток объясниться. — Я идиот, — а Данте не знает, с чего начать, обескураженный и пришпиленный к скрипящему сидению этой самой готовностью. Снова. — Скажи мне что-то, чего я еще не знаю, — Неро закрывает глаза, чтобы скрыть потрескавшиеся капилляры. И потому что вид раскрасневшегося и взволнованного Данте и без того впечатывается на внутреннюю сторону век и застревает там навечно. Сердце против воли трепещет напуганной птицей. Как и всегда, черт побери. — Я перепутал… Я подумал, что… — Данте промаргивается, тоже прикладывая неимоверные усилия, чтобы не скользнуть пальцами под колючий шарф, как будто ему не хватает одного только зрения, чтобы видеть мальчишку. — Я не почувствовал твоего запаха и решил… Решил, что ко мне пришел суккуб. — Что? — Неро сбрасывает оцепенение и отстраняется. Машину подбрасывает на кочке, и это получается чуть резче, чем он изначально планирует. — Да как..? Какой в этом смысл? Какой суккуб вообще припрется к себе подобному? Демоны ведь не жрут друг друга?! — он не верит, что в этот раз все выходит настолько глупо. — Вообще-то, очень даже жрут, — вклинивается Кредо, просто чтобы напомнить этим двоим, что они все еще находятся в его машине, несущейся по пустым дорогам на место преступления. — От скуки или безнадежности. — Мои знакомые иногда маются дурью, — Данте явно не собирается рассказывать что-то еще. — Не могу их в этом винить, но… — Но что? — Неро окончательно отворачивается от демона и скрещивает руки на груди, но все еще продолжает тайком поглядывать на него в зеркало заднего вида. — Ты сам позвал меня! Я думал, что ты ждешь меня, я надеялся, что приду к тебе, покажу этот чертов медальон, и мы поговорим. Нормально! Я надеялся, что отец ошибался на твой счет. — Медальон, — выдыхает Данте. — Точно, я уже и забыл, что что-то из этого древнего хлама могло работать. — Ага, радуйся, мой отец нашел способ мне быть с тобой, почти дал родительское благословение, черт побери, а ты… — Я не надеялся, что ты захочешь и дальше быть со мной. То есть, твои проблемы с отцом разрешились — разрешились ведь? — и теперь нет никакого смысла держать при себе его точную копию. Ты вполне мог осознать, насколько неправильно, с человеческой точки зрения, то, чем мы занимаемся, — на лице Данте снова отражается эта болезненная обреченность. — Поэтому моей первой мыслью, когда я увидел тебя и не почувствовал твоего запаха, было... Я подумал, что Триш проболталась кому-то из наших старых знакомых и… — О, последующие твои мысли тоже далеко не ушли, — Неро режется об это «не надеялся», как о самое острое лезвие. Ему хочется перелезть на задние сидения прямо на ходу и не то набить морду снова сделавшему свои паршивые выводы демону, не то все-таки зацеловать его до ярких пятен перед глазами, чтобы выбить из пустой головы саму способность думать в этом направлении. Что-то же заложило в него такую манеру мышления? Что-то же заставляет его раз за разом нарекать себя бесполезной «заменой», которую выбрасывают после использования? — Я не хотел, чтобы кто-то использовал твой облик, — Данте пожимает плечами. Ему его хреновы выводы не кажутся странными и беспочвенными. — Прости. Я должен был встретить тебя иначе. Я бы хотел встретить тебя иначе. Я бы встретил… Что угодно отдал бы, чтобы переписать эту ночь с чистого листа. Чтобы снова коснуться Неро ласково и нежно, как он и заслуживает. Чтобы еще раз убедиться — это он, это именно он — без запаха и терпения, но с тем же запалом гордости и ярости. В его кровати — с теми же намерениями и чувствами, что и раньше. Глазам своим Данте верит с трудом. Ушам — тем более. — Вергилий сказал, что с этим медальоном ты больше не сможешь утолять с моей помощью свой голод. Не вообще, но так эффективно, как раньше, — точно нет. И я решил, что ты пришел в ярость, что твоя добыча сматывается от тебя таким образом. Это ведь буквально… как проверка, и… — Неро поднимает глаза на зеркало и давится вздохом, потому что Данте наконец-то тоже осознает, что может смотреть на его лицо, а не любоваться затылком и покрасневшими ушами. — То есть, что я вообще мог подумать? — Неро..? — на плечо опускается тяжелая ладонь, еще совсем недавно загоняющая когти ему под кожу. — Это ведь так весело, — фыркает Неро, подрагивая от воспоминаний. Тускнеющих медленно и неохотно, но тускнеющих, постепенно становящихся не важными, ошибочными. Совершать ошибки вместе с Данте почему-то не кажется чем-то постыдным. — Давай ты и дальше будешь считать, что я вижу в тебе только своего отца, проецирую на тебя те эмоции, которые не могу донести до него, и вообще не понимаю, что чувствую к своему родителю, а что — к своему любовнику. А я буду считать, что ты используешь меня, как доступную кормушку, и играешь моими чувствами, чтобы я не соскочил с крючка. Мы же не сможем просто наконец-то услышать друг друга! Автомобиль останавливается у высоких литых ворот парка, а чересчур серьезный Кредо — чувствующий себя максимально лишним в этом разговоре — осматривает притихших любовников и отстегивает ремень безопасности. — Это все еще моя машина, — коротко поясняет мужчина, ни на что конкретно не намекая. — И мне все еще нужны охотники с головой на плечах. Минут через десять. Он выходит на мокрый асфальт, оставляя двух идиотов в шелестящей тишине, в закрытом, предательски маленьком пространстве, в котором так просто слушать сорванное дыхание за собственным плечом. Неро нащупывает правой рукой маленький рычаг под креслом и опускает спинку, пытаясь то ли окончательно прибить затихшего Данте к сидениям, то ли отклониться в его объятья. Выходит второе. Неро ложится и поворачивает голову набок, чтобы было удобнее наблюдать эту потрясающе прекрасную растерянность на лице Данте. На чертовски красивом лице, надо сказать. — Долго ты ждал, пока мы выйдем? — Неро кивает на промокшую куртку инкуба, потому что больше у него не остается никаких слов. Либо он попадает в цель, предполагая, что действительно значит для Данте не меньше, чем он значит для него, либо… Второго варианта просто не существует, так ведь? — Не знаю, — Данте пожимает плечами и привычно нависает над ним, упираясь локтем в спинку своего сидения. Так близко, что можно протянуть руку и провести по отросшей щетине, зацепиться за растрепанные волосы и притянуть к себе, обжигаясь раскаленным дыханием. — Всего часа четыре, не больше. Сидел на ящиках у соседнего дома и пялился в каменную кладку. Знаешь, меня всегда интересовала архитектура. Эти трещины на всю стену, торчащие из балкона арматуры… — Я думал, тебя интересовало, не пошлю ли я тебя к чертям сегодня, — Неро закрывает глаза, наконец-то заполучив нежный насмешливый взгляд, который Данте задолжал ему этим утром. Сердце стучит где-то в гортани, а тело становится мягким и безвольным. — Ты не послал, — тихий голос в очередной раз обволакивает его пуховым одеялом. — Очень опрометчивый поступок. — Не беспокойся, на самом деле, я все хорошо обдумал. Я доказал собственному отцу, что не вижу его на фотографии в личном деле одного паникующего демона… Значит, и этому демону смогу что-нибудь доказать, — Неро не понимает, почему Данте все еще не склоняется к нему сам, чтобы запятнать шею и скулы новыми щадящими метками. И это немного нервирует. — Если ты согласишься быть со мной, конечно же… Не в отношениях демона и человека, взаимно использующих друг друга. И если ты не будешь слишком сильно сопротивляться, сбегая на болота или принимая меня за своих сомнительных друзей. Данте молчит, испытывая на прочность его терпение. Но Неро не поддается и не открывает глаз, будто прячась в багровой темноте под веками от жестоких разочарований. Он не знает, сколько проходит времени, потому что невыспавшийся организм, принявший горизонтальное положение и наслушавшийся успокаивающего урчания от пристроившегося так близко демона, так и норовит провалиться в гостеприимные объятья дремы. Выныривая только за новой порцией шелестящих звуков по ту сторону их крохотного железного убежища. — Могу я..? — Данте шевелится, и чертово сидение снова так некстати скрипит под его промокшей одеждой. — Да, — Неро отвечает, даже не уточняя, что именно он имеет в виду. Колючий шарф наконец-то соскальзывает с шеи, а вместо него по коже в паре с мурашками прокрадываются раскаленные ладони. Неро шумно выдыхает и подставляется, запрокидывая голову и закусывая губу. Он так этого хотел — немного не в таком контексте и уж точно не в этом месте, но… Каждый вкрадчивый поцелуй, опускающийся на тонкую кожу под челюстью, проходит по позвоночнику чистым электричеством. Это считается явным согласием или позже придется переспрашивать? Данте гладит его. По шее, по выпирающим ключицам, за ушами, по холке, почти подлезая на лопатки. Ни на секунду не отрывая влажных губ от горячих меток, извиняясь за каждую по отдельности и за все разом, не жадничая на ласки и распаляясь только сильнее с каждым оборванным вздохом. Неро привычно плавится горячей патокой, запуская руки во влажные волосы Данте, чтобы прижать его еще ближе. — Я тебя будто не вижу, — рокочет Данте, ластясь виском к подрагивающим пальцам. — Будто глаза завязали, только не глаза, а… Демоны очень во многом полагаются на запах. Я не чувствую твое настроение, я не чувствую, что тебе нравится, что для тебя будет слишком сильно, а что… — Неплохая идея, — Неро выгибается в пояснице и заставляет неугомонного демона вернуться к чувствительной области под мочкой уха, так сладко улавливающей каждую ноту этого звериного рычания. — Я про повязку на глаза. — Тебе или мне? — Данте урчит, поддаваясь на провокацию и послушно проскальзывая языком по соленой коже. Упиваясь новым вкусом, не лишающим его самоконтроля. Нет, теперь эта привилегия целиком и полностью принадлежит мальчишке, и Данте вверяется ему без малейших сомнений. — Можно, — Неро смеется, сильнее зажмуриваясь и вздрагивая от особенно ярких искр, сосредотачивающихся почти у самого копчика, — вместе. Будем тыкаться друг в друга носами, как слепые котята. — Это будет самый странный секс в моей жизни, — Данте не может не смеяться в ответ. В груди бесконтрольно растекается странное чувство, опасно граничащее с беспамятством, одержимостью и полным и безоговорочным счастьем. Даже страшно, насколько оно приходится по вкусу не верящему в него демону. — Значит, — длинные волосы снова лезут в рот, но Данте, устраивающийся на груди своего человека, почти под самым медальоном — и близко-близко к трепещущему сердцу, с успехом компенсирует секундный дискомфорт, — ты согласен… Ты согласен на меня без сладкого запаха? И согласен на голод? И ты не видишь во мне глупого ребенка, прекрасно подходящего на роль кормушки? Мне нужно убедиться. В последний раз. Честно. — Глупого ребенка — может быть, — Данте сильнее сжимает его, проскальзывая рукой под куртку, на чувствительную поясницу, не решаясь вслух признавать, что от глупости они страдают тоже вместе. — И «согласен» — немного не то слово. Я рад, безумно рад, что ты… — он поджимает губы, но Неро сам считывает с них все, что ему требуется. «…будешь моим». И краснеет, потому что перспектива принадлежать демону кажется ему самой сладкой судьбой на свете. За пределами их маленького мира что-то оглушительно громыхает и взрывается, заставляя обоих охотников подорваться на своих местах, чудом не сталкиваясь крепкими лбами, и схватиться за оружие.