Гранатовое вино

У Кредо после вынужденного купания — по крайней мере, оправдывается он именно этим — в ледяной воде тоже дрожат руки, поэтому он вручает Данте ключи от своей машины и помогает истощенному и хромающему Неро с комфортом устроиться рядом с собой на заднем сидении. Передняя пассажирская дверь все еще не открывается, так что Кредо недовольно ворчит, подставляя сонному брату плечо, и мягко придерживает его всю дорогу, пока Данте, отвыкший, если честно, от громадных машин, скользящих на мокром асфальте, заново учится ловко вписываться в повороты. Каждый раз, когда Неро, подскочив на очередной кочке, разлепляет веки, он поднимает голову, чтобы посмотреть в зеркало заднего вида и встретиться взглядом с виновато усмехающимся демоном. Неро не знает, что на самом деле Данте чаще смотрит на него, чем на дорогу. Потому что до сих пор не может успокоиться, представляя идеально ровную кромку, сомкнувшуюся на том месте, где секунду назад стоял его мальчишка, напуганный и обескураженный, перепачканный собственной кровью. Оставивший лишь багровые разводы на неприступной ледяной могиле. Данте хочется снова сжать его в объятьях, уткнуться переносицей в сгиб шеи, коснуться губами острых ключиц и отгородить мальчишку от остального мира на целую вечность. Пока громыхающее сердце не успокоится и не перестанет замирать, растекаясь по груди ломким холодом на каждом глубоком вдохе. Пока собственный разум не перестанет мучать его болезненными «если бы». Но приходится следить за светофорами и разряжающимся навигатором, терпеливо дожидаясь своей очереди и с теплой завистью поглядывая на уставшего Кредо, опустившего голову на влажную макушку названного брата. Данте признает, что охотник натерпелся не меньше него, когда Неро ушел под воду. Более того — Кредо почти задохнулся от паники, почти кинулся на лед сразу же, как только понял, что произошло. Буквально онемел, когда девчонка в окровавленной рубашке подхватила его под локоть, не позволив совершить столь опрометчивого поступка. И не выбил из себя ни единого приказа. Как ни старался. Только с мольбой глядел остекленевшими глазами на быстро затягивающиеся трещины от пуль, неохотно расходящиеся по крепкому льду. Не удивительно, что Кредо скинул куртку, нервно оттолкнув от себя чересчур обеспокоенного капитана, как только сквозь полынью наружу с шумом и треском прорвался поток мутной илистой воды. Данте кажется, что он должен чувствовать вину или, может быть, ревность из-за того, что он сам не рванул под лед, чтобы вытащить мальчишку. Но вместо этого ощущает, будто с плеч с тихим шуршанием сползает тяжелое, неподъемное покрывало, тянувшее его к земле уже очень, очень давно. Данте позволяет себе расслабиться, может, слишком быстро и слишком сильно. Не улавливая грань между облегченным вздохом, сорвавшимся с губ, когда белокурая макушка показалась над водой, и абсолютной легкостью, пробравшейся под футболку вместе с холодными дрожащими пальцами Неро. Вместе с осознанием, что именно он говорил и к кому именно тянулся, безоговорочно доверяя в момент собственной слабости. Каменные мышцы в последний раз сокращаются, чтобы без сопротивления впустить в тело опустошающее спокойствие. Огромное и упругое, как воздушный шарик, поселяющееся где-то в переносице, вытесняющее оттуда плотный пульсирующий комок. Привычный и давно изученный, но, кажется, впервые подобравшийся так близко к уголкам глаз. Данте впервые задумывается, что может избавиться от него. От этого паршивого жжения, от застывшей в переносице тяжести. От неподъемного груза тревог, следующего за ним по пятам практически всю жизнь. Он впервые задумывается, что Неро не отстранится, если его ласковому демону придет в голову уткнуться лбом чуть ниже его ключиц — в этот раз, не ради того, чтобы послушать сбитое с ритма сердцебиение — и действительно замереть в горячих объятьях до тех пор, пока мечущийся разум не избавится от всего, что прожигало его долгие годы. Не отстранится ведь? Данте заворачивает во двор многоэтажки и глушит двигатель автомобиля, и Неро сонно копошится под навалившимся на него Кредо, словно взъерошенный птенец под оперившимся крылом своего братца. Данте прячет улыбку в вороте плаща, чтобы мальчишка не смутился и не пригладил топорщащиеся перышки раньше времени, и только потом выходит из машины, помогая охотникам тоже выползти наружу. Неро свешивает босые ноги из салона и оборачивается через плечо, чтобы вслепую нашарить на полу шнурки своих хлюпающих от влаги берцев и вытянуть обувку на суд скептически хмурящегося Кредо, мечтающего поскорее вернуться к прерванному сну на любой горизонтальной поверхности. — У нас есть сушилка для обуви, — он осоловело промаргивается, сразу не сообразив, что Неро не очень хочет засовывать согревшиеся ноги во что-то настолько противное и холодное. — Черт, извини. Данте, ты сможешь донести его, или… — Не надо меня носить! — Неро предсказуемо смущается, всерьез намереваясь пробежаться до подъезда босиком. — Я бы всю жизнь тебя носил, ребенок, — Данте все-таки не сдерживается, лукаво улыбаясь и самостоятельно приглаживая ладонью его мягкие волосы. Неро ворчит и ершится, но очень быстро сдается, подставляясь под нехитрую ласку, и отводит взгляд. А потом и вовсе нетерпеливо поднимает руки, чтобы напомнить увлекшемуся демону, что он изначально собирался делать. Данте уже откровенно посмеивается, действительно представляя Неро маленьким ребенком, просящимся, чтобы его взяли на ручки, и предсказуемо получает свою долгожданную месть, когда мальчишка взгромождается ему на спину и — пока брат не видит — сильнее сдавливает крепкие бока коленями, запуская короткие клыки в нежную кожу на холке. И целует тусклый след от укуса, притираясь виском к щекочущим кожу волосам. Из головы Неро моментально выветриваются все мысли, стоит только упругим плечевым мышцам так знакомо напрячься под его пальцами. Он тоже очень многое представляет. И жалеет, что сейчас его тело сможет только предательски провалиться в сладкую дрему под вкрадчивыми касаниями. Вместо того, чтобы позволить своему обладателю ответить на них чем-то стоящим. Чем-то, чем Неро давно хочет отплатить Данте за все ласки и заботу, за все насмешливые взгляды, от которых под сердцем неизменно разбухало и лопалось что-то теплое и щекотное, затапливающее его изнутри обескураживающей эйфорией. Под коленями, где Данте аккуратно придерживает его раскаленными ладонями, невыносимо зудит, вынуждая ерзать больше нужного. Тело просит новых прикосновений, умоляет, чтобы Данте не вжимался в него в одном месте, а скользнул пальцами чуть дальше, в нежную впадинку, которую он так любил терзать языком. Неро бы приподнялся, проезжаясь пахом по выгнутой пояснице. Неро бы не дернулся прочь, как раньше, уходя от непривычных ощущений. Теперь он бы впитал все, что Данте захотел бы ему дать, теперь… Кредо вытаскивает из машины окровавленные шмотки, и Неро наконец-то перестает дразнить своего демона, отвлекаясь на рассматривание окончательно загубленных джинсов. Он — очень неохотно, сквозь поволоку возбуждения — размышляет, что пятно крови сложно, но можно отстирать, что Кирие, как сестра охотника, наверняка посоветует, какой именно порошок справится с задачей лучше всего, но… Но никто из них в здравом уме не подсунет милой Кирие свидетельство, что ее братьям было очень больно и очень страшно сегодня. Поэтому уже на лестничной клетке Кредо вопросительно кивает на мусоропровод и, получив одобрение от грустного, уставшего и неудовлетворенного совсем не из-за одежды Неро, безжалостно выкидывает все памятные вещи, связанные со странной и опасной тварью. Что ж, по крайней мере, в живых остается — сам Неро — сухая куртка, по счастливому стечению обстоятельств не встретившая ни когтей, ни ледяной воды, и только поэтому сохранившая в кармане телефон с ключами. Неро вспоминает, что он так и не позвонил отцу, чтобы сообщить, как Данте отреагировал на металло... медальон, и не ответил на звонки Нико, чтобы аккуратно поинтересоваться, как прошла операция… И чувствует себя большим мудаком, чем на самом деле является. То есть, в рекордные сроки он заставляет волноваться вообще всех дорогих ему людей, так что чувствовать себя иначе у него просто не получается. Теплые позвонки Данте, мягко перекатывающиеся от каждого движения, утыкаются прямиком в губы и отвлекают от лишних тревог. Неро думает, что тоже отвлекает демона, когда зарывается носом в его волосы и шумно вздыхает, наполняя легкие влажным запахом, но не видит ни единой причины останавливаться. Пара томительных минут в лифте не сможет испепелить остатки хваленого терпения Данте. А если все-таки сможет — по крайней мере, они с демоном окажутся в равных условиях. Просторная квартира встречает их слепящими лучами рыжего закатного солнца. На звук открывающейся двери из гостиной выскальзывает такая же невыносимо светлая — Неро жмурится, сожалея, что приходится появляться перед ней в столь жалком виде — Кирие, шуршащая домашними льняными штанами и утопающая в свободной белой футболке. Она удивленно замирает, рассматривая трех уставших мужчин, по ощущениям, занимающих все пространство прихожей от пола до потолка, и наверняка прикидывает, какими продуктами будет кормить своих охотников после работы, но… Предсказуемо, но бледный брат, виновато улыбающийся и прячущий перевязанные ноги от пытливого взгляда, быстро стирает с ее лица искреннее воодушевление. Даже Кредо, всегда радовавшийся любому контакту сестры с внешним миром — даже если этот мир целиком и полностью состоял из двух наглых и шумных /полу/демонов и еще одного не менее наглого подростка, вечно влипающего в неприятности, — заметно тускнеет синхронно с Кирие, видимо, уже сожалея, что желание позаботиться о неугомонном брате оборачивается тревогой в нежных медовых глазах. Но уже потом, помогая Данте пересадить его на диван, охотник берет себя в руки и бросает на брата короткий извиняющийся взгляд. Неро больше всего на свете хочется уточнить у Кредо, не разочаровывается ли он в нем на самом деле. Не из-за переживаний Кирие, нет. То есть, Неро сбивается со счета, который раз брату приходится вытаскивать его из всяких передряг, уже не надеясь, что у того рано или поздно проклюнется инстинкт самосохранения. Ему даже не хочется мешаться Кредо с какими-то рядовыми вопросами, вроде — «хей, ты ведь не отстранишь меня от охоты?» или «мои положительные качества все еще оправдывают всю ту херню, которую я иной раз вытворяю, правда ведь?» Просто — да или нет. Не жалеет ли Кредо о том, что называет его братом? Не жалеет ли об этом Кирие, мягко утаскивающая демона в прихожую, чтобы заставить его снять обувь и уличную одежду? Оставшись наедине с Кредо, Неро почти открывает рот, чтобы не провалиться в гнетущую тишину, но брат сам подает голос. — Все в порядке, — и звучит неожиданно… ласково? Неро облегченно выдыхает, стягивая с тела липнущую к голым плечам куртку. И правда, какого черта он именно сейчас начинает сомневаться в них обоих? После всего, что они вместе пережили, после всего, что они приняли друг в друге, и всего, с чем они обоюдно смирились. — Это был трудный сезон, но мы прекрасно справились. Я даже думаю взять в отряд кого-нибудь из новоприбывших, чтобы тебе было с кем выйти на охоту, пока я торчу в кабинете. Или ты, как и раньше, можешь бегать по катакомбам с Данте, таская патроны из оружейной. Что-то мне подсказывает, теперь будет чуточку проще убедить начальство, что они тебе жизненно необходимы. Кредо прекрасно знает, из каких взрывных веществ состоит его брат, и знает, куда нужно сыпать известь, чтобы потушить его разгорающуюся тревогу. — Я не могу пообещать, что никогда… что со мной никогда больше не случится ничего подобного. Подобного сегодняшнему, — Неро тоже знает много полезных вещей. Из самого важного — откровенность не может испортить крепкие и трепетные отношения, выстраивающиеся между людьми, готовыми сражаться друг за друга. — В этом заключается профессия охотника, разве нет? — Кредо улыбается. Тепло и искренне, забавно морща нос и немного смущаясь, прекрасно понимая, что он выглядит в такие моменты в точности, как его сестра. — Ты достаточно повоевал, чтобы доказать, что осознаешь все риски. Неро внезапно немеет, потому что осознает еще кое-что, лежащее, черт возьми, на самой поверхности. Кажется, из всех близких людей только милая Кирие никогда не закладывала всю его подноготную Вергилию. Он скрещивает руки на груди, делая вид, что вероломное предательство ранит его до глубины души, но быстро сдается. Потому что Кредо выглядит… уставшим. Слишком уставшим даже для того, чтобы подбирать достойные оправдания. — Ты выслал моему отцу личное дело Данте и..? — Только личное дело. Он очень долго блуждал по открытым для просмотра архивам, даже близко не подбираясь к демонам, а потом прицельно запросил информацию о Данте в базе инкубов, так что… Я понял, что ты все ему рассказал, и решил, что ваш дальнейший диалог пройдет менее болезненно, если самые нетактичные вопросы ему не придется озвучивать тебе в лицо. Чертова благодарность растекается под ребрами против воли, сколько Неро не пытается ершиться и отшучиваться — оправдался, надо же! — потому что ему наконец-то кажется, что он получает именно ту поддержку, которую бессознательно требует от людей, которым сам подставляет плечо и которых так отчаянно хочет называть семьей. — Спасибо. Правда, спасибо, — Неро только надеется, что Кредо не засчитывает его тихий хрипящий голос за попытку выдавить из себя эти слова через силу. Но Кредо, видимо, заимствует у сестренки пару капель эмпатии в промежутках между редким сном и выматывающей работой, поэтому разгадывает его чувства на раз и понимающе кивает. Из прихожей возвращаются Данте с Кирие, а сам Кредо, убедившись, что Неро попадает в надежные руки, поспешно сбегает в свою комнату, чтобы обессиленно завалиться на кровать, не тратя время на раздевание и пачкая налипшей на форму грязью белоснежные простыни. А вот самому Неро, смущенному таким пристальным вниманием, остаться в одежде не позволяют "надежные руки", на растерзание которым предатель-Кредо бросает своего беззащитного брата. Футболка присыхает к спине из-за просачивающейся сквозь повязку сукровицы, поэтому мальчишка не возмущается и не пытается прикрыть голые бедра сползающим со спинки дивана покрывалом, когда Данте привычно вытряхивает его из тряпок и обильно смачивает почти окаменевший бинт антисептиком, чтобы аккуратно размотать его и заменить новым. Неро укладывается на живот, пряча горящие щеки в подушке и не позволяя обеспокоенной Кирие видеть, как его брови кривятся от оглушительной боли, полыхающей в дрожащем теле. Он судорожно сжимает ладонь демона, потому что ему отчаянно требуется держаться именно за него, чтобы стерпеть необходимую муку. И потому что терпение дается Неро намного проще, когда он представляет, что все это — очередная продуманная игра, обязательно заканчивающаяся обоюдным удовольствием. Кирие опасливо поглядывает через плечо Данте на белоснежный бинт, аккуратно ложащийся поверх разодранных в хлам лопаток, и тычет в него новой пачкой. Так, на всякий случай. Неро краснеет еще больше и уже хочет отодвинуться. Но горячие пальцы так правильно вжимаются чуть ниже холки, массируя выступающие позвонки, избегая полыхающей кожи, что ему остается только капитулировать, покорно принимая приятную, но, вероятно, не совсем заслуженную заботу. Данте хочется его трогать, и Неро ловит себя на мысли, что просто не может не наслаждаться этим. — Я позвонила Нико. Она привезет тебе сменную одежду, — Кирие наконец-то успокаивается и присаживается на валик дивана рядом с подушкой, в которой тонет большинство постыдных поскуливаний разомлевшего Неро, внезапно вздрагивающего и протестующе тянущего что-то нечленораздельное. — Не мычи, она уже не злится. То есть, она никогда и не злилась на тебя! Скорее, была в восторге от твоей выходки! Нико буквально светилась изнутри каждый раз, когда вспоминала, что ты провернул, — девушка тихо смеется и тоже запускает прохладные нежные пальцы в топорщащиеся во все стороны волосы брата, мягко приглаживая подпаленную у самого края бровь. Неро хочется обернуться и узнать, каким взглядом сейчас награждает ее Данте, но его беспощадные прикосновения не прерываются ни на мгновение. Так что он решает, что демон вряд ли терзается ревностью, и незамедлительно проваливается в сладкую негу, снова не находя в себе сил, чтобы сопротивляться этому чувству. — Зная Нико, могу предположить, — насмешливый голос Данте только подтверждает его догадки, — что это были скорее отблески тревожной сирены, чем мягкое ангельское свечение. — Она сказала, что Неро учился… — Кирие мнется, но потом выдавливает из себя подслушанную у подруги остроту, — сволочизму у лучших. Данте все-таки замирает, не обращая внимания на то, как недовольно елозит плечами его оставленный без ласки любовник. А потом разражается оглушительным хохотом, сползая на пол и откидывая голову на обнаженную поясницу Неро, щекоча ее не собранными в хвост волосами. — В следующий раз передай ей, что у нас происходит обмен опытом, — отфыркивается демон, украдкой подсматривая, как строящий из себя обиженного ребенка Неро прячет улыбку в сгибе локтя. Но сама Кирие смущенно тушуется, не понимая, смеются они над ней или над ее шуткой, давшейся ей не так легко. Данте хлопает ладонью по обивке дивана, выдергивая девушку из секундного замешательства. — Неро, как это низко, так вести себя в присутствии юной леди! Смотри, она считает тебя невыносимым грубияном! — Завались, — хрипит Неро, пытаясь вывернуть ногу таким образом, чтобы хорошенько зарядить пяткой по пустой дребезжащей голове. Но уголки губ надежно застывают в предательской улыбке, так что он в очередной раз терпит поражение и возвращается на место, наконец-то обращая внимание, что его сестра действительно чувствует себя немного некомфортно. — Извини, — Неро бодает ее макушкой, приглаживая измятые льняные штаны. — Это так смешно, потому что Данте, бесспорно, феноменальная сволочь… — собственный голос соскальзывает на знакомые до ноющего томления в сердце плутовские нотки, и мальчишке даже не приходится придумывать что-то еще, чтобы реабилитировать себя в глазах Данте. От шальных огней в его лукаво жмурящихся глазах при желании можно прикуривать. Если Неро вдруг потребуется задыхаться еще по какой-нибудь причине. — Не обманывайтесь, юная леди, в моем смехе сокрыты неописуемые душевные страдания, — затылок Данте возвращается на обнаженную поясницу, слишком чувствительную для этих дразнящих прикосновений, а сам Неро закатывает глаза, с трудом понимая, с кем его демон сейчас флиртует и чего пытается добиться своим длинным колким языком, но, тем не менее, не желая сдавать позиции. — …И потому что я действительно считаю его лучшим, — он учится у лучшего и считает высшей мерой справедливости, что собственный учитель благородно капитулирует, напоследок рассыпая по позвоночнику наэлектризованные снопы мурашек, разбегающиеся по нервным окончаниям в тех местах, где оседает его срывающееся от смеха дыхание. Данте прижимается влажными губами чуть ниже повязки. Почти целомудренно. Вовсе не для того, чтобы подразнить неугомонного ребенка или в очередной раз смутить лучезарную Кирие, поглядывающую на их копошение с нежной улыбкой. Он невесомо спускается поцелуями по кромке бинта, потому что не знает другого языка, способного легко и емко вобрать в себя все чувства, разрывающие его демоническое сердце. Неро и сам не находит нужных слов, как ни старается. Он с легкостью благодарит Кредо, пытаясь подкреплять каждое пустое «спасибо» полезными — или хотя бы обдуманными — поступками. Исключительно ради того, чтобы не остаться в долгу и увидеть долгожданное облегчение в темных сонных глазах. Утопает в объятьях милой Кирие, одним движением нежных рук стряхивающей с его плеч полыхающие тревоги, за мгновение истлевающие до невесомого пепла от ослепляющей теплоты, заключенной в этом хрупком тельце. Неро планирует всю жизнь осыпать комплиментами каждый ее шаг и вздох, чтобы хоть чем-то подпереть незаслуженно шаткую уверенность в себе. Он заливает любимые джинсы машинным маслом и на ходу придумывает паршивые остроты к каждому жизненному пиздецу, потому что взрывная и взбалмошная Нико никогда не позволяет ему унывать и, черт побери, заслуживает, чтобы в ее жизни был кто-то, кто будет делать то же самое для нее… Пересиливает страх и неловкость, когда заявляется к Вергилию с душой нараспашку, чтобы рассказать все, чтобы довериться ему, чтобы показать — он не закрывается от своего отца, он не боится боли, он верит, что в этот раз они будут залечивать друг другу раны, а не наносить новые. И кричит от восторга в холодную подушку, когда Вергилий не просто пытается его понять, но и заранее принимает — со всеми запрятанными в шкафу демонами, — почти изменяет себе, чтобы дать шанс кровожадному инкубу, водящему за нос его глупого сына. Чтобы дать этому сыну /незаслуженное, наверное/ право самостоятельно набивать шишки. И сделать некоторые из них чуть менее болезненными. Но для Данте ведь следует подобрать что-то иное? Вергилий еще не знает, как катастрофически сильно у Неро болит его громкое спотыкающееся сердце. Только подозревает — исходя из того, что сам Неро рассказывает об одном наглом демоне, — что Данте действительно порадуется, если он когда-нибудь найдет слова, чтобы рассказать об их отношениях всему миру. Не стыдясь и не сдерживаясь. И рассказать самому Данте, как много он значит для одного несносного и абсолютно невыразительного мальчишки. Это ведь потешит его самолюбие? Самую малость, верно? Ох, я был так благодарен тебе за твой сволочизм, что втрескался по уши! Знаешь, я всегда считал, что ты достоин чувствовать себя любимым и нужным, поэтому решил взять все в свои неумелые руки. Из всех людей, которых я бы хотел оградить от бед этого мира, я выбрал именно тебя, чтобы прятаться самому. Я такой эгоист, вот дьявол. Я такой жадный. Мне так спокойно. Мне так плохо. Мне никогда не будет достаточно. — Не сжимай так сильно кулаки. Иначе рана снова начнет кровоточить, — рокочущий голос вплавляется в висок, вынуждая тянуться навстречу и маскировать истерично громкие вздохи шелестом покрывала. Пальцы Данте ныряют в его ладонь и мягко разжимают крепкую хватку. Мягко. Мягко. Дьявол, чертовски мягко. Неро не может поверить в то, что считывает с этих прикосновений. — О чем бы ты сейчас ни думал, — Данте накрывает его собой, удерживаясь на локтях, чтобы не проехаться по перевязанным лопаткам, и обдает дрожащее тело невыносимым жаром, — остановись. Остановиться у Неро не получается. Вряд ли их одержимость на проверку окажется равноценной, но... Почему нет? Почему нет? Неро задыхается, наконец-то научившись задавать себе этот вопрос. Он так чертовски долго — целую потерянную юность — думал, что никогда не сможет добиться одобрения от Вергилия. Думал, что не сможет совершить что-то действительно достойное, чтобы заслужить отцовскую гордость. Чтобы снова увидеть почти неуловимую улыбку, легко касающуюся его губ на старых фото. И что? Неро уже один раз ошибся. Катастрофически ошибся, когда не слушал отца и отказывался учитывать его неловкие попытки проявить заботу. Когда принимал гнетущее молчание, повисшее на телефонной линии, за разочарованность в своем сыне, а не за настоящий страх потерять его раз и навсегда. Остаться в одиночестве. Неро всегда игнорировал настойчивый голос подсознания, буквально вопивший, что все не так плохо, все не так печально, Вергилию не нужно, чтобы он был идеальным покладистым сынком. Наоборот, они прямо сейчас могут пойти навстречу, они могут выслушать друг друга, обняться и поступить так, как наверняка поступили бы Кредо с Кирие, принимающие друг друга такими, какими они являются. Поступить, как настоящая семья, в которой они оба нуждались, но… Неро научился отбрасывать эти сладкие речи, потому что до конца не верил, что уже заслужил хорошее отношение к себе. А ведь в случае с Данте он требовал не просто хорошего отношения. Неро бы не отказался, чтобы демона затапливала та же бескрайняя нежность, мешающая дышать ему самому. Неро не смог бы жить, если бы Данте не тонул рядом с ним, захлебываясь раскаленным воздухом в коротких перерывах между жадными поцелуями. Но он никогда не считал себя достойным этого. Никогда не считал себя особенным. Настолько, чтобы мир одного ненасытного демона, уже не способного с его помощью утолять свой голод, вдруг начал вращаться только вокруг него. И он ошибся. Вергилий же — Неро никогда не спорил, что все его сомнения изначально были завязаны на Вергилии — принял его? И не только потому что не хотел терять единственного сына, единственного члена семьи. Он принял его, потому что — никогда не отказывался — Неро, именно его голубоглазый Неро, цепляющийся пальцами за неподъемный материнский арбалет, всегда был упрямым и норовистым, влезающим в капканы и драки. Всегда был его сыном. Всегда был ценен именно с таким сомнительным набором личностных качеств и импульсивных решений. И вечное стремление Вергилия что-то в нем поменять объяснялось только страхом потерять Неро — потерять его целиком — навсегда, а не желанием исправить, переделать, изменить настолько, чтобы он перестал быть самим собой, а начал отвечать каким-то сомнительным идеалам. У него уходит катастрофически много времени, чтобы наконец-то понять. Не обязательно становиться совершенным, чтобы люди, за которых, тем не менее, ты сам будешь сражаться до последнего, находили и в тебе что-то, достойное собственных сражений. Неро ведь сам ценит свою семью не только за список совершенных ими потрясающих вещей, помогающих ему до сих пор крепко держаться на ногах. А за то, что они просто оказываются рядом, когда у него опускаются руки. За то, что они не оставляют его в одиночестве с распахнутой грудной клеткой и непринятым сердцем, медленно теряющим запал тепла. Не потому, что они хотят сделать что-то достойное. Нет. Потому что они — потрясающие люди, не способные поступать иначе. И, может быть, самую малость, наверное, черт побери… Если такие потрясающие люди считают важным заботиться о Неро, поддерживать его, смиряться со всеми его недостатками, значит… Может быть, и сам Неро чего-то стоит? Таким, каким он изначально является. Видимо, да. Неро чувствует себя целым, когда Данте зарывается носом во влажные волосы на затылке, встающие дыбом от гуляющих по позвоночнику мурашек. Он думает — да, да, вообще-то, ничто на свете не мешает мурлыкающему под ухом Данте ценить его… Именно таким. Ничто не мешает Данте — такому же, дьявол, неидеальному и потрясающему — страдать от жадности и одержимости в той же степени, что и его человеку. Глаза сами собой закрываются, а тело окончательно обмякает от щекотного дыхания, так привычно опаляющего холку. Демон еле слышно усмехается, когда мальчишка, до этого нервно сжимавший его ладонь, подносит пальцы к губам и обхватывает белеющие костяшки. Так же целомудренно. Плотно прижимаясь к новой розовой полосе, натертой спусковым крючком пистолета. Данте не может вспомнить, когда в последний раз он так яростно хватался за бесполезное оружие. Сгорал ли он хоть когда-нибудь в жизни от невозможности сделать хоть что-то, чтобы не потерять поселившегося под сердцем человека. Это ведь что-то значит. Для Неро — чуть больше, чем он может осознать проваливающимся в сон разумом. Намного больше, чем он может прочитать, опираясь только на здравый смысл. Данте в последний раз проводит кончиком носа по теплой коже и отстраняется, лишая Неро своего раскаленного тела, укрывающего его от холодного воздуха, мгновенно проскальзывающего по обнаженной пояснице. Неро недовольно бурчит, хватаясь за его запястья и пытаясь вернуть свое персональное одеяло на прежнее место, но демон оказывается неумолим. Он убеждается, что мальчишка не накручивает себя больше нужного, а наоборот, наконец-то устаканивается и перестает вздрагивать от болезненных мыслей, и встает с дивана, разминая затекшие плечи. — Не ворчи. Я схожу в магазин, а юная леди проследит, чтобы ты не слишком тосковал без моего общества. Договорились? — Данте подмигивает Кирие, почти научившейся не краснеть от его выпадов. — Мы с Неро очень быстро опустошили вашу аптечку, а с утра провернем то же самое с холодильником. И это, согласись, не очень вежливо с нашей стороны. К тому же… — Не стоит, правда! — Кирие суетливо вскакивает следом за демоном, жмуря медовые глаза и тепло улыбаясь. — Я сейчас достану постельное белье, и вы ляжете рядом с Неро. Диван раскладывается, места хватит, еды тоже. В крайнем случае — я пошлю в магазин Нико, она останется на ночь и на завтрак, так что это будет справедливо. И я знаю, что вы устали не меньше Кредо и..! — Успокойся, я еще успею выспаться в объятьях твоего братца. А вот вам двоим как раз стоит посекретничать с глазу на глаз до того, как приедет Нико. — Это… это еще почему? — Кирие удивленно хлопает глазами, а Неро приподнимается с дивана, все-таки кутаясь в тонкое покрывало, никак не компенсирующее отсутствие наглого демона. — Потому что на вас, юная леди, моя футболка, — Данте широко ухмыляется, действительно наслаждаясь реакцией покрасневшей до кончиков ушей Кирие и ошарашенного Неро, всматривающегося в едва заметный вышитый рисунок, отличающий или не отличающий конкретно эту футболку от сотни других белых футболок, не стащенных самим Неро из чужого комода. — И, если бы я не знал про Неро парочку любопытных вещей, я бы даже начал ревновать. Хорошо, что я их знаю, правда ведь? Данте удаляется за дверь, довольный произведенным впечатлением, а Кирие опасливо присаживается на край дивана и принимается дербанить пальцами длинный льняной пояс своих штанов. Ее смущение кажется Неро слишком странным — Кирие всегда робко прячется в свою скорлупку, даже когда не происходит ничего постыдного, а сейчас еще и Данте подливает горючее в костер, но… — Я стянула с сушилки первую попавшуюся, — она оглядывается на Неро и неловко улыбается, прекрасно понимая, что собственное поведение сдает ее с потрохами. — Ну, мы вернулись из Нью-Йорка, и я принимала душ у Нико в мастерской, а сменной одежды у меня не было, так что… Данте ведь не подумал ничего плохого? О тебе и..? — Нет! — Неро мотает головой и придвигается к сестре бочком, мягко и успокаивающе обнимая ее за плечи. — Точно нет. Не переживай, ему просто нравится, когда люди… Данте любит подначивать людей. Но знает, когда стоит остановиться. То есть, если тебе это неприятно, только скажи. Он больше не будет шутить на эту тему или как-то обсуждать ее. Это просто футболка, черт. Не обращай внимания, — Неро вдруг сам понимает, что ошибается. Не насчет тактичности Данте. Суккубы ведь не могут не читать людей. Даже если действительно стараются. Даже если прикладывают все усилия, чтобы не видеть и не слышать чужих желаний, не всегда ограничивающихся чем-то сладким и романтичным. Наверное, демон еще в первую встречу с подругой своего любовника прочитал, что Нико нравятся выступающие щиколотки и тонкие хрупкие девушки в громадных футболках ее лучшего друга. Просто прочитал и не увидел в этом ничего странного. И совершенно случайно запомнил, как некоторые люди на всю жизнь запоминают, что кому-то — случайному собеседнику или тому громкому парню в супермаркете, с которым они больше никогда не встретятся, — нравится марципан, или малиновый ликер, или собирающие пыль фетровые подушки. Судя по смущению Кирие, она прекрасно понимает, что паршивая шутка посетила пустую демоническую голову не совсем безосновательно. Кирие — умная девочка, читающая близких людей с талантом, даже не снившимся некоторым пьяным демонам. И Неро не хочет, чтобы она волновалась по такому мелочному поводу — хей, я подумала, что любовник моего бывшего парня всерьез решил, что я переспала с ним, а на самом деле он просто пошутил, что я могла бы переспать с его лучшей подругой! Какая забавная ситуация! — Мы тоже можем это не обсуждать, — и тем более Неро не хочет, чтобы сестра пугалась, ломала себя, скатывалась в обрывочные оправдания или объясняла свои чувства к Нико, если ей самой не хотелось делиться ими с братом. В прихожей замешкавшийся Данте — про себя Неро грозится покусать демона, если тот специально торчал под дверью и подслушивал их разговор — выходит на лестничную клетку. Кирие опускает плечи и смешливо морщит нос, когда Неро утыкается подбородком ей в макушку и настойчиво трется, будто выгоняет из ее головы лишнюю сейчас робость. — Нет. На самом деле, Нико… очень… — Кирие разводит руками и замолкает, подбирая верные слова. Она не стесняется Неро. Может, единственного человека в этом мире, проявившего к ней настолько много терпения. — Это, наверное, очень странно. То, что я к ней чувствую, очень странно. — Не так странно, как фетровые подушки, — фыркает Неро. Кирие удивленно моргает, а потом недоверчиво улыбается и почти тянется к его лицу, чтобы проверить, не лихорадит ли ее несносного братца после плаванья подо льдом. — Я серьезно, клянусь! Я имею в виду… Совершенно нормально, что ты никогда раньше не испытывала подобного влечения. Но и то, что ты вдруг начала что-то чувствовать к девушке, которую хорошо знаешь и которой ты доверяешь… Которая, к тому же, хорошо к тебе относится и… — Она говорила что-то обо мне, так ведь? — настает очередь Неро глупо краснеть и этим выдавать себя с потрохами. Следом он чуть ли не выдает — «ну, э-э-э, ей нравятся твои щиколотки!», но вовремя прикусывает язык, боясь все испортить. Потому что они с Нико тогда говорили не о щиколотках. Они оба, если честно, болели одним и тем же, просто Неро, задыхающийся от каждого воспоминания, в котором фигурировал Данте — от каждого воспоминания — на проверку оказался более говорлив. И ему не кажется зазорным хотеть, чтобы Кирие и Нико были вместе. Чтобы они обе ощущали под ключицами теплое щекотное томление. Чтобы они делились им друг с другом, поднося самое сокровенное в подрагивающих пальцах. Не обжигаясь и не роняя ненароком, доверяя свою хрупкость человеку — Неро нравится быть спокойным на этот счет, — не способному растоптать их ожидания. Эти девчонки прекрасно чувствуют себя вместе. Замолкают и прячут улыбки в горячих чашках, если в комнату вдруг заходит Кредо или сам Неро, пихаются пятками, толкаются на кухне, брызгаются водой и смеются. Смеются так чисто и искристо, как умеют, кажется, только влюбленные. Неро знает это — слышит этот отзвук сквозь поволоку воспоминаний, почему-то уносящих его в тьму прихожей, к колючим шарфам, колючей щетине и неловко стукающимся зубам, — но почему-то не чувствует себя мудрым и опытным. Наоборот — все таким же глупцом, теряющим верные мысли от одного нежного взгляда сощуренных глаз. Схожих по цвету — с его собственными — с предрассветным небом. — Ей нравятся твои щиколотки, — Неро сдается. Кирие звонко и заливисто хохочет, цепляясь тонкими пальцами за его плечо и утирая ребром ладони выступающую в уголках глаз влагу. — Это… — она переводит дух и бросает извиняющийся взгляд на копошащегося под одеялом Кредо, улыбающегося сквозь сон ее смеху, — это все ведь не про щиколотки, правда? И не про подушки! Ты выставляешь меня идиоткой, Неро! — она вовсе на него не обижается. — Да, — Неро и себя успешно выставляет идиотом. Очень мудрым, наверное. И очень опытным. — То есть, нет! Боже, Кирие, я не это хотел сказать! — Ты понятия не имеешь, что ты хотел сказать! — она притирается макушкой ему под подбородок и обхватывает обеими руками, замещая все мысли тонким запахом нежных розоватых персиков. — Но я тебя поняла. В воцарившейся тишине, забивающей голову мягкой сладкой ватой, Неро остается только обнимать ее в ответ и счастливо жмуриться, не имея ни малейшей возможности избавиться или сбежать от заполоняющего его изнутри ликования. Данте возвращается с тяжелыми пакетами еды и крайне воодушевленной Нико под руку. Неро почти прячет голову в песок — под подушку, — но подруга откапывает его из ломкого постельного белья, которым они с Кирие застилают разобранный диван, и хорошенько тискает за щеки, скаля зубы и действительно светясь изнутри. Неро сопротивляется больше для вида, терпеливо дожидаясь, когда Нико решит, что с него хватит наказаний, и позволит сгрести себя в охапку вместе с морщащей нос Кирие. Его катастрофически клонит в сон, а организм, с трудом верящий, что все наконец-то складывается наилучшим образом — ноющая боль растекается по грудине по самому потрясающему в его жизни поводу, — не желает отключаться без горячего наглого демона под боком. Но сам Неро считает важным прямо сейчас расспросить подругу про ее отца, а заодно рассказать девушкам, точно так же крепко обнимавшим его перед отлетом к его собственному отцу, как именно прошла судьбоносная встреча. Неро снова произносит эту фразу — я рассказал ему про Данте, вот дьявол, я рассказал своему отцу про Данте, абсолютно все про Данте, я готов теперь целому миру рассказа… — не в тех обстоятельствах, о которых он так отчаянно фантазировал. Но нисколько не жалеет об этом. Данте вскарабкивается на разобранный диван с края, не оккупированного двумя страшно гордящимися своим другом девчонками, и устраивается на боку, подперев голову рукою. Неро чувствует поясницей его внимательный взгляд и думает, что ему действительно стоит прямо сейчас прекратить судорожно лепетать, подробно объясняя, что именно они с Вергилием ели на ужин в тот вечер, а вместо этого откинуться уже в долгожданные объятья. Он так и делает. Старательно жмурясь, чтобы не видеть, как Нико закатывает глаза, а Кирие смущенно отворачивается, когда Данте укрывает свою добычу тяжелым пуховым одеялом и заматывает его в плотный кокон, тычась носом в торчащую снаружи трепыхающегося покрывала макушку. Когда Неро с трудом выскальзывает из тисков, чтобы вдохнуть воздуха, отфыркаться от попавшей в рот пыли и обвить своего демона всеми конечностями, девушки уже сбегают от них на кухню, напоследок плотно запирая все двери. — Мне кажется, — Данте тихо усмехается, не отказывая себе в удовольствии разминать расслабляющееся под его пальцами тело, — или разговор с тобой пошел юной леди на пользу? — Не кажется, — Неро недовольно мычит и ерзает, пытаясь вывернуться и найти в темноте губы Данте, чтобы заткнуть его как минимум до следующего утра. И вместе с этим заткнуть себя, чтобы не умирать от страха, смакуя на языке все слова, адресованные ластящемуся к нему демону. Громадному и тяжелому, неловко ударяющему пяткой по перевязанной лодыжке и осыпающему его плечи беглыми поцелуями в качестве извинения. Неро кажется, если они забудутся, Данте легко соскользнет и ниже, чуть ли не до повязок. Неро не станет его останавливать. Но вредный демон только притирается к острым ключицам и шепчет что-то едва слышное, опаляя горячим дыханием успокоившийся вместе со своим хозяином медальон. Неро бодает его в висок, мысленно капитулируя и соглашаясь с тем, что рано или поздно им придется говорить друг с другом. И рано, как можно раньше, — не самый плохой вариант. — Что ж, полагаю, Вергилию очень понравилось мое личное дело, раз он все-таки решился доверить мне своего беззащитного сына, — у Неро почему-то щемит сердце от осознания, что теперь он со стопроцентной точностью определяет, когда за насмешливым голосом Данте скрывается дребезжащая от напряжения струна. Прямо сейчас, например. — Ты сразил его наповал шестой или седьмой строкой. Я точно не помню. — В которой указан процент демонической крови? Или, хм… — Данте цыкает и замолкает, видимо, силясь вспомнить стандартный бланк, заполняемый каждым проходящим проверку демоном. — Сдаюсь. Я серьезно не косячил уже года три, а после смены облика охотники все заполняли сами. Думали, я не справлюсь с шариковой ручкой или ненароком кого-нибудь ею вскрою. — Подсказываю, — Неро радуется, что Данте не видит, как полыхают его скулы, — графа называется «постоянный партнер». — Ох. Вот как, — Данте вздрагивает, а потом медленно расслабляется в его руках, позволяя крепче прижать свою голову к громыхающему сердцу. — Знаешь, раньше я считал эту пометку напрасной тратой краски в принтере. В моем случае уж точно. — Вообще-то, — от волос Данте пахнет дождевой водой и озоном, и Неро не замечает, как зарывается в них носом, закрывает глаза и жадно вдыхает этот запах, пронизывающий его тонкими иголками до самых костей, — это было очень… лестно. — Лестно? Когда ты заговорил о моем личном деле, я, вообще-то, очень испугался. Любого бы разозлил длиннющий список моих любовных похождений. То есть, любой другой обратил бы внимание именно на него и… Или погоди! — Данте с трудом выкручивается, чтобы не потерять лицо, натянув привычную ухмылку. — Ты специально заговорил об этом, чтобы я чувствовал себя виноватым после всего, что натворил? Признавайся, ребенок! — он пробегает пальцами по бокам Неро, заставляя его извиваться от щекотки и сильнее сжимать своего демона в объятьях, чтобы не проронить ни единого жалкого писка, почти переходящего в тихие стоны от поселяющегося в пояснице томления. — Нет, Данте! Хах, прекрати, щекотно! — В этом весь смысл, — Данте все же слушается его и возвращает свои горяченные ладони на прежнее место. На то самое, дьявол, место на спине, в котором Неро чувствует его острее всего. — Знаешь, я действительно люблю подначивать людей, — и, видимо, подслушивать чужие разговоры, которые сам же и называл совершенно секретными, — но подначивать меня в ответ позволено только тебе. — О, ты мне это позволяешь, — Неро пытается не показать, что вкрадчивые прикосновения давно и успешно сбивают с него всю спесь. — Хей, я пытаюсь быть романтичным..! — И заботливым? — Очень заботливым. — Я заговорил про твое личное дело не потому, что хотел над тобой посмеяться, подначить или… — на самом деле, Неро бесится, когда Данте даже не старается понять, каким важным человеком он становится для своего неугомонного мальчишки. — Тогда, в парке, я подумал, что эта встреча с охотниками не окончится, знаешь, непринужденной беседой. То есть, я не хотел снова… Это было почти как со знакомой моего отца, только в сто раз хуже. Еще и этот… — Неро, — вот сейчас Данте звучит предельно серьезно. — Ты загоняешься по пустякам. — Для меня это не пустяки. Я не хочу, чтобы в тебе видели другого человека, и тем более не хочу, чтобы тебя оскорбляли или унижали из-за того, кем ты родился. — Наши говорливые друзья пытались задеть только тебя, — Неро не сразу понимает, о чем говорит довольно мурлыкающий от его слов Данте. — Впрочем, мне было лестно слушать, какими откровениями ты крыл того парня. — Он пытался убедить меня, что спать с инкубом унизительно. Разве тебя это не задевает? Данте усмехается и неопределенно пожимает плечами, не поднимая голову и пряча от мальчишки свое лицо. — Я привык. — Это несправедливо, — Неро жмется к нему. Близко-близко. Путается пальцами в длинных волосах, спускается на холку, на выступающие позвонки и обратно. — У меня есть ты. Прекрасная компенсация, — сердце пропускает пару ударов, и, самое постыдное, прижимающийся к его груди Данте прекрасно улавливает сбитый ритм. — Я… я ведь тоже охотник. — А я демон, приятно познакомиться. — Я не про это, — Неро поджимает губы. Почему у Данте так легко получается вытягивать из него обжигающие скулы признания? Почему Неро чувствует, как изнутри его подтачивает ледяная вода, так и норовящая прорваться через хлипкую дамбу? Почему он не чувствует стыда или боли, когда Данте ворочает железными щипцами раскаленные угли у него в груди, добиваясь очередных ответов? — Ты можешь просто еще раз сказать, что я классный, — вот из-за этого, черт, именно из-за этого. — Если, конечно, ты имеешь в виду, что я классный, а не… Неро прорывает. Буквально. — Я имею в виду… У тебя достаточно причин ненавидеть охотников. Мы не самые лучшие люди. Мы грубые и предвзятые, мы хреново и болезненно шутим. Игнорируем те вещи, с которыми приходится мириться демонам, чтобы спокойно существовать в нашем же обществе. Мне стыдно, что я бесился, когда ты пытался что-то донести до меня, про моего отца, про наши отношения, а я не слушал, потому что когда-то, в самом начале, позволил себе подумать — «хей, к суккубам приходят за спокойствием, приходят, потому что ищут легких путей, приходят, чтоб получить самые легкие отношения». И я бесился, потому что отчаянно не хотел каких-то трудностей. Стыдно, что я не отказался от этих выводов, стыдно, что я даже не задумывался, что был неправ. Просто принимал все, как должное! Мне стыдно даже из-за того, что ты никогда раньше не оставлял на мне видимых меток, потому что наверняка какой-то придурок когда-то чертовски давно сказал тебе какую-то гадость, и это тебя зацепило. Мне стыдно за многие вещи, которые я раньше думал о тебе. Об отношениях с тобой. Я не знаю, сколько во мне еще этих чертовых заблуждений на твой счет! И я боюсь, что ты можешь возненавидеть меня за каждое из них… Потому что ты имеешь право ненавидеть таких, как я. А теперь, благодаря этому чертовому медальону, ты вообще имеешь право выбрать любого из своих знакомых демонов и получить от него то, что никогда не получил бы от меня! То есть, я хочу быть для тебя тем человеком, которым ты… Которым ты стал для… Но… Я ведь не смогу. Я не такой… Классный. Ты всегда поддерживал меня, отвлекал, когда мне было плохо, когда я злился или нервничал, когда выливал на тебя все переживания, не заботясь о твоих собственных чувствах, и..! — Неро, — от надорванного, хриплого голоса Данте по коже острыми искрами проходят мурашки. — Я тебя потом обязательно покусаю. Обязательно. А сейчас, — он вздрагивает и сжимает Неро чуть ли не до хруста ребер, вырывая из легких ошарашенный вздох, — сейчас — молчи. Под ключицами становится до странного влажно и горячо от частого дребезжащего дыхания. И Неро трясет, как он ни старается быть крепким и мраморным. А он очень старается. Для Данте. Потому что Данте в первый раз предстает перед ним настолько... хрупким? Потому что, дьявол. Дьявол. Потому что Данте… плачет?