Самсон

      В камере холодно. Холодный камень, холодные цепи. Даже доски кровати холодные, как бы он не пытался согреть их своим тельцем, прижимая ноги поближе к груди. Раддигеру тоже холодно. Он тыкает холодным носом куда-то под бок, там, где теплее, под передником. Парень старается не двигаться. Остальная часть кровати по-прежнему холодная.       Еноту не место в камере, не место в подземелье. И каждый раз, когда полосатый хвост мелькает между прутьями, Вариан надеется, что он больше не вернётся. Да, он будет один. Но так хотя бы один из них будет на свободе.       Но каждый раз, просыпаясь, он чувствует животом приятное тепло и спокойное дыхание своего друга и, пока сердце его тонет и захлёбывается в противоречивых чувствах, аккуратно проводит по слегка грязной шерсти. Он бы мог сбежать, убежать домой, жить на воле. Но решил остаться с ним. Как настоящий друг. Как единственный друг.       На еноте вода дождя, пыль дорог, он пахнет улицами, магазинами и лишь чуть-чуть чумазым енотом, но каждый раз, когда его нет рядом, мальчишка искренне скучает. Не только по нему, но и по тому, где он сейчас. Улицы, люди, города. Ветер, пыль, солнце. Хоть на секунду. Хоть бы на секунду оказаться там, на какой-нибудь улице, вдохнуть свежий воздух, почувствовать, как черную макушку греет тёплое солнце.       Иногда Радд приносит что-нибудь. Другой человек сказал бы, что это мусор, но когда есть только три стены и решетка, через которую самого опасного преступника Короны всегда видно, учишься радоваться простым вещам.       Вот жёлудь с дуба, растущего в лесу. От Раддигера так пахло. Лесом.       Вот запчасть от какого-то механизма, потрёпанная не только временем, но и зубами какого-то животного. Скорее всего самого енота.       Вот оторванная ручка куклы, из которой сыпятся приятно пахнущие какими-то цветами опилки. Девочка наверняка будет расстроена.       Вот небольшая грязная колба, непонятно откуда стащенная. А этикетка отлипла, пропитавшись слюной существа. Его прошлая жизнь начинала словно затягиваться серыми мутными пятнами. Да и он старался не думать о ней. Только себе душу рвать.       Конечно, долго у него эти вещи не задерживались. Но что-то внутри заставляло Вариана легко улыбаться, пока он воображал, как отчаянно стражники ищут место, куда сложить очередной конфискованный у него мусор.       Они боятся его. Стражники, капитан, король, королева. Они боятся его. Поэтому не выводят на солнечный свет, поэтому не позволяют искупить вину. Им совестно, но они не хотят рисковать. А он не хочет сидеть тут, боясь обнаружить себя в один прекрасный момент двинутым разумом. Но кто-то должен уступить.       Жить ему было не то, чтобы тяжело. Его считали слишком опасным, чтобы спокойно водить с остальными преступниками, которым ничего не стоило свернуть ему его тонкую шейку. Хотя в стенах темницы он был чем-то вроде мифа. Мифический ребенок, укравший королеву, сделавший то, что было невозможным даже для другого государства. Далёкий от прелестей тюремной жизни, он был абсолютно одинок в своих четырех стенах. Еду ему приносили прямо туда, пусть и не учитывали, что он не один её ест. Радигер стабильно уносил кусок хлеба с тарелки и, если честно, Вариан считал это мелкой платой за доброту, что он проявлял к нему. Без единственного друга… Он даже и думать не хотел, какие ужасы скрывает в себе полное одиночество.       Вариан не видел много, лишь камни стен и железо балок, но слышал больше. Принцесса вернулась после долгого похода, целая и невредимая. Он слышал праздничную музыку и обращение к гражданам, слышал, как гудит воодушевленная толпа. И почувствовал такую ярость, что даже пришлось ударить кулаком стену, чтобы душу не разорвало на части. Плевать на разбитые костяшки. Плевать на боль. В течение этих долгих месяцев, в четырех стенах, весь его гнев, ненависть и даже отчаяние словно притупились, и на их место пришло ещё более страшное самокопание, что закончилось апатией. В начале ему хотелось царапать стены, выбить камнем прутья и протиснуться туда, на свободу. Потом он сидел, поджав ноги, и тешил себя мечтами о том, что могло бы быть. О том, кем бы он мог бы быть. Он смотрел на свои руки и пытался представить, скольким людям он навредил. Представить сейчас, чтобы потом не болело. И стоило ли оно вообще того? Едва ли, сказал бы он тогда. Он здесь. А мог бы быть хотя бы рядом с отцом. Хотя бы рядом. В носу неприятно щиплет, но он держится.       Но с каждым днём всё меньше становился гнев, всё спокойнее было на душе. Он не забыл, нет. Просто потерял надежду, что выйдет отсюда. Принцесса приходила к нему лишь раз. Тогда, давно, ещё до всего этого путешествия за пределы королевства. Тогда обида пожирала его целиком и его трясло. От ужаса его положения, от несправедливости, от ненависти, от страха и боли. Отца никто не спасёт. Никто, кроме него. И когда она пришла к нему, напряжённая, нервная, он не смог даже подойти к ней. Лишь слушал, прищурив глаза, но слов будто не понимал. Перед глазами стоял огонь кристалла, где внутри покоится единственный родной ему человек. И ничего более. Вариан один раз посмотрел на неё, и этого оказалось достаточно. Слегка отступив назад, словно он собрался бросится на неё, она разом замолчала. Тут не о чем было говорить. Она почти готова была зайти к нему, но Кассандра, уже телохранительница, а не просто служанка, здраво решила, что это не лучшая идея. Мысленно он поблагодарил её и проводил взглядом, когда они наконец решили оставить его в покое. На неё хоть смотреть было приятно.       Но он никогда бы не подумал, что это будет последняя их встреча. Сколько сидел он под единственным окном, слушал голоса, сколько пытался посмотреть, что же там за решёткой, встав на кровать. Он слишком низок, иначе не доставал. Среди гула незнакомых людей был её звонкий голос. И её жениха. Но больше ничего. Никого.       Кого-то не хватало. Можно было подумать, что это пареньку не везло, но иногда, редко, он видел Капитана. И от одного его вида в разуме появлялись не самые приятные догадки. Он старался не думать о них, но иногда, в бессонные ночи, он смотрел на луну и искренне надеялся, что где бы она ни была — она на свободе.       Сегодня Радд вернулся один, тихий, пугливый, он по привычке свернулся рядом в пушистый клубок, пряча глаза от яркого лунного света. Либо мальчик сбился со счета дней, что могло означать лишь самое худшее, либо небесные светила решили резко поменять свои собственные законы. По густо зачеркнутым мелом меткам на стене сегодня должна была быть молодая луна. Паренек вел счёт дней по лунам, пытаясь хоть чем-то себя занять, отвлечь от тяжёлых мыслей, не потерять самого себя. И знать, сколько он протянет здесь. Сквозь черные толстые прутья было видно огромный диск полной, вступившей в свои права, луны, что занимала значительную часть небосвода, заставив даже звёзды потесниться поближе к крышам домов. К внутреннему ужасу своему, парнишке было всё равно. Хотелось закрыть, зажмурить глаза и забыться. Хотя бы до завтрашнего рассвета. Сон постепенно накрывал его, заглушая все звуки, кроме собственного, ещё пока бьющегося сердца. Даже это было лучше ночной гробовой тишины.       Когда он впервые услышал, как чьи-то коготки аккуратно скребут по деревяшке, он мягко положил ладонь на голову спящего енота, не открывая глаз, как делал по привычке.       Когда он услышал во второй раз скрежетание, то слегка пихнул друга в бок. Радигер обиженно поднялся и неуклюже перелез через похудевшего парнишку, прижимаясь теплой шерстью уже к спине.       Когда третий раз что-то чиркнуло совсем близко, он открыл глаза.       Когти. Блестят прямо перед ним в лунном свете.       Тень. Огромная, тяжёлая.       Она была прямо перед ним, закрыв свет ночного неба. Резко он приподнялся, не веря своим глазам. Страх, почти дикий, выбил весь воздух из лёгких и сжал тонкое горло, чтобы он давился своими попытками даже вздохнуть. Глаза его, ещё мутные, широко раскрыты, и он не верит им. Прижимая бедного питомцами спиной к кровати и пытаясь совладать с пеленой сна на глазах, он ползёт, прижимается к стене, жмурится и моргает, но тень даже не думает уходить. Её бесконечные лапы мягко ложатся на камни, издавая тихий звон, словно кто-то далеко точит ножи о камень. Вариан почти чувствует когти на своем горле, на теле, чувствует, как его собственный кошмар собирается растерзать его и оборвать его жалкую жизнь прямо сейчас. Взгляд ловит синие, знакомые блики на гладкой шкуре этой…твари, но не более. Он замирает в последний раз, прижимаясь изо всех сил щекой и теории к холодному и слегка влажному камню, и жмурится изо всех сил, пока где-то в голове бешено бьётся его маленькое сердце…       И чувствует тяжёлое дыхание на своей щеке.       И знакомый запах.       Когда алхимик открывает глаза, он не может им поверить. Две луны. Две луны прямо перед ним. Он видит, как блестят они в свете звёзд, видит белоснежные блики на ровной поверхности, видит своё жалкое, испуганное отражение, и кажется, что и у него в глазах спрятались две изогнутых сабли месяца. Две луны смотрят на него, прямо в душу. Оно дышит, Вариан это чувствует. Но медленно. Как будто оно не должно, но делает это ради…       Точно не него. Лишь потом он замечает бледную кожу, что сейчас казалась почти безжизненно бледной и спадающие на словно слепые невидящие серые глаза чёрные локоны. Догадка страшнее ножа чиркнула по его неугомонному сердцу, заставив паренька вздрогнуть.       Этот кошмар задел его за живое.       — Касс…       Как лёгких свист срывается с последним выдохом Вариана, а существо чуть привстало, сильнее опираясь на хлипкую деревянную кровать, вызывая низкий треск от впивающихся в доски когтей. Он не был уверен, видит ли оно…она, но слышит точно. Она повернула голову в сторону решётки, чуть прищурившись. Что-то звякало без умолку наверху, но сейчас его разум был занят совершенно иным.       Проснись.       Сейчас же.       Когти были совсем рядом с его ногой, гладкие, словно отполированный камень, чёрные и будто… Вариан нахмурился, но боялся даже шевельнуться. С синими узорами. Как в деревне. Как в его доме. Как те, что поймали его отца. Как те, что выложили дорогу для…       — Что она с то-       То, что когда-то было ею, повернуло голову в сторону его голоса, и впервые её взгляд приобрёл почти человеческую осознанность. От этого строгого, полного какой-то немой настороженности взгляда, мальчишка втянул голову в плечи и сомкнул челюсти с тихим стуком.       — Идём. Голос её звучал строже, ниже, тихим эхом отскакивал от камеры, пока она смотрела в его голубые глаза, задержав дыхание и не шевелясь. Бледные губы словно и не шевельнулись. Сердце паренька пропустило удар. Это либо самый ужасный кошмар, либо его спасение. Звяканье снаружи лишь усиливалось. Ровные, мощные шаги выдавали строевую подготовку стражи, нарастали, пока всё, что слышал мальчик, не заменилось на ровный металлический звон золотой брони. Вариан дрожал. От ужаса. От удивления. От гнева и непонимания. От всего сразу. Рёбра словно срослись, не позволяя даже и выдохнуть, не то, что сказать что-то.       Кассандра никогда не отличалась терпением. Мощный рывок, и мелкие ранки на розовой коже от острых когтей — всё, что осталось в его памяти. Стража ничего не нашла. Лишь огромную дыру в стене камеры и следы когтей. Много следов. ***       Первое, что увидел мальчишка, закрывший от страха глаза на весь побег, на свободе — залитый светом полной луны луг, блестящий от ночной росы россыпью звёзд и заставляющий паренька прищурить отвыкшие от яркого света ясные глаза. Существо тоже было холодным, как его камера. Но в отличие от камеры — лишь похищало тепло, не нагревалось. Мертвой хваткой он вцепился в острые, гладкие шипы на её спине, слегка шипя от впивающихся в мягкий живот более мелких шипов при толчках. Щекой он прижался к гладкой, холодной коже, твёрдой, словно камень. Или он это и был. Он не чувствовал ни её сердцебиения, ни дыхания. Но чувствовал всю силу, с которой она отталкивалась от мокрой земли. Она всегда была сильной. Но теперь… Ног у неё было не миллион, судя по толчкам. Четыре, но, кажется, он видел ещё одну, прижатую к брюшку. Шесть? На одну лапу она заметно прихрамывала, заваливаясь в сторону. Рядом с ним, прямо из панциря, торчали две обломанные стрелы, намертво застрявшие в нём. Ни крови. Ни боли. Вариан слегка хмурится.       Что же с тобой случилось?       Спрашивать, если честно, не хотелось. Она не проронила ни слова, ни рыка. Ни звука. Он не видел города, но помнил, что слышал, чувствовал, как скребут когти по черепице, как отталкивается она всеми лапами, перепрыгивая с дома на дом. Но криков людей он не слышал. Ни стражи, ни жителей. Было тихо. Как всегда.       Вариан находит в себе силы приподняться и вдохнуть, впервые вдохнуть запах мокрого луга, почувствовать свежесть росы, что микроскопическими капельками оседает на его лице и волосах, поднятая в воздух когтями чудовища и сверкающая белым дымком, подставить лицо под резкие порывы ветра. Открывает глаза и видит, как в черном бархате ночи сверкают тысячи бриллиантов вокруг ровного, кристально белого нимба. Они блестят, играют с ним, отражаясь белыми крохами в черноте его зрачков, касаются светом россыпь его веснушек, что так сейчас похожи на них. Он чувствует, как приятно тянет где-то в голове, как слегка темнеет в глазах от непривычки и яркости и как раскрываются его лёгкие, сбрасывая песок темницы, от этого холодного, но свежего воздуха воли с лёгким запахом цветов.       Свобода.       Она затмевает все его мысли. Все его чувства. Он свободен. Впервые за много лет, даже до того, как был посажен в тюрьму.       Улыбаясь впервые за многие дни, он слегка треплет Раддигера, испуганно вцепившегося в ткань его нагрудника. Он был явно не в восторге от чудовища и боялся его. Животным, диким страхом, как боятся овцы волков. Но она же не какой-то дикий хищник…ведь так?       Когти чиркают с лёгким искрами о случайно подвернувшийся камень, и теперь он не так уверен.       Черным силуэтом мелькает в поле, на фоне звёзд, старый, полуобвалившийся амбар. Они движутся туда, и Вариан чувствует, как усталость наваливается на его плечи. Не физическая. Скорее моральная.       Они засыпают почти что вместе. Существо грубо сбрасывает его на мокрое сено, но он не может даже подняться, его трясет от всех этих внезапных чувств. Мокрая одежда облепила тощий силуэт, волосы прилипли к лбу, но на его лице — лишь улыбка. Так давно. Так давно он сидел взаперти, так давно он не чувствовал этого воздуха. И пусть это возможно сон, кошмар, это был лучший сон из тех, которые ему снились. Уже едва ли важна его месть, его ненависть. Он свободен и он чувствует это каждой клеткой своего жалкого тела.       И когда он устало подползает к каменному боку спутницы, через дыры в прохудившихся досках он видит полную луну. Ветер слегка свистит сквозь доски, спина ноет от твердого камня, но сейчас это заботило его в последнюю очередь. Кто бы мог подумать, что свобода может быть настолько ошеломляющей? Сквозь пелену слегка болезненного, вымотанного сна, вынуждающего глаза слипаться, ему кажется, что на огромном куполе неба вновь две луны.       Как и должно быть.       Проносится в его спутанных сном мыслях.