Самсон

      — Ты не прав, Вариан.       Его тело вздрагивает, вторя отражению в пруду, возле которого они остановились. Грязные капли падают в его пучину, идут кругами, едва заметным песком стелясь по глади. Он ещё раз набирает воды в сомкнутые ладони и умывается, вздрагивая от холодка, что льётся по его спине мурашками.       — Ты отдала им город, Кассандра. Только благодаря тебе… — Он делает паузы, постоянные паузы, потому что знает, что, скорее всего, врёт, но не может себя заставить сказать правду. — Только благодаря тебе они могут так жить.       Пальцами он убирает капли с век и быстро моргает. Луна потихоньку плывет вниз, к земле, беспомощно тонет и вскоре и вовсе скроется в далёких горах. А они даже не отдохнули. Где-то внутри Кассандра ворчит на него: парнишка стоял минут 20, всматриваясь то ли в звёзды, пытаясь найти дорогу, то ли в далёкий костёр на краю каньона, откуда их почти что прогнали. Вариан может говорить что хочет. Но двинулись они, только когда маяк выдохнул в последний раз рыжими искрами в тёмное небо и погас, растворившись серым дымком в тьме деревьев. И по пути он, словно дитя, попросил её рассказать свою историю.       Кассандра рассказала сказку. Но врать почти не стала.       — Без тебя они были бы никем. — Заканчивает он свою мысль и тихонько прокашливается, слегка давясь, будто пытаясь скрыть нечто от Кассандры. Но куда ему. Что-то ещё живое, под Опалом, странно щемит, когда она замечает, какой парнишка бледный и уставший. Лишь бы продержался до Шпиля. Лишь бы.       Кассандре, конечно, хочется сказать, что на самом деле это была идея Рапунцель, и что сама она даже бы не сунулась в такое место. Хочется, но она этого никогда не скажет. Потому что ей отчасти приятно, что он её защищает.       И, может быть, немного ценит.       — Я могу тебя понять, но ты не прав.       Вариан поворачивается резко, и его отросшая прядь забавно липнет на его лицо, закрывая один глаз полностью. Вода течёт с неё, светлыми полосами остаётся на грязных щеках, пока он не утирает их рукой. Он опускает обе руки в воду, и грязь тут же растекается от них тёмным пятном. Ему ещё повязку отдирать, и Кассандра позволяет себе небольшую слабость: отворачивается, стоит ему поддеть алую от засохшей крови ткань с тихим скулением.       — Это проклятье всех королей. Жертвовать единицами, чтобы спаси тысячи. Даже если эти единицы — семья, друзья, любимые. — Говорит она, смотря на то, как ослепительно, до рези в глазах, блестит луна в водной глади. А потом на свою перепачканную грудь и живот. Но решает всё же оставить это на потом. — Каждый заботится о своих людях. Так было и так будет.       Его рука исчерчена, казалось, десятками розовых линий, что уже почти затянулись, но, видно, ещё его тревожили. Корочки размокают в воде, и он их почти безжалостно сдирает.       — Это несправедливо, и ты это знаешь. — Говорит он сквозь зубы, с тихим плеском отмывая перчатки от всей накопившейся грязи. Даже не смотрит на неё. Он дуется почти как дитя, но впервые Кассандру это не раздражает. Потому что у Вариана есть на это причина.       — Никто не говорил о справедливости. — Существо фыркает, зарываясь хвостом в холодный, слегка влажный песок у самой кромки воды. Он рассыпается, податливо принимает форму и приятно охлаждает черный камень. — Они спасли своих людей и выполнили долг. Их можно понять.       — Понять может быть и можно. А вот простить — нет.       И оба понимают: к разговору не имеют никакого отношения ни Векс, ни Капитан.       Лес был неестественно тих, сгущаясь вокруг них черной глиной, но они уже успели привыкнуть к этому. Ни птицы, ни животного не промелькнет за их спинами. Нечего бояться. Город где-то позади давно уже утоп, захлебнулся в тенях ночи, притаился в расщелине, словно нет тут этого славного, уже спокойного поселения. Без всяких там чудовищ, что тревожат по ночам. Ветер треплет чёрные локоны существа, стоит ей поднять голову чуть выше и вдохнуть полной грудью с тихим треском. Ветер был неожиданно тёплым и приятным, и где-то внутри она радуется, что хоть с погодой им наконец повезёт. Вариан коротко чихает, хлюпая носом, и она резко, слегка лишь наклонив голову, опускает взволнованный взгляд на него, пока тот утирает сам себе нос рукавом. Пару долгих секунд она смотрит на него насторожено, внимательно, настолько, что кажется, что она смотрит ему если не в душу, то точно куда-то под кожу. Он ёжится от этого неприятного взгляда, что противно чем-то несуществующим колит спину. А потом она тихо, но одновременно и настойчиво, явно надеясь на ответ, начинает говорить.       И скрывает по-настоящему важные темы.       — Тебе волосы в глаза не лезут?       На секунду Вариан даже теряется от такого внезапного вопроса, раскрывает глаза, замерев с руками в холодной воде. На секунду ему кажется, что этот вопрос риторический: Кассандра, скорее всего, сама всё усмотрела и сама всё уже решила. Но по вновь воцарившейся тишине, такой густой, наполненной немым ожиданием, он понимает — она спрашивает не для галочки. И врать больше как-то не хочется.       — Немного. Ничего особого, конечно, просто слегка мешает.       Время тянется почти невыносимо медленно именно сейчас, между ними. Его руки, что так и омываются ледяной водой, приятно отдают волнами тепла из-за чрезмерного холода, но парнишка всё же вынимает их, стряхивая воду резкими движениями, а потом почти без стеснения прижимает их к пропитанным грязью штанам. Потом высохнет. Хуже всё равно не будет.       — Помочь? Станет легче охотиться. Я заметила, что ты немного медлишь перед выстрелом.       Он даже слегка шарахается от внезапного вопроса, слегка покачивается в противоположную сторону и смотрит почти недоверчиво. Ничего не скроется от неё. Но затем выпрямляется, смотря куда-то вниз. Тишина натягивается, вибрирует невидимыми струнами, и ему одновременно хочется её и нарушить и продержать как можно дольше. На самом деле, Вариану было всё равно. На такие вещи как стрижка, да и в общем внешность, он давно перестал обращать всякое внимание, ровно с того момента, как случилась вся эта ситуация с отцом. Волосы у него растут медленно и никогда особо не мешали его опытам, сдерживаемые очками. А потом бессонные ночи, битва, тюрьма и дальше — стало просто не до этого. И только сейчас, когда он смотрит на своё отражение в серебряной глади воды, что идёт едва заметной рябью от ветра, он замечает, насколько они отрасли. Да и насколько изменился он сам. В тюрьме зеркал не держат. Они отросли не так сильно. Чёлкой можно было слегка прикрыть глаза, а по бокам волосы почти полностью скрывали уши. Это не волновало парнишку: при желании можно просто сдуть прядь в сторону. Конечно, скорее всего, его услышат, но…       Ему хочется отказаться. И он сам не знает, почему. Потому что не доверяет. Потому что почему-то именно сейчас не хочется чувствовать чьи-то прикосновения. Но в глазах Кассандры такая неожиданная просьба сверкает как полярная звезда на небосклоне.       И он мягко кивает, пряча лёгкое беспокойство за натянутой улыбкой. В конце концов, она сама предложила.       Ощущение острых и еще холодных, мокрых от воды, но зато чистых когтей где-то выше лба, огромной ладони где-то на затылке пробивает до мурашек, заставляя нервно сглатывать внезапно вязкую слюну и слегка вытягивать тонкую шейку. Он замирает, чтобы не мешать, но внутри понимает: чтобы лучше чувствовать. Потому что руки Кассандры неожиданно дрожат. Потому что руки Кассандры едва касаются его, проводя максимально аккуратно вдоль, своеобразно расчёсывая спутанные за всё это время волосы. Украдкой он посматривает на её лицо, но там видит лишь немую и строгую сосредоточенность.       И это приятно до замирания сердца где-то внутри рёбер.       Она нервничает. Боится. Боится его поцарапать. Боится сделать ему больно. Она коротко бурчит что-то вроде «не вертись», и мальчишка перестаёт двигаться и чувствует себя почти дома, на коленях у такого же строгого отца. Почти невесомо, но точными движениями, явно не в первый раз в своей жизни, она разделяет волосы на локоны, поглаживает их, отмеряя нужную длину и, может, не чувствует, но замечает взглядом приятный их жирный блеск. Его взгляд направлен куда-то в воду, где он всё пытается рассмотреть в такой подвижной зеркальной глади её отражение, но оно тает, рассеивается, не даётся. Щелчок камня о камень слышится, словно у самого уха, заставляя почти болезненно прислушиваться к шороху волос на когтях, и по воде, словно лодочка, покачиваясь на едва заметных волнах, плывет отрезанный мелкий локон чёрных его волос. Кассандра чувствуется даже слишком напряжённой, и он уже думает, как её немного отвлечь. Рискованно, но плохая стрижка — самая меньшая из всех его проблем. Хуже будет нервная Кассандра.       — Тебя этому учили? — Вариан позволяет себе вновь слегка обернуться и тщательно отобранная прядь волос легко соскальзывает с её когтей, на что она почти обиженно хмурится.       — Ну… Да, но только основы, для общего развития. Лучше парикмахера не подстригу. — Отвечает спокойно она, и Вариан с умным видом пару раз кивает, чуть поджимая губы. Он слышит, как она сдавленно вздыхает, и ему почему-то очень хочется увидеть её выражение лица, но он удерживает себя на месте. Щелчки звучат то тут, то там, то ближе, то дальше, и тонкие лоскутки волос падают на землю и в воду почти осенними листьями. Оба молчали, но в воздухе витало странное ощущение, что им было что сказать, но никто никак не решался, а тишина лишь давила своей пустотой на челюсти, не позволяя их разомкнуть. Первая решилась Кассандра, после тщательного обдумывания. А в разуме Вариана была похожая на окружение пустота.       — Я помню про договор. Про секреты. — Спина парнишки напрягается, он чуть втягивает голову в плечи, и по внезапно тихому дыханию становится понятно, что он прислушивается. — И если честно… Я ни на что не надеялась. —       Говорит она удивительно спокойно, но голос её звучит мрачной вибрацией, странно низко. Вариан уже не может побороть желание обернуться и смотрит на неё почти с удивлением.       — Я знала, что нам не помогут. Слишком рискованно для них. — Она опускает руки, потому что прядь вновь слишком легко выскальзывает из пальцев, а привязать парнишку, чтоб не дёргался, было довольно жестокой идеей. Зато можно где-то внутри, в несуществующей душе, улыбнуться тому, как забавно он выглядит: одна сторона подстрижена почти коротко, а с другой свисают неаккуратно грязные локоны, начиная слегка виться в кончиках. — Это был слепой выстрел. Стоило попробовать. Да, нам дали мало, но это хотя бы что-то.       Её слова его вовсе не убеждают. Вариан почти демонстративно дуется, скрестив руки на груди, и вновь отворачивается. Сказать больше нечего. Они остались один на один с природой и больше помощи им ждать некуда. Всё уже произошло и пути назад нет. Девушка немного выжидает, но, видимо, он решил больше не двигаться. Тонкие, но длинные коготки подхватывают очередную прядь где-то чуть выше лба, убирая её с глаз, и мальчишка чуть щурится от всей внезапной яркости луны, что отражается в водной глади, словно в серебре. Звучит знакомый щелчок.       — Теперь у нас хотя бы есть шанс дожить до Шпиля… — Заканчивает она мысль и замирает, словно в раздумьях, а Вариан всё пытается игнорировать её. Да, их потрепали, но это же не конец, верно? Кассандра чего-то боялась, постоянно, не переставая, и каждый раз мальчишка строил версии. И каждый раз ошибался. В её когтях замер ещё один локон, но лезвия никак не сомкнутся, не отрежут его. Вариан смотрит наверх, яркая, до рези в глазах луна его слепит, и он прекрасно понимает, что, не двинув головой, Кассандру не увидит. Чего она медлит?.. Она отвечает быстрее, чем он даже мог подумать.       — Тебе прядь оставлять? Или лучше срезать? — Говорит чуть оценивающе она, судя по всему, пытаясь представить его без пряди, и Вариан почти усмехается этому факту: теперь она его спрашивает. Хотя бы. Он почти неосознанно кивает, но успевает себя остановить. Казалось бы, чего тут думать: она всегда его, слегка, конечно, но раздражала, и это раздражение росло с каждым годом. Каждый день, каждый раз, когда он смотрел в треснутое зеркало в своей комнате, в длинные стёкла витрин магазинов или даже в случайные грязные лужи на дороге — везде он видел её, и везде она была, словно насмешка, словно какое-то клеймо, условный знак, чтобы сразу было понятно, кто он такой. А тогда он был простым деревенским парнишкой, которого дразнили за необычные увлечения и не менее необычные волосы. Он смотрит в водную гладь, что извивается лёгкими волнами от покачивающихся на ней локонов и вновь видит её, так же ясно, как хвост кометы в черном бархатном небе.       И почему-то сейчас всё его воображение разом куда-то пропало, и он с лёгким страхом ловит себя на том, что даже он сам не может представить себя без неё.       Один раз.       Один раз, поддавшись какому-то откровенно дурацкому юношескому порыву, он залил её чернилами, специально и густо. Впрочем, лоб, щеки и руки он залил тоже, тоже густо, но уже не специально. Тогда это казалось чем-то совсем незначительным, как смена рубашки или обуви, или взять сегодня не голубые этикетки для пробирок, а красные. Но лишь казалось. И всю неделю, что он выдержал с этим решением, со всех витрин, со всех зеркал, со всех луж на него смотрел совсем другой, чужой человек с абсолютно черными, как лес ночью, волосами. Весь его образ словно рассыпался в пыль, стал неправильным и почти пугающе чужим.       И Вариан решил, что он может и потерпеть её в своей жизни.       И сейчас он принял то же решение.       — Не, оставь. — Говорит он, прижимая колени к груди и обхватывая их руками, стараясь звучать как можно более беспечно и беззаботно. Выходит не очень. Кассандра выдыхает ему куда-то в макушку, пуская по спине град мурашек, и уже короткая чёлка вновь спадает на его лоб. Вся, кроме пряди.       — Уверен? По ней легко тебя отследить. — Она чуть поднимает одну бровь и внутри радуется, что парень её сейчас не видит. И, может быть, немного — его решению. Совсем немного.       — Да-да, если надо будет — залью чернилами. Я уже так делал, помогает. — Шустро отмахивается он, слегка улыбаясь ей и довольно проводя рукой по неожиданно мягким и относительно расчесанным волосам, заодно и спасая свою прядку из когтей Кассандры. Его улыбка неожиданно мягкая, но уставшая, учитывая обстоятельства, в глазах играет вечно неподвижными искрами луна, соединяет призрачными нитями веснушки в созвездия, и короткие теперь уже волосы лишь дополняют картину, оттеняя бархатной чернотой почти серебро его глаз. Он забавно щурится, смотрит в своё отражение в воде, пытается уложить челку поаккуратнее, но она всё не даётся и забавно торчит. Кассандра замирает, приподнимая шипы, смотря на него неприлично долго и также неприлично вдумчиво.       Он был похож на того самого милого паренька, с которым она играла в детстве. С которым выросла. От которого уехала и забыла, но каждый раз прислушивалась, стоило кухарке вновь заговорить о свежих слухах о волшебнике из Старой Короны. И с которым вновь встретилась.       Он был наконец-то похож на себя самого.       И это возвращало не только приятные воспоминания.       Она отворачивается, как только Вариан слегка тушуется, втягивает голову в плечи, и луна сверкает на кончиках шипов белыми пятнами, ослепляя паренька. И пока он потирает глаза, она грузно, неохотно поднимается на ноги, что едва держат её вес. Голова отдает секундной глухой болью, но Кассандра упорно её игнорирует. Как и многие другие вещи.       — Тебе стоит помыться. — Говорит она тихо, поворачиваясь к нему спиной и вновь опускаясь на землю. Вариан что-то там недовольно и слегка обиженно фырчит на фоне, и Кассандра смотрит на бесконечные звёзды на небе, что неровно поблёскивают. — Да не буду я смотреть. Нам ещё далеко до Шпиля. А на пути лежит Лес, Откуда Не Возвращаются.       Тихо шуршит ткань, и парнишка ещё что-то шепчет, едва-едва заметно.       — Подожди, тот самый лес? — Как можно более тихий шорох ткани неожиданно останавливается, и Кассандре хочется обернуться хотя бы для устрашения, чтобы он шевелился побыстрее.       — Именно. Тот самый. — Она вновь слышит шорох за своей спиной и слегка нетерпеливо похлопывает хвостом по земле. — А ты его откуда знаешь?       — Я читал о нём, когда-то. Одна из главных загадок за пределами Короны и бич торговцев. Смертность достигает приблизительно семьдесят процентов. И это только известные случаи.       Его голос звучит неожиданно весело для таких слов, и Кассандра ловит себя на противной и склизкой мысли, что, скорее всего не сам лес ответственен за этот процент смертности. Или хотя бы не полностью. Она слышит глухие всплески и слегка успокаивается, опуская шипы.       — Лес — это не самое страшное. У каждого из Братства был свой домен, территория, которую они охраняли, на пути к Королевству. У Гектора было дерево, у твоего… — Мысли четкие, слова ясные, но Кассандра почему-то не может сказать это вслух. Даже ему. — У Квирина была Старая Корона. Лес лежит прямо на пути, и Адира…       Тихие всплески внезапно замирают.       — Адира знает его, и у неё есть даже карта к нему. Вероятнее всего, это был её домен. И это делает лес удобным…       —…местом для ловушки, я понял. Её поле боя. — Слышится из-за спины, как и короткий кашель сразу после этих слов. Она кивает, пусть Вариан и не может этого видеть. — Как насчёт обойти?       — Долго. Мы потеряем много времени и, что важнее, сил и ресурсов. А Адиру это не остановит. — Глухие удары хвоста о траву звучат почти как похоронный марш.       — Ты правда думаешь, что она враг? — Его голос дрожит то ли от холода, то ли от волнения. Хвост замирает, и Кассандра едва сдерживается от того, чтобы не обернуться. Шипы вздрагивают, и Вариану почти кажется, что они светятся этим странным бирюзовым оттенком. И её голос неожиданно звучит грубо, как удар ржавого меча о дерево. Или кость.       — Да.       Исчерпывающе. У Вариана уже были слова насчёт дамы, что может быть она не так плоха, просто эксцентрична, но ответ Кассандры прозвучал как точка, как проведенная линия. Как приказ. Разговор был окончен, хотя вопросы всё ещё роились в его голове. В другой раз, видимо. Хорошего понемногу. Как и разговоров с Кассандрой.       Тихо шелестит трава от тяжести капель, что градом падают на неё, где-то за спиной, и Кассандра тяжело вздыхает, позволяя себе аккуратно прилечь на землю, пока парнишка копается в одежде за её спиной. Глаза сами собой прикрываются, кажется, что даже звёзды светят слишком ярко в эту ночь и…       От прикосновения её бьёт, словно током, и она резко, до боли в шее, приподнимает голову. Вариан с ней, в чуть мокрой одежде, смотрит на неё чуть взволнованно, и она изо всех сил пытается подавить зевоту. На это времени нет. Да и сон ей не нужен. Кассандра уходит от прикосновения, перебирая всеми пятью ногами, и коротко кивает в сторону пути.       — Идём? — Словно посмеиваясь, говорит ей паренёк, улыбаясь слегка фальшиво, пытаясь скрыть под ней всё беспокойство и волнение. Путь долгий, путь тяжёлый, но выбора у них нет.       Она кивает и отвечает ему такой же улыбкой.       — Идём.

***

      — Зачем ты помогла им тогда?       Его взгляд сверлит её спину, залезает под кожу змеями и затихает только где-то в груди, крепко-накрепко обвив сердце. Она слышит его шаги совсем близко, именно его: тяжёлые, слегка неровные от хромоты. Он ещё не совсем восстановился. Адира пытается дышать, силой раздвигая словно каменные ребра. И пытается говорить, не задыхаясь словами.       — Нам действительно нужно поднять всю округу на уши, чтобы в этой толкучке они сумели скрыться? — Не оборачиваясь, она плюет в него эти слова как дротики, и в её голосе звучит словно омерзение. — Не важно, какой ты следопыт — после табуна из соседних деревень даже ты следов не найдёшь.       Адира надеется, что она ещё не забыла, как врать, и придаёт своему виду немного больше уверенности, набирая пустого воздуха в грудь. Он обходит её вокруг, мягко и плавно переступая, словно подкрадываясь. Сбоку под руку лезет его ручная зверюшка, заглядывает светящимися, словно угольки догорающего костра у них за спиной, глазами в её, но гладить себя не позволяет.       Ну и где вторая?       — Адира… — Его голос звучит почти сочувствующе, и женщине тошно от этого почти до кома в горле. Он звучит как няня, которая уговаривает ребёнка не есть много конфет, вместо того чтобы их просто напросто отобрать. Адира не отдаст их просто так, конечно, но это было хотя бы достойно его. Теперь он был просто жалок.       — Тебя казнят за измену, ты же понимаешь это?       Адира закатывает глаза, пока он не видит. Он не дурак, но почему-то отчаянно строит из себя его. Когда-то он сам пригрозил её прикончить, если она вернётся с цветком. С Рапунцель. А сейчас его почему-то волнует её благополучие. Конечно, он бы не смог её убить, даже если бы она предала Братство, она же всё ещё жива, но Эдмунд мог. Ещё как мог. И имел полное право.       Даже присутствие Юджина не смягчило гнева его. Он кричал. Кричал своим давно севшим голосом, хрипел, замолкал, и кричал ещё, и эхо от его могучего голоса заставляло каменные стены трещать капелью. Если бы не Гектор, он бы казнил её прямо там, лёгким движением вскрыв череп топором. Да и, на самом деле, стоило бы, за то, что она сделала.       Она привела безумную и глупую девочку к вещи, которую поколениями защищали от таких же глупых, безумных девочек.       Кто же знал, что Гектор был прав.       — Твой единственный шанс — покаяться и искупить свою вину. Вернуть Опал. — Он словно выдыхается, его голос странно сиплый. Адира не отвечает, сидит на краю обрыва, вслушиваясь в пустой ветер, смотря на пустые кроны деревьев. На Гектора, няньку, которую отправили с ней, привязав как шар к лодыжке, чтобы не сбежала, смотреть не хотелось. Гектор был хорошим воином, но верности было в нем столько, что лилось через самый край. Все законы, всё заповеди были золотыми нитями вышиты на его разуме, и он никогда не думал ослушаться. Все слова он говорил во имя Эдмунда и как шавка танцевал перед ним на задних лапах.       Верность — это одно.       Повиновение — другое.       И Адира не знала, что хуже.       — Нас осталось всего лишь двое. — Говорит он уже мрачнее и ниже, щелчком подзывая одну из своих зверюшек. Она спокойно идёт на зов, забавно перебирая лапками. Видимо понял, что до неё не достучаться. Не сегодня, по крайней мере. — Я не могу позволить тебе совершить ещё одну ошибку.       Адира резко выдыхает. Он не хочет идти против Эдмунда. Он хочет поменять её. Потому что это проще. Потому что так написано в кодексе. И его золотые нити начинают слишком сильно сжимать истекающий разум. В глазах всё плывёт от усталости.       — Квирин покинул Братство уже давно. Просто не стал говорить об этом. — Она слышит, как он с тихим мычанием от невидимых ран садится. Тебе бы ещё полечиться, Гектор. Но король сказал иначе. И он повиновался. — Этот мальчишка может быть кем угодно ему — но он не должен стать помехой на пути.       Животное лезет к ней на колени, что-то бурча и прижимаясь, и Адира едва удерживается, чтобы его не скинуть с обрыва. Шерсть пахнет грязью, влагой и немного противным спиртом. Хочется ему ответить, но он не поймет. Он никогда не понимал. Обрывать жизни ему до ужаса легко, ведь каждое тело — знак того, что он ещё выполняет свой священный долг.       Что он ещё жив.       — Они подходят к лесу. Это твой шанс сделать всё, как ты хотела. — Он фыркает коротко от отвращения, а Адира всё не может сфокусироваться на окружении. Никого нет. Только озеро сверкает вдалеке, как серебряная тень луны. — Но если я увижу, что ты не справляешься — я сам закончу начатое.       У Гектора есть долг и ничего более. Когда-то давно, когда она ещё была девочкой и только-только вступила в Братство, ещё не осознавая, чем она пожертвовала тогда, Адира могла бы восхититься этим. А потом поняла.       У него есть долг.       И ничего более в этой жизни.       — Я поняла. Тебе не нужно так переживать. — Говорит она почти играючи, чтобы его задеть, и Гектор укладывается спать в бесконечные шкуры, тихо поскуливая от неудобной позы и всё ещё противных магических ран. Она смотрит на луну, что расплывается в её уставших глазах, окрашивая небо в голубой, и пытается думать о чём угодно, но только не о миссии, не о Гекторе и Эдмунде и не о долге, что давит ей на артерии, перекрывая кровь и мешая соображать.       Всё было бы проще, если бы здесь был Квирин.       Ничего бы этого не случилось, если бы здесь был Квирин.       Но Квирина здесь нет.       И уже не будет.