Выбери себе жизнь

Бев приснилась Пустошь. Как и много лет назад, она обнаружила себя стоящей посреди леса. Но на этот раз вместо удушающей жары ее встретила предрассветная прохлада, а утопающие в густом тумане джунгли сменил хвойный лес. Беверли стояла меж высоких деревьев, которые лишь на первый взгляд показались ей соснами. Стволы цвета ржавчины, синеватая хвоя — таких деревьев Бев никогда не видела. Подлеска почти не было, землю покрывал ковер из опавших игл и веток. Наклонившись, Бев подняла «сосновую» иголку. Та была невероятно длинной — в две взрослых ладони, хотя не толще обычной иголки. Сухая и невесомая, она рассыпалась в ее руках. Кто-то окликнул Беверли, негромко позвав ее по имени. Обернувшись, она увидела Боба. Он спускался по склону, лавируя меж стволов. Он был одет в шорты, футболку и куртку — выгоревшую и очень потертую, но Бев все равно узнала свое творение, точнее, эскиз. Эта спортивная куртка пока существовала лишь на бумаге — непонятно, когда Роберт успел приобрести ее, да еще и порядочно износить. На ногах у него были надеты кроссовки (тоже видавшие виды), а под мышкой он держал остроносую короткую доску для серфинга, обернутую полотенцем. За спиной был рюкзак. Парень подошел почти вплотную, когда из-за деревьев вдруг выбежал черный волк. Это был Питер, такой же темный и лоснящийся, как в то полнолуние в Дерри, когда рухнула Водонапорная башня. Оборотень отчего-то ощетинился на Бев, молча оскалил зубы. — Все в порядке, Зои, — тихо произнес Боб, и Бев замерла, пораженная. Девочка! Питер был совсем не Питер. Это была волчица — правда, очень похожая на него (точнее, на него, каким он был в молодости, много лет назад — с тех пор Беверли с ним не виделась). С трудом отведя взгляд от едва успокоившегося оборотня, Бев вопросительно взглянула на Роберта, и тут ее ожидало новое потрясение. Глаза, глядевшие так ласково и знакомо, были не зеленые, а разные — голубой и карий. — Ма… Малыш? — прошептала Бев. — Сынок, это ты?.. Парень кивнул вместо ответа. — Пойдем. Надо успеть на пляж пока не взошло солнце. Он взял Беверли за руку и потянул за собой. Бев подчинилась, все еще в ступоре. Поначалу идти было легко: поросший лесом склон был довольно пологим, хотя со временем кое-где стали попадаться камни и колючий кустарник. Малыш каждый раз ловко перепрыгивал или обходил препятствия, помогал Бев. Черная волчица бежала впереди. Вскоре кустарник полностью вытеснил «сосны». Последние триста футов они брели по узкой тропинке, прорубленной сквозь заросли. Бев тащилась последней, глядя в широкую спину сына. Ветер принес запах моря раньше, чем она его увидела. Шум волн, набегающих на берег, слышался все отчетливее, поэтому Беверли уже заранее знала, что увидит. Но все равно, когда заросли внезапно кончились, а ноги ступили на мягкий золотисто-черный песок, женщина издала возглас изумления. Это был самый красивый пляж из всех, что ей доводилось видеть — а путешествовала она немало. Широкий и ровный, он простирался в обе стороны примерно на милю. Пляж обрамляли холмы, сплошь покрытые густым сине-зеленым лесом. Тут и там на песке встречались крупные валуны и россыпи фиолетовых раковин. Поначалу это место показалось ей похожим на Австралию или Новую Зеландию, затем Беверли вспомнила о вулканических пляжах Канарских островов и бурном прибое возле берегов Португалии. Море впереди сердито шумело, достаточно крупные волны одна за другой накатывались на берег. Бев с неодобрением взглянула на доску, зажатую под мышкой сына, и поймала себя на мысли о том, что хочет запретить Малышу соваться в воду. — Все в порядке, — заверил ее юноша. — Я уже не раз это делал. Здесь нет хищников и очень ровное дно. Черная волчица, похоже, разделяла любовь Бобби-младшего к океану: она уверенно потрусила к кромке воды, где принялась бегать по мелководью и плескаться в прибое. — Где мы? — спросила Бев. — Что это за место? — Пустошь, — ответил Малыш. — Это не Пустошь! В Дерри нет моря. — Это Пустошь. Он поднял палец к небу, и Бев задрала голову, невольно проследив взглядом движение его руки. Там, где розовато-золотистая утренняя заря переходила в прохладную синеву, в небе бледнела растущая Луна… Совсем недалеко от нее, чуть сверху, виднелся белый кружок поменьше. — Пустошь, — повторил Бобби-младший. — Так мы называем Планету.

***

Беверли открыла глаза. Первое, что она увидела — лицо спящего Боба. Как всегда, милое, но слегка опухшее и помятое после вчерашней пост-показной вечеринки. Коротко остриженные волосы торчали непослушными вихрами. Бев протянула руку и погладила его по щеке, совсем как вчера при встрече. Не открывая глаз, Роберт подался навстречу ласке. — Доброе утро, гость из иного мира! — прошептала женщина. — Привет, партнерша! — ответил Боб хриплым спросонья голосом. Они отправились в кровать далеко за полночь и сразу же заснули. Забавно, Бев была уверена в том, что они сразу же займутся сексом, как только им повезет остаться наедине, но к заветному часу оба были совершенно без сил. Теперь настало утро, и солнце пробивалось сквозь щель между неплотно задвинутыми полосатыми шторами. Беверли знала, что они скрывают потрясающий вид на Верхнюю Нью-Йоркскую бухту и Остров Свободы (тот самый, где возвышалась одноименная статуя), которым они успели полюбоваться перед сном. Свит отеля «Ритц-Карлтон»: огромная мягкая кровать, плоский телевизор напротив, серые кресла с желтыми подушечками и подзорная труба возле панорамного окна. Совсем не то, что старая квартира в доме на Нижней Главной улице, забитая дешевой мебелью с барахолки — но в той квартире Роберт просыпался в постели вместе с шестнадцатилетней девушкой, а не с женщиной, которой вот-вот стукнет сорок два. «Жаль, что мы не сфотографировались тем летом, — подумала Беверли. — Мы были такой красивой парой!» — Почему «были»? Мы и сейчас есть, — ответил Боб. Приподнявшись на локте, он склонился над ней и поцеловал. Это оказалось весомым аргументом, лучше, чем любые слова. Беверли прильнула к нему, обняла за плечи, хотя возражения все еще вертелись в ее голове, словно рой назойливых мошек, все эти вопросы — как долго, и неужели ты все еще меня хочешь, и что теперь с нами будет… «Не стоит об этом беспокоится» — вот что ей ответили губы Роберта, и его руки, и прикосновение голой кожи к голой коже. Она знала, что Боб вернется. В глубине души знала, с тех самых пор, как увидела сон про дом на Нейболт-стрит, с тех пор, как ребенок в ее утробе стал требовать сырого мяса. Все не могло закончиться, верно?.. Он сам ей твердил об этом, он прямо так и сказал: «В Дерри никто никогда не умирает на самом деле». А она не обратила внимания. И все же, она подозревала — надеялась — что он вернется. Долгие месяцы она подсознательно готовилась к этому. Надеялась и не смела надеяться, боясь спугнуть удачу. Каждый день, отправляясь из дома, надевала свое любимое украшение — зуб глэмора на золотой цепочке. Кулон был на ней и во время показа, спрятанный под рубашкой. Счастливый талисман, он принес ей удачу… вернее, это Боб принес ей удачу. Он был ее музой, ее вдохновением — даже в те годы, когда она была одинока или жила с никудышными мужчинами вроде Тома Рогана. Она мечтала не о них, не для них рисовала эскизы и шила. Все ее коллекции одежды, вся история ее брэнда — неосознанное стремление нарядить Пеннивайза (обе его ипостаси — мужскую и женскую) в обычную одежду, снова сотворить то волшебство, превратившее его в человека. У нее получилось. Показ прошел отлично, Боб смотрелся на подиуме в своей стихии, и тем же вечером на Беверли посыпались поздравления и хвалебные отзывы критиков. Она в очередной раз сдала этот тяжелейший экзамен и теперь могла наслаждаться успехом. Пожалуй, ее триумф как дизайнера никогда еще не был столь оглушительным — и еще никогда она не была к нему так равнодушна. Бев жаждала поскорее покинуть сияющий, глянцевый мир моды, чтобы быть вместе с Робертом. И вот, теперь пришла очередь Боба применить к ней свое магию — заставить ее вернуться на четверть века назад, почувствовать себя молодой. Он ласкал ее медленно, он был нежен и нетороплив. Снова и снова он целовал ее лицо, мочки ушей, проводил языком вдоль ее шеи, прикасался к ее соскам и животу. В какой-то Бев задалась вопросом, почему они оба уже голые, когда они успели избавиться от одежды. Она никогда не ложилась спать без пижамы, даже на супружеском ложе до и после секса на ней всегда были майка и штаны (иногда — ночные сорочки по настоянию Тома, но тогда ее сон был беспокойным). Даже в объятиях Бена Беверли не могла заснуть обнаженной — ей нужна была ткань, покрывающая ее тело, как барьер между ней и миром, как иллюзия контроля, как отрицание собственной беззащитности. Она словно предвидела, что однажды ей придется бежать посреди ночи, не успев переодеться, как в конце концов и случилось с Томом, в ночь, когда завершился их брак. Бев никогда до конца не доверяла мужчинам. Но, похоже, вчера она упала в кровать в чем мать родила — и сразу же заснула как убитая. Под боком у Оно. Удивительно, но только с ним она чувствовала себя в безопасности. — Роберт! Как я по тебе скучала! Простишь ли ты меня… — Ты тоже меня прости. За все, — ответил он, не прекращая ласк. Бев поняла, что он не желает сейчас говорить об этом — да и, пожалуй, ни о чем другом. Время для разговора еще настанет, потом. В данный момент они оба жаждали заняться делом, одинаково приятным и важным. Очень скоро он оказался в ней и нежно шептал ей на ухо, как любит ее, и целовал после каждой произнесенной фразы, после каждого слова. Одной рукой он обхватил ее талию, стремясь, чтобы их проникновение друг в друга было как можно более полным, чтобы оно стало совершенным. Покачиваясь под его тяжестью, Бев чувствовала, как становится все более невесомой, что ее разум сворачивается в клубок и уносится куда-то вверх, прочь из ее черепной коробки, устремляется в невообразимую даль, не только за пределы ее тела, но за пределы Земли и видимой части Космоса. В странные, никому не ведомые места, где обитали призраки древних существ, которых можно было назвать Первенцами Творения. Она уткнулась лицом в его шею и почувствовала мускусный запах дикого зверя. Боб скользил по ее телу словно гепард, легкий и гибкий — глаза этого гепарда горели золотым огнем, а красноватые полосы, спускаясь по щекам, соединяли внутренние уголки глаз с углами губ, становясь продолжением улыбки. Но гепард исчез, превратившись в черного дракона, а дракон, в свою очередь, стал птицей с радужным оперением, а та превратилась в акулу… Множество обличий Оно сменяло друг друга перед ее взглядом. Когда Роберт, наконец, превратился в паука, к тому времени Беверли тоже стала паучихой, и, вспомнив о своей роли, перекатилась наверх, подмяла его под себя… Открыв глаза, она поняла, что сидит верхом у него на бедрах, и что он все еще двигается — в ней и под ней. Бев засмеялась от облегчения, осознав, что они все еще люди — или, по крайней мере, выглядят как они. Успокоившись, она наклонилась, чтобы поцеловать Боба, снова сомкнула веки, и ее дух устремился навстречу быстрому оранжевому пламени. Оргазмы приходили один за другим, и позже она попыталась вспомнить, когда в последний раз испытывала подобное. Ответ был: Дерри. Тот день, когда она думала, что уже все, что они с Бобом делают это в последний раз. Дальше их ждало расставание и смерть… но оказалось, что тем утром восторжествовала жизнь — ведь именно тогда они зачали Бобби-младшего. Наконец насытившись, они лежали рядом, завершенные, наполненные любовью друг к другу. Сил заниматься сексом уже не осталось, но их ноги переплелись, а руки постоянно касались кожи, стремясь ощутить ее гладкость и тепло. Беверли постепенно спускалась с неведомых высот, возвращаясь в свое тело. И, пока это продолжалась, она чувствовала, как тяжесть становится все сильнее — не физическая, а иной природы. Словно капелька горечи добавилась к ощущению абсолютного счастья. Она подумала: «Роберт, Роберт, ты так молод и красив! Что мне с тобой делать?» И тогда, услышав ее мысли, он приподнялся, посмотрел ей в глаза и сказал: — Позавтракать. А затем мы выпишемся из отеля и поедем домой, к Роуз и нашему сыну.

***

Джоуи ненавидел этот запах. Кислый старческий запах, запах лекарств и мочи. Именно так пахло в комнате Норберта Кина, отца Греты. Норберт прожил целую вечность — ему давно перевалило за восемьдесят, и до недавнего времени он держался молодцом: по-прежнему заведовал «Аптечным магазином на Центральной» и каждый день отшагивал по три мили. Но рано или поздно всему приходит конец, и для Кина он пришел летом 2016-го. По словам Греты, ее отец сильно сдал после вынужденного переселения. Силы оставили Норберта, как только он осознал, что его аптека никогда больше не откроется. До этого практически ничем не болевший Кин за год перенес микроинсульт, обострение язвы желудка и воспаление легких. Худо-бедно справившись со всеми недугами, старик впал в глубокую депрессию. Последние несколько месяцев он не выходил из дома. По словам Греты, за прошедшую неделю ее отец не покидал даже своей комнаты, хотя физически был способен передвигаться. Грета всплакнула, когда рассказала ему об этом. Джоуи и сам видел, что Норберт и выглядит, и чувствует себя неважно. Все шло к тому, что он скоро зачахнет. Джоуи это абсолютно не волновало, но лишь до того момента, когда он узнал, что Норберт Кин может кое-что знать о Беверли. Перед Джоуи Роганом появилась новая задача: выведать эту информацию у старика, пока тот не откинул копыта. Это оказалось не так просто, как с Гретой, но все же выполнимо. Джоуи радовался, что не поспешил ее бросить — в таком случае дорога к ее отцу оказалась бы закрыта. Он по-прежнему часто наведывался в Касл-Рок, по-прежнему спал с Гретой… Ему хотелось верить, что он делает это вынужденно, но за прошедшие месяцы он признал, что в отношениях с ней есть некая приятность. Неожиданно для себя, он быстро привык к ее внешности, ее телу. Да, Грета была не столь молода и красива, как его любовницы из экзотических стран, но зато она была куда более умелой и покладистой, чем все эти смуглые девчонки, особенно в постели. Она потрясающе умела сосать — и, самое главное, никогда не отказывалась это делать. Она не задирала нос, не требовала подарков и красивых ухаживаний, долгих нудных разговоров и объятий после секса, а также каких-нибудь нелепых вывертов в постели, не пыталась заставить Джоуи надеть ей на палец обручальное кольцо. Стоило признать, Грета могла быть для него идеальной женщиной… но возраст, грубость и неотесанность было никуда не деть. Ибо Грета была и осталась провинциалкой, той самой девочкой, из которой не выведешь деревню — впрочем, она из деревни и не уезжала. Джоуи мог без стеснения приобнять ее на виду у всех и даже шлепнуть по заду, накачавшись пивом в баре «Пьяный тигр», но взять Грету в Нью-Йорк и потащить на светскую тусовку казалось ему верхом безумия. Это была одна из причин, почему он никогда не приглашал ее в гости, всегда ездил к ней сам. Но Грета и не напрашивалась. Она по-прежнему понятия не имела, что Джоуи связан с Беверли, что живет в ее доме на Манхэттене, и он не собирался ничего говорить. Грета продолжала думать, что встречается с журналистом и собирателем фольклора. Видимо, ей просто льстило иметь молодого любовника, и она была готова во всем ему угождать. Чего не скажешь об остальных Кинах. Сын Греты, восемнадцатилетний Эндрю, учившийся в выпускном классе старшей школы, невзлюбил Джоуи просто потому, что тот был хахалем его мамы. Судя по всему, Эндрю опасался, что Джоуи метит на место отчима (и совершенно напрасно). А вот старик… старик оказался не так-то прост. Джоуи пришлось сказать, что он хочет написать историю Дерри, города-призрака. Это вранье привело в восторг Грету, и она разрешила говорить с отцом — столько раз, сколько понадобится, но не слишком его утомляя. Грета надеялась, что внимание «журналиста» польстит старику, и беседы хоть немного развлекут его и взбодрят — что ж, так и случилось. Поначалу. На Джоуи полился поток информации, не сразу, конечно, но когда полился, то полился с напором тропического дождя. С чего начать изучение истории этих мест (Дерри со всеми прилегающими к нему территориями), какие книги прочитать, с кем еще можно поговорить и так далее. Джоуи пришлось делать вид, что он внимательно слушает и прилежно записывает. Имена, адреса, даты важных событий. Кин все говорил и говорил. Щеки старика раскраснелись, иногда он начинал хрипеть и кашлять — тогда он прикладывался к стакану с водой, в который Джоуи время от времени подливал из графина. Но Кина хватило надолго, и, несмотря на то что после беседы он выглядел крайне утомленным, он был готов продолжать в следующий раз. — Закончив Баддингера, прочитай Айвза. Составь список всех, с кем он говорил. Сэнди Айвз до сих пор в университете Мэна, хотя ему, должно быть, почти столько же лет, как и мне. Фольклорист. После того, как прочитаешь его книги, съезди к нему, угости обедом. Я бы пригласил его в «Ориноку», потому что в «Ориноке» обед, похоже, никогда не заканчивается. Выкачай из него все, что только можно. Заполни блокнот именами и адресами. Поговори со старожилами, с которыми говорил он… теми, что остались; мы еще не все вымерли — кхе-хе-хе! — заполучи у них другие имена. И в итоге, если ты, как я и думаю, парень толковый, у тебя будет вся необходимая исходная информация. Если поговоришь со многими, то узнаешь пару историй, которых не найти ни в каких книгах. И возможно, эти истории не дадут тебе спокойно спать. — Дерри… — Что Дерри? — С Дерри было не все хорошо, так? — Не все хорошо? — хрипло каркнул старик. — А что такое хорошо? Что означает это слово? Красивые фотографии разноцветных домиков и реки Кендускиг на закате — это хорошо? Если так, то с Дерри было все хорошо, потому что по всем параметрам это очень красивые фотографии. Чертов комитет высохших старых дев, который спасал особняк губернатора или устанавливал памятную табличку перед Водонапорной башней — это хорошо? Если да, тогда и с Дерри все было просто в шоколаде!.. Уродливая пластиковая статуя Пола Баньяна перед зданием Городского центра? Пожалуй, это единственное, что заслуженно провалилось под землю!.. Вопрос в том, что означает для тебя «хорошо»? Или, ближе к делу, то, что «хорошо» не означает? Джоуи мог только покачать головой. Он чувствовал, что время задать действительно важный вопрос придет еще не скоро. — Ты про неприятные истории, которые, возможно, услышишь или уже знаешь? Они есть всегда. История города — это разваливающийся старый особняк, в котором полным-полно комнат, чуланов, спускных желобов для грязного белья, чердачных помещений и всяких других укромных местечек… не говоря уже об одном, а то и двух потайных ходах. Если ты займешься исследованием особняка Дерри, то все это найдешь. Да. Потом ты, возможно, пожалеешь, но ты их найдешь, а найденное заново уже не спрячешь, так? Некоторые комнаты заперты, но ключи есть… ключи есть всегда. Его глаза блеснули стариковской проницательностью. — В какой-то момент ты, возможно, подумаешь, что набрел на самый ужасный из секретов Дерри… но всегда будет еще один. И еще. И еще… — Что случилось с Водонапорной башней в девяносто втором году? — спросил Джоуи, уже порядком уставший от нагнетания страстей. Это была просто неуклюжая попытка взять беседу под контроль — нужно же было с чего-то начать. К собственному удивлению, выстрелив пальцем в небо, он попал в яблочко. Кое в чем Норберт был прав — все секреты Дерри, все потайные ходы тесно переплетались друг с другом. Старик встрепенулся. — Почему тебя это интересует? — Потому же, что и все остальное, — пожал плечами Джоуи. — Просто я не нашел об этом информации в интернете. — В интернете! — выплюнул Кин с презрением. — Да что ты за журналист?.. Впрочем, вы все сейчас такие, молодежь. Взять хотя бы моего внука Эндрю: даже и не вспомнить, когда он последний раз держал в руках бумажную книгу или газету… — Башня, — напомнил Джоуи. — Ах да, башня. Она рухнула, вот и все. Вода вылилась из нее и чуть не затопила весь город, — старик поежился и сцепил дрожащие пальцы. — Вы видели это? — Я видел то, что к этому привело. И то, что было после. Начало конца. Он молчал, а Джоуи терпеливо ждал. — Тогда не только башня рухнула, — вдруг зашептал Кин. — Тогда много что пошло вразнос. Взять хотя бы бар «Источник Уоллиса» в первый день фестиваля… Я там был и все видел. Гляди! Он повернулся к Джоуи правым боком и запустил пятерню в волосы, откинув назад жидкие седые пряди. На виске красовалось несколько старых шрамов, белые, неровные рубцы, отдаленно похожие на следы когтей какого-то зверя. — Бутылочное стекло, — пояснил Кин. — Осколки летели, словно пули. — Там что, была перестрелка? Старик невесело усмехнулся. — Перестрелка в Дерри была, в 1935-м. В год моего рождения. Отец зачал меня вечером после расправы над бандой Брэдли — мама любила это повторять, уж не знаю, зачем. А в 92-м стрельбы не было, хотя юная мисс Марш и успела помахать перед моим лицом заряженным пистолетом. — Беверли Марш? — выпалил Джоуи до того, как успел хорошенько подумать. — Ты ее знаешь? — в свою очередь удивился Кин. — Она… Э-ээ… Модельер, медийная личность, — поспешил пояснить Роган. — Как можно ее не знать? Это ведь она? — Она, она. Маленькая чертовка! — старик смотрел будто сквозь Джоуи. Глаза под толстыми стеклами очков затуманились, смягчились, как случается с глазами мужчины, когда он вспоминает один из лучших моментов своей жизни — первую круговую пробежку, или первую форель, которую он сумел вытащить из реки, или первую женщину, которая легла под него по своей воле. — Правду говорят, что все рыжие бабы — ведьмы. Уж в ней-то точно было что-то колдовское, с самого детства, — Кин улыбался, но в его улыбке не было ничего приятного — от нее веяло похотью и цинизмом. — Иначе как она смогла все это провернуть?.. Заливала мне про Кларка Кента и Лоис Лэйн, а чуть подросла — говорит, Джокер ей по нраву, да поди ж ты!.. «Ну вот, опять его куда-то понесло», — с отвращением подумал Джоуи. — «Как бы заставить его говорить конкретно!» — Что она натворила? — Много чего, — на этом мистер Кин вдруг замолчал, откинувшись на подушки и прикрыв глаза. Джоуи безумно хотелось продолжения, но он так его и не дождался. Кажется, Норберт собрался задремать. Не выдержав, Роган решил «подстегнуть» собеседника. — Например? Губы старика вновь изогнула циничная улыбка. Он открыл глаза — в них был яркий блеск и ни капли дремоты, и по телу Джоуи прошла дрожь. Он понял, что каким-то образом выдал себя, попался в ловушку. — Пожалуй, я должен попросить прощения. Горло что-то уж совсем пересохло, да и желудок болит. Мне пора принять лекарство и прилечь. Грета!.. Мы на сегодня все! Иными словами, поманил пса вкусняшкой, да и не дал ее. Джоуи был в бешенстве. Ему пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не сорваться. Скрипя зубами от злости, он выбежал из комнаты Кина, из дома Греты и ее отца, сел в машину и поехал прочь из Касл-Рока. Но он знал, что вернется. А Норберт знал, что он знает. Он промучил Джоуи почти целый месяц, ссылаясь на усталость и слабое здоровье, прежде чем согласиться на беседу номер два. Зато, когда Кин наконец сподобился поговорить, то уж перешел сразу к делу. — Ты не собираешься писать книгу о Дерри. И ты не журналист, — заявил он, едва Грета успела притворить за собой дверь. — Вы ошибаетесь, — начал было Джоуи. — Нет, не ошибаюсь. Ты навешал Грете лапши на уши, но меня-то за дурака не держи!.. Что тебе нужно?.. Что ты на самом деле хочешь узнать? — Вы расскажете? — помолчав, осторожно спросил Джоуи. — О Дерри?.. Не вижу причин не рассказать. Никто этого не напечатает, а если кто-то и напечатает, так никто не поверит. Хотя, военные с учеными вроде бы поверили, говорят, ищут там чего-то… Но не думаю, что найдут. — Сдался мне ваш Дерри! Меня интересует Беверли Марш! — О, — сказал Кин. Он внимательно посмотрел на Джоуи — еще внимательнее, чем раньше — сквозь стекла очков, затем сделал то же самое, приспустив очки на нос. — Ты что, ее поклонник? — Вот еще, — фыркнул Джоуи. — Хотя поклонников у нее всегда было хоть отбавляй, верно?.. Похоже, вы и сам были в их числе! К его удивлению, Норберт лишь спокойно кивнул. — Грешен, каюсь. Но между нами ничего не было — не могло быть, она тогда была совсем девчонкой. Просто смотреть на юную прелестницу, разговаривать с ней — разве ж это преступление?.. Ну, а тебе что от нее нужно? Джоуи замешкался, и это не укрылось от Кина. — Я все расскажу, — повторил старик. — Все, как было, всю правду. Но сначала ты скажи мне правду о себе. Я должен знать, кому рассказываю — кому и зачем. Давай, парень, не стесняйся!.. Или хочешь подождать до следующего раза?.. До следующего раза ты можешь не дожить, старый пердун! — Ладно, — нехотя согласился Джоуи. — Чего уж тут. Я ее деверь. Брат мужа — Тома Рогана. Того, что пропал. И он принялся рассказывать. Это оказалось неожиданно легко: видимо, в глубине души он испытывал потребность выговориться. Он уже давно никому не рассказывал о брате — с тех самых пор, как беседовал с Бев, да и тот разговор явно не был по душам. Умолчал Джоуи лишь об одном — разумеется, о деньгах, которые стребовал с Беверли. — Простите, что солгал вам и Грете, — закончил свою речь Джоуи, уже войдя в раж (к тому моменту он и сам видел себя исключительно скорбящим о брате борцом за справедливость). — Я просто хотел попасть в Дерри! След Тома ведет именно туда, а копы бездействуют вот уже почти два года!.. Если бы мне удалось попасть в Дерри… — Мальчик мой, — произнес Кин, чье лицо к концу рассказа стало мрачнее тучи. — Для тебя будет лучше, если ты никогда не попадешь в Дерри! Этот город всегда был гиблым местом. — Но мой брат… — Твой брат, если он все-таки добрался до Дерри, наверняка уже мертв. — Но кто его убил?.. Кто виновный, где тело?.. Кто из них — она сама или ее дружки… — «Неудачники»?.. Эти чертовы дети? Они, конечно, на многое способны. Но, готов поклясться, это дело рук Оно! — Оно? — Сердце города, — прошамкал Кин. — Беверли его украла!..