Где ты, моё солнце?

Put your head on my shoulder Положи голову на мое плечо, Hold me in your arms, baby Обними меня, милая, Squeeze me oh so tight Прижмись ко мне, о, покрепче, Show me that you love me too Не скрывай, что тоже любишь меня Put your lips next to mine, dear Дотронься до моих губ своими, дорогая, Want you kiss me once, baby Поцелуй меня хоть раз, детка, Just a kiss goodnight, maybe Пусть это будет пожеланием доброй ночи, может You and I will fall in love Ты и я так и полюбим друг друга ©Paul Anka — Put your head on my shoulder

      В очередной раз Хоси убедилась, что совсем отвыкла спать одна. Слишком тихо, слишком одиноко, слишком кого-то недостает. Когда привыкаешь слышать рядом чужое дыхание и чувствовать тепло чужого тела, то без этого, как без недостающего пазла.       Как ценны те недели, когда супруг оставался дома для отдыха. Тогда Ренгоку чувствовала себя полноценной. Кеджуро сам по себе домашний человек и поэтому старался бывать в их доме как можно чаще, чтобы чувствовать тот самый теплый уют и заворачиваться в объятия жены, подарившей ему ещё одну цель в жизни — раз за разом возвращаться к образовавшейся семье живым. Сначала к беременной Хоси, а затем к ней и их родившемуся сыну.             — Не хотелось бы, чтобы наш сын стал безотцовщиной, — шепотом и без улыбки произнес Ренгоку, склоняясь над сладко спящим Юмеджуро. Мальчик поморщил нос, точно через сон почувствовав печаль, сквозившую в голосе отца. Но спустя мгновение лицо его разгладилось.             Хоси ничего не ответила, лишь отвела грустный взгляд в сторону и перекинула темные волосы на плечо. «Безотцовщина», — мысленно повторила она и внутренне содрогнулась.             — В последние месяцы я начал задумываться о том, что меня может не стать, — по шелесту одежды бывшая Масуда поняла, что он присел к ней со спины. Девушка побледнела от его слов, а от ощущения горячего дыхания на шее по спине пробежались мурашки. — И я пытался представить, что ты, — последнее он особенно выделил интонацией, — будешь делать после моей смерти.             Хоси с удивленно поднятыми бровями обернулась к супругу. Они встретились взглядами: его необычно-отрешенный и ее испуганно-заинтересованный. Они были настолько близко, что холодный кончик носа мужа уткнулся в горячую щеку жены.             — Что ты хочешь донести до меня? К чему же клонишь? — ее голос стал необыкновенно тихим и бархатным. Уголок губ Кеджуро дернулся; он легким мазком прошелся устами по её скуле, останавливаясь около уха.             — Не хочу, чтобы ты была одна. Не хочу, чтобы наш сын рос без отца, без мужского воспитания. Но и не хочу, чтобы рядом с вами был кто-то другой. Одна мысль об этом будоражит меня.       До возраста шестнадцати лет Масуда придавала огромное значение личному пространству. Не позволяла сократить дистанцию с ней меньше, чем до двух метров.       Это относилось именно к мужской части человечества. К девушкам у нее более лояльные отношения, но брезгливость нередко проглядывала в ее резких движениях.       Задания охотников нередко включали в себя командную работу. Многих демонов нельзя было убить, полагаясь только на себя. И чем чаще такие попадались, тем реже Масуда возмущалась, почему совсем рядом маячат посторонние. Даже приходилось спать бок о бок в засаде, тогда-то вообще было нерационально зацикливаться на своих хотелках.       А когда в её жизни появился Кеджуро, такое понятие, как личное пространство, для Хоси затерялось во вчерашнем дне. Не сразу, конечно, но всего спустя месяц после знакомства она смогла спокойно и молча позволить ему сесть рядом.       Что же касаемо общения — разговор уже завязывался сам собой, хотя по началу девушку одолевало желание сбежать.       Ей часто казалось, что своими довольно странными шутками он прощупывал почву. Дескать, искал подход к ней. Масуда сама не замечала, как начинала живо отвечать. И тогда у них завязывался понятный только им диалог.       Но только ему приходило в голову еще немного сократить дистанцию, как охотница внешне холодела. Тогда она бегло прощалась и исчезала, оставляя за собой шлейф из таинственности и недосказанности.       Масуда никак нельзя назвать прохладной по своей натуре. Она — дремлющий вулкан, который может взорваться от нечаянно брошенного в ее сторону слова, если той оно не понравится.       Эмоциональная, сумбурная, противоречивая. С проницательными глазами цвета пшеницы, недлинной копной темных волос и голосом, способным за одно высказывание поменять с десяток тональностей.       Мир Хоси невозможно познать быстро.       Чужим людям ее взгляды легко покажутся мыльными и неосмысленными, а действия бесчестными. Но стоит лишь проникнуться, как все очаги девичьих чувств станут кристально ясны. Однако, на «проникнуться» она лично дает согласие. Без согласия — дверь, запертая с внутренней стороны.       «Мы сильные, мы справимся», — мысленно шепчет мать ребенку, спавшему у нее под боком.       Дыхание Юмеджуро успокаивает и в то же время напоминает, что бывшую Масуда бросил не весь мир, но она не может отказаться от этой мысли так легко.       У Ренгоку опухшие красные глаза, горьковатый привкус лекарства во рту, зияющая дыра в груди и бессонница. Она переводит мутный взгляд с сына на потолок, и ее левая рука замирает в воздухе над животом.       Дом кажется пустым и неуютным, хотя в нем находилось два человека, — не считая того, кем девушка беременна, — и обставлен он был под четким контролем Хоси, да так, что любой вошедший сюда непременно чувствал себя комфортно. И вся красота этого места вмиг померкла на фоне гореваний хозяйки, ведь она — то, на чем это держится. Каркас, с исчезновением которого всё разрушится.       Каждый раз провожая мужа после отдыха, Ренгоку с дрожью в руках боялась, что, возможно, больше никогда не сумеет так крепко прижаться к его груди, оттянуть пальчиками озорные волосы, вдохнуть солоноватый запах кожи и почувствовать на виске мимолетный поцелуй.       Мимолетный — почти прощальный.       Затем, услышав громогласное «Долг зовет, дорогая!», смотрела ему в спину, пока та не скрывалась за высоким забором. И только тогда сдирала с губ мягкую улыбку и давала волю слезам.       Хоси думала, что с долгими уходами мужа привязанность к нему постепенно уменьшится, и когда настигнет то, что настигло день назад, ей будет легче. Это мысли эгоистки, отрицать тут нечего.       И, да, из месяца в месяц чувства покрывались инеем.       Затухал в прошлом тот огонь, что неожиданно разбушевался между ними после того, как девушка едва не погибла под когтями демона во второй раз, — к слову, в первый раз и произошла встреча, связавшая двух охотников невидимыми нитями.       Но, черт подери, когда Кеджуро возвращался домой, — живой, улыбающийся, такой родной и любимый, — Хоси бежала к нему безумно радостная. ЖивЖивЖив. А наблюдая, как даже во время еды он уделял внимание сыну, то в голове всплывала лишь одна мысль: «А не это ли счастье?». Семейное, простое, нужное.       Такого больше не будет.       Это будет жить только в воспоминаниях, выгрызать душу и доводить до истерики.       Вычеркнут из жизни тот, на кого ночью можно было закинуть ногу, кому вечно нужно подшивать хаори, чья улыбка вызывала целые фейерверки эмоций.       Хоси ужасно плохо, она выжата морально. «Вдова», — всё продолжает кликать ее внутренний голос. «Вдова», — эхом произносит Ренгоку и соглашается.