Где ты, моё солнце?

Рвут на части эти мосты Что построили мы за всю жизнь Нелегко теперь уходить Когда привязан к твоей груди Я помню ее волосы каждый сантиметр Закрытыми глазами скажу, где бы я ни был Что если бы я мог я разорвал бы все кометы Теперь это не важно Ведь тебя и рядом нету ©райс — помню

            Ощущение свободы. Незримые кандалы разбились на миллионы кусочков и легли черепицей под ее ноги. Позади — родной дом; место, где девушка чувствовала себя чужой, где остались монстры, живущие наяву, а не в ночных кошмарах. В ушах гремит быстрое сердцебиение, колени трясутся, а руки тянутся к голове, чтобы в следующий момент болезненно оттянуть волосы.             Она этого желала?       Сминая в руках письмо, Хоси мысленно подсчитывала возможную сумму денег для покупки всего нужного на рынке. И когда листок окончательно потерял свою идеальную ровную форму, девушка с огорчением поняла, что чуть больше трети пойдет на лекарства.       Поджав губы, она заправила темную прядь с розоватым концом за ухо и прикрыла налившиеся свинцом веки. «Жаль, что с тобой такое произошло», — засела в голове последняя строчка письма. Она больше всех остальных раздражала своей… Неправильностью? Ведь от кого-кого, а от такой женщины такие слова Хоси слышит, — или же читает, — впервые в таком-то русле.       Мать — самый близкий человек.       Долгие месяцы беременности вы живете воедино, дышите одним дыханием. Хоси всегда верила в святое значение слов «подарить жизнь» и уважала матерей. И свою родительницу она уважала, но чуть меньше, — а может и не чуть, — чем других.       Масуда Момо не подходила и до сих пор не подходит на роль светлого положительного персонажа: матери, любящей своего ребенка. Сколько помнится, она была глуха к дочери, смотрела сверху вниз, словно Хоси наглая кошка, посмевшая запутаться в ногах.       И только младшей Масуда приходило в голову сделать шаг не по ее плану, как звенела пощечина, катились слезы и запералась наглухо треклятая дверь в тесную комнатушку.       Когда обещанный жених сбежал со своей тайной возлюбленной, мать наговорила ей слишком много ужасного, колющего, режущего, чтобы простить такое даже спустя четыре года. И те слова оставили глубокий шрам на душе. А воспоминания о них преследовали ее до тех пор, пока Масуда не доказала самой себе, что тогда всё сказанное — не про неё.       По крайней мере, точно не про Ренгоку, бывшую охотницу и нынешнюю жену столпа, — кхм, уже как три дня вдову, но давайте хотя бы сейчас не напомним об этом.       Момо не прекрасная мать, но умная женщина. И кого Хоси решила нагрузить своими переживаниями в первую очередь, так это её.       Дрожащей рукой написала средних размеров письмо, рассказывая всё в общих чертах. И в конце оставила несколько вздутых пятен от слёз, — как доказательство своей боли, но, конечно, не намеренно. И Ренгоку не удивилась бы, если б ответа потом не было или пришло что-то из разряда «ты сама это выбрала».             — И ты считаешь, что эта жизнь лучше, чем та, что была тебе предначертана с рождения? — голос Момо звенел в напряженной тишине, но уже не пугал. Светлые глаза женщины смотрели неотрывно, проникали в самую глубь души и пронизывали своим хладнокровием.             Хоси потерялась в возможных ответах, сумбурно бегая глазами по полу и закусывая щеку с внутренней стороны.             — Да, скорее да, чем нет.       Отец Кеджуро при первой их встрече отнесся к ней довольно своеобразно. Хоси всегда думала, что жених ни разу не говорил с Шинджуро об их отношениях, да и вообще утаивал существование самой Масуда. Но тот, как оказалось, относился к такому гораздо более серьезно, чем она. И когда взгляды Ренгоку-сана и Хоси встретились, мужчина с каким-то недовольством выплюнул «Привел-таки» и скрылся за дверным косяком. Он знал.       Тогда смог развеять сгустившуюся атмосферу Ренгоку младший — Сенджуро. Сначала мальчик застенчиво помялся на пороге дома, из-под бровей поглядывая на старшего брата, словно ища в нем спасение, а затем, криво улыбнувшись, решился поприветствовать его невесту. В ответ Хоси с небольшим трудом растянула уголки губ и на распев произнесла, что Кеджуро и Сенджуро — почти как две капли воды, на что первый рассмеялся и положительно закивал.       Понятное дело, с членами семьи Масуда дела обстояли гораздо хуже: на оценку ниже среднего, два из пяти. Глава семейства даже не соизволил явиться на званый ужин, хотя в пригласительном письме было четко сказано, что мероприятие важное. Но Кайоши вновь предпочел остаться призраком давно минувших дней, чье лицо уже давно стерто из воспоминаний Хоси.       Так что Момо пришлось одной оценивать жениха дочери.       Масуда-сан знала о существовании демонов, знала об охотниках, — знала слишком много для той, кто покидал свой дом весьма редко. И когда дочь, — напоминавшая о себе лишь письмами пару раз в месяц, а не личным присутствием, — заявилась и объявила, что с пятнадцати лет являлась охотником, Момо восприняла это в штыки. Много кричала и эмоционально жестикулировала.       На следующей встрече ей стало известно уже об уходе Хоси с поста, но это была лишь одна хорошая новость для неё. Жених, ребенок и всё с добровольного согласия да по любви — то, что больно укололо.       И когда женщина увидела, как Кеджуро смотрел на ее дочь, — с уважением, теплом и нежностью, — и как та отвечала ему, — в ее же взгляде еще была искренняя надежда, — то твердо заняла свою позицию недовольной матери. Только вот вопрос висит который год: чем больше недовольной? Жизнью дочери или своей?       На самом ужине беседа началась без завязки, то есть всяких прелюдий с вопросами «Как ваше здоровье?», «Долго добирались?» и так далее. Чувствовалось, как Хоси становилась увереннее, сидя рядом с новоиспеченным женихом, а тот был готов в любой момент заступиться за нее. Дочь смотрела на мать, мать на дочь. И между ними сверкали невидимые разряды.       Момо сделала первый ход. Правда, немного неуверенный. Всего пара колких фраз об высокой смертности в организации Истребителей Демонов, и неожиданно настала тишина. Такая же тяжелая, как прежде, но недолгая             Они остались на ночь.             — Не знал, что у тебя был жених, — излишне простодушно, а это значит наигранно, произнес Ренгоку, укладываясь на рядом лежащий футон.             Масуда нахмурилась и пятый раз прокляла себя за такой шаг — познакомить Кеджуро со своей матерью. Да, это была важная и нужная ступень, ведущая на встречу улучшения в отношениях именно Хоси и Момо, но, черт возьми, лучше бы она ничего не предпринимала.             Да и не сдвинулись эти гадкие отношения с мертвой точки. А если и сдвинулись, то только в минус.             — Теперь знаешь, — с нескрываемой обидой шикнула девушка и перевернулась на бок, спиной к жениху. В груди болезненно тянуло от мысли, что теперь, узнав о ее прошлом, он переменится к ней. Хоси безумно не хотелось терять обретенного любимого человека, не хотелось возвращаться к той стороне себя, что твердила, мол, зачем тебе другие, они лишние в твоей жизни.             Потому что она больше не хотела быть одинокой. Не хотела с искусственным безразличием смотреть в след весело переговаривающимся компаниям и представлять себя рядом, как какой-то сломленный жизнью человек, — Масуда никогда не ломалась, ее внутренний стержень гнулся и тут же выпрямлялся. Ибо тогда уже будет некому тянуть ее вперёд.             Для кого-то в одиночестве скрывалось счастье, ведь если ты зависим от других, то твое клеймо — раб. А для нее это Ад, который она сама себе создавала, пока не отбросила свои предрассудки. Преодолела, словно болезнь. Да, она не может представить жизнь без людей. Да, она раб. Скажете ей это в лицо — съязвит для приличия, а затем кивнет.             — Тебе не кажется, что я должен был узнать об этом гораздо раньше и, тем более, от тебя?             Ренгоку имел право так высказаться. Она это понимала. Виновата в этом сама, ведь каждый раз, когда набиралась смелости наконец рассказать о несостоявшейся свадьбе, терялась, только посмотрев на возлюбленного. Голоса в голове уверенно шептали, что незачем говорить о таком, да и каков в этом смысл. А смысл был. Для начала в уважении, затем в чистой совести.             Он редко злился, да и вообще раздражался. Рядом с ним девушка чувствовала себя капризным ребенком, за которым был закреплен очень терпеливый родитель. Но не было такого яркого контраста, будто они лед и пламень, — лед уж точно не подходил Столпу Пламени, так как слишком иронично. Кеджуро мог виртуозно сочетать в себе спокойствие и эмоциональность, в то время как Хоси такой баланс никогда не находила. Либо она полыхает, либо замерзает — никаких полуоттенков.             Но разве нельзя было дотерпеть до ухода из этого дома? Неужели ему нужны ответы прямо-таки здесь и сейчас? Да и почему ему так необходимо знать о ее прошлом, когда оно вообще уже не играет никакой роли?!       На последний вопрос она знала ответ, однако, ее баранье упрямство слишком часто проявлялось там, где не следовало бы.             — Хоси, ты честна со мной?             Да как ему…?! Да как он…?!             Девушка злостно рыкнула и подорвалась со своего места, усаживаясь на колени. Кеджуро продолжал лежать на спине с повернутой в сторону невесты головой. На такой ее бзык он поднял брови и шире раскрыл глаза, выражая тем самым крайнюю степень непонимания. В следующий момент в него полетела подушка, от которой легко отмахнулся.             — Да, давай, скажи, что теперь будешь относится ко мне более осторожно! — под конец ее голос сорвался и звякнул, подобно разорвавшейся струне сямисэна. Глаза пылали, сердце болело. Хоси попыталась остановить обжигающе-колючие слезы, вскинув голову к потолку и широко раскрыв веки, но потерпела поражение. — Давай же, скажи, спроси ещё раз, почему меня бросил жених, с которым я виделась разве что на праздниках! Спроси, почему он выбрал любовь, а не брак по расчету! Спроси! Теперь отвечу я, а не моя мать!             — Хоси, успокойся, — вновь ставший спокойным Ренгоку приподнялся с футона. Девушка мокро всхлипнула, закрыла лицо рукой и спряталась под покровом легкого одеяла.       Девушка ещё с минуту смотрела на письмо, бегая глазами по иероглифам и пытаясь что-нибудь вычесть между строк, — но даже спустя тройку прочтений сухой текст оставался таковым, приправленный лишь одним «жаль, что с тобой такое произошло». Затем Хоси твердо и хладнокровно решила его сжечь, а не откладывать для памяти. Чтобы не мозолить глаза и лишний раз напоминать себе о безразличии матери.       Сын спал обеденным сном. Ренгоку долго его укачивала, напевая незатейливую колыбельную, и чуть не дошла до того, как уснуть самой. Только мысли о Юмеджуро и беременности не давали ей полностью зарыться в горькую грусть: не хотела есть, но ела, не хотела подниматься с места, но каждый раз вставала, хотела рыдать, но с огромной тяжестью на сердце заставляла себя успокоиться.       Как белка в колесе со своими эмоциями.       Хоси размыто представляла дальнейшую жизнь, — или существование. Везде, абсолютно везде само собой пририсовывался супруг, ведь наивное сердце верило в чудо. А сумрачный змей, запутавшийся удавкой на шее, твердил, что все чудеса были истрачены давным давно, подобно фишкам в покере.       А ещё ее жутко беспокоило то, что тело Кеджуро еще не привезли, а уже шел третий день. Как бы не было омерзительно об этом думать, однако, неужели от него ничего не осталось? Даже небольшого лоскутка хаори? Такого просто не может быть.       Хоси мало смыслила в таких делах, — и была очень рада этому, благодарная всем богам, — так что не знала всех тонкостей. Оглушенная потерей, первые два дня рыдала и рыдала, тонув в воспоминаниях. И задумалась о похоронах только этим утром.       А может…?       А что если…?       А имело ли место быть…?       Были ли напрасны те слезы?       Письмо догорело в пламени свечи. В этот момент раздался короткий стук в оконную раму.