Где ты, моё солнце?

Без тебя уже я, слышишь, не смогу Моя душа так тихо просит твою Моя душа требует любви твоей Целуй, целуй меня смелей И пролетая крыши всех этих домов Мой голос так дрожит Твой голос сносит меня с ног И сладок этот вечер И розовый закат В твоих больших глазах Любви распускается сад ©pewbeatz — без тебя уже не смогу

      Ренгоку удивленно смотрела на ворона, и самый пик ее удивления, или же испуга, был вложен в крепкую хватку скалки, а у кого-кого, так это у Хоси реакция была выработана до максимума. Ворон резкими движениями вертел клювом и смотрел в ответ с таким же интересом, — не каждый день девушки порываются превратить тебя в подобие рисовой лепешки, — сверкая темным глазом, похожим на черную жемчужину.       Первая мысль — от матери, так сказать, вторая попытка. Которая наверняка окажется провальной, как и предыдущая. Вторая мысль — Сенджуро. С братом Кеджуро она редко, но переписывалась. Как раз стоило ждать от него весточки.       — Послание! Послание! От уважаемой Шинобу Кочо! Уважаемой Хоси Ренгоку! Послание! — прокряхтел ворон противным скрипучим голосом.       «Шинобу Кочо?» — про себя повторила Ренгоку, безмолвно двигая сухими губами в такт мыслей, — «Столпа Насекомого?»             По спине пробежался холодок, ладошки вспотели.       Посланник потопал тонкой лапкой, к которой был прикреплен свернутый в трубочку и подвязанный фиолетовой лентой листок. Хоси растерянно охнула, выпустила из рук несостоявшееся орудие самозащиты, отчего оное с грохотом упало на стол, со звоном отодвинув собой глубокую шкатулку с деньгами, и подошла к ворону, чтобы забрать записку.       Из-за соседней комнаты раздался заливистый плач. Девушка вздрогнула, а затем в быстром темпе и весьма небрежно отвязала письмо, чтобы в следующую секунду скрыться в коридоре, оставляя ворона в одиночестве. Но тот долго не сидел без дела: вспорхнул ввысь, рассекая воздух шустрыми крыльями, и был таков.       — О, мой лучик солнца, — на распев произнесла Хоси и бережно взяла плачущего Юмеджуро на руки, отложив нежданное письмо от столпа на рядом стоящую тумбу. Сын крепко ухватился за одежду матери, продолжая рыдать уже несколько тише. — Разбудили тебя непутевые, ай-яй-яй.       Чувство материнского тепла сделало свое дело: малыш коротко взвыл и смолк, шмыгая носом. Хоси любовно чмокнула его в маленький носик, отчего тот зажмурился. И в очередной раз на девушку накатила искренняя гордость: Юмеджуро не был капризным ребенком, как и плаксой — сразу видно, что ему передался нрав Кеджуро.       Ренгоку напевала, — чему только не обучишься, будучи матерью, — и кружила по комнате, словно семечко одуванчика на ветру, пока мальчик совсем не перестал пускать слезы. Потом аккуратно уселась на стул, что издал под ней короткий скрип, и бережно подтерла мокрое и слюнявое личико дитя рукавом красного кимоно.       Правой рукой придерживая сына, левой девушка потянулась к тумбе, а точнее к письму, — к слову, Хоси левша. Нетерпеливо прикусила край ленты. Оттянула. Бантик сразу же поддался и развязался.       Разворачивание трубочки показалось слишком долгим, будто растянувшимся на года. И когда текст открылся миру, Ренгоку нетерпеливо вчиталась в написанные аккуратным почерком строки.       Уважаемая Хоси Ренгоку… От Шинобу Кочо… Передаю вам, надеясь на вашу ответственность…       С каждым словом веки распахивались всё шире, а сердце в груди сжималось всё туже. Невозможно… Дыхание замерло глубоко в легких, скрючившихся до размеров детских кулечков, и воздуха стало катастрофически не хватать. Страх, удивление, неприятие, пока ещё бледные проблески радости, похожие на упавшие в грязь блестки — специфичный букет для ещё больше специфичной ситуации. Неужели…?       Юмеджуро нахмурил темные брови, — а в золотых глазах отразилось чистое непонимание, почему Хоси так резко переменилась, — глядя на побледневшее до цвета мрамора лицо матери, и, определенно, забеспокоился, ведь ее хватка стала гораздо слабже, отчего он немного сполз вниз по женскому плечу.       Ч… Что?       Хоси часто заморгала, словно пытаясь развеять увиденное, будто то — наваждение, рожденное из надежд и страданий. Клубок мыслей в голове путал иероглифы, заставляя раз за разом перечитывать каждое слово. Написанное казалось издевательством, выдумкой, ложью, — вдобавок: очень сладкой. Шинобу Кочо случаем не промышляет черным юмором? Если да, то у нее это получается излишне виртуозно.       Это никак не укладывалось в голове. Одна мысль противоречила другой, а та вытекающей третьей.       И внутри шла самая настоящая бойня между чувствами, что, подобно волнам, сталкивались и пластом накрывали друг друга.       Прочитала ещё раз, — раз десятый по счету. Медленно, разглядывая каждый иероглиф, боясь проглядеть какую-нибудь черточку. На словах во втором абзаце и третьей строке она особенно сделала упор.       Помотала головой. В глотке забарабанил тихий смех, больше похожий симптом предсмертной агонии. С шуток судьбы не всегда можно посмеяться классическим задорным смехом.       Затем она выпустила из онемевших пальцев письмо, а то с шелестом продефилировало ей в ноги.       …Рана в желудке… Ренгоку-сан смог перенести операцию… Лишился глаза… Очнулся на третий день… Просьба… Полторы недели…       Девушка закрыла рот рукой прежде, чем полный ликования визг разрезал образовавшееся безмолвие. Всё тело затрясло в такт эмоциям, хлещущим сводолюбивым водопадом через горячие слезы.       «Он жив!» — кричало счастливое сердце сумрачному змею, чья власть брезгливо уступила место вернувшемуся свету. А сам змей скрылся в своих мглистых потемках с позорным проигрышем в острых глазах.       — Ма-ма, — сын вырвал мать из потока красочных образов, что быстро мелькали перед глазами. Ренгоку всхлипнула и перевела глаза с упавшего письма на Юмеджуро. Мальчик дернул ее за локон, а Хоси наклонилась к нему и с нежной улыбкой прошептала:       — Твой отец жив, милый.       Но ребенок не понимал. Не понимал, что его отец мог не вернуться домой, не понимал странного поведения матери, не понимал, почему становилось так грустно и тускло на нежной детской душе, когда днями и ночами рядом звучали тяжелые вздохи и хрипы.       Аура горя затронула абсолютно всё и вся этого дома. Сейчас же ее прогрызла огромная зубастая моль. С минуты на минуту ничего не останется.       Так же совсем юный Юмеджуро не понимал, каково это — обрести, потерять и вновь обрести. Каково это, одиноко сидя ночью на крыльце, в сомнениях размышлять о своем выборе. Хотя в прошлом доказывая чуть ли не с ударами кулака в грудь, что это именно тот путь, по которому хотелось пройти. Конечно, здесь имело место быть обману. И себя, и окружающих. Всё-таки Хоси не из тех извращенцев, что любили душевные страдания.¹       Ведь Хоси уже не те пятнадцать и не те шестнадцать лет, когда она руководствовалась одними эмоциями.² Ренгоку пережила довольно многое, чтобы не видеть мир сквозь розовые очки, — вся ее натура противилась этому. И эти мучительные три дня в роли вдовы в очередной раз ей напомнили о том, что мир слишком сложен для того, чтобы жить в каждодневной радости. Излишне инфантильные личности первые мрут от такого.       Кеджуро Ренгоку вскоре вновь переступит порог этого дома. Да, его образ уже будет казаться несколько потрепанным. Однако, Хоси точно знала, что будь он хоть трижды четвертован, огонь в его душе не погасят никакие раны, наводнения и морозы. За это она его полюбила также, как и за способность делиться этим огнем.       Ещё с минуту девушка сидела, роняла слезы на грудь и выравнивала сбившееся дыхание, прижимая к себе сына. А затем поднялась на дрожащие ноги и взглянула в окно с туманной мыслью, что поход на рынок будет более долгим, чем предполагалось изначально.