Твоё имя - мой страх, кровоточит на губах

      Вот и прошла ещё одна холодная ночь. За окном выл страшный ветер, так и неся в себе нотки угрозы, а наутро снег обернулся лёгким морозцем. Зима — жестокая хозяйка, она терпеливо относится к Красной армии и безжалостно уничтожает нацистов. Замораживает им бензин и масло в канистрах, леденит чувствительную кожу.       Если и есть у русского человека хоть одна причина любить зиму, то сейчас она стоит перед глазами и чувствуется на щеках. Мороз. В этом слове сокрыт глубокий смысл. Хозяйка-зима не раз спасала русское войско от нападения врагов, в пример можно привести и Отечественную войну 1812 года.       Но вернёмся к нашим героям.       Солнце ещё не встало, но это даже к лучшему. Пока начальство сладко дремлет на топчанах, Степан решил закончить то, на чём остановился вчера. Если бы не приказ старшего помочь сёстрам милосердия с ранеными, он бы обязательно допросил того немца.       Несмело войдя в комнату, специально выделенную для допроса, сержант Строщенко был, мягко говоря, удивлён, увидев успевшего задремать немца. Ну да, он задержался, потому что ходил в госпиталь проведать друга. Но это же не повод спать на «работе».       Опустившись за стол, пока что не обращая внимания на «спящую красавицу», он развернул карту, положил на середину стола карандаш для пометок и замер, раздумывая, с чего бы лучше начать допрос.       Вилберта, пока он пребывал в астральном мире, совершенно не волновало происходящее. По крайней мере, сейчас. Сон для него был куда более интересен, чем банальный допрос со скучным сержантом, из которого доброго слова не вытянешь. Как жаль, что всему хорошему рано или поздно приходит логическое завершение.       Вилберт лениво открыл глаза, с прищуром смотря на молодого красноармейца, медленно вспоминая, что он здесь делает. Ох, точно! Он же в стане врага на допросе. Ну, что же… Новый допрос со старым сержантом. Возможно, это будет интересно.       Показательно проморгавшись, Вилберт зевнул. С нескрываемым интересом он, точно как в первый раз, принялся рассматривать Степана. Это определённо тот самый сержант; если изначально у Вилберта и были небольшие сомнения на этот счёт, то сейчас они в буквальном смысле растворились.       На лице Вилберта заиграла всё та же хитрая улыбка. Хоть он и вёл себя неестественно вежливо для пленного, каждое действие являлось прямым доказательством его невоспитанности.       — Доброе утро, сержант, — в своей привычной вежливой манере сказал Шульц, совершив очередную попытку разговорить этого молчуна. — Как спалось? Наверное, не выспались… Ветер всю ночь выл, как раненый зверь.       Степан скривился, невольно слушая эту бессмысленную болтовню. Уж лучше бы немец молчал как все нормальные его сородичи.       В полумраке игриво блеснув глазами, понимая, что сержанту неприятна его компания, Вилберт опять попытался получше рассмотреть его. Сегодня Строщенко был одет в типичную форму Красной армии, для завершения картины не хватало только шапки-будёновки на голову. Внешность сержанта была довольно непримечательной, но запоминающейся. Светло-русые волосы, привлекательные черты лица, тонкие губы и маленький аккуратный нос. Типичный славянин, вот только острые скулы говорили об обратном. Похоже, в его роду не все предки имели славянские корни.       — Зубы пересчитаю, если не перестанешь на меня пялиться, — строго сказал Степан, давая прямой намёк обратить внимание на карту. — Показывай, где ваш лагерь?       Мельком взглянув на карту, Вилберт вновь с детским интересом уставился на сержанта.       — Не вижу, что там написано, — коротко пояснил он, уходя от темы.       Лампа в помещении светила довольно тускло, но не настолько, чтобы невозможно было разглядеть крошечные буковки на карте. Раздражённо цыкнув, Степан вновь загорелся желанием стукнуть его. Да так, чтобы уж точно мозги на место встали.       — А ты приглядись, — сквозь зубы проговорил Степан шипящим голосом.       Бросив быстрый взгляд на карту и тут же вернув его на сержанта, Вилберт продолжал вторить своё:       — Не вижу.       Не выдержав, Степан соскочил с места и, схватив военнопленного за волосы, быстро осуществил его более близкое знакомство с поверхностью стола, на котором лежала карта. Но в этот раз он действовал куда мягче, чем в прошлый, и Вилберт это заметил.       Как ни странно, Вилберт практически не вырывался, позволяя сержанту бить себя. С одной стороны, учитывая его положение, это как нельзя верное решение, а с другой стороны, если не хочешь до самого конца прожить собакой на привязи, мог бы попросить убить себя. А может, он как раз-таки этого и добивается?       — Теперь видно?       В качестве ответа Степан услышал лишь невнятное мычание. Ослабив хватку, он дал этому без войны контуженному право голоса.       Сплюнув кровь (похоже, нос всё же сумел пострадать), Шульц тихо прохрипел:       — Грубиян.       Не видя другого выхода, Степан на полном серьёзе собрался перейти из обычного допроса к более жёсткому, не гнушаясь пускать в ход кулаки. Размышляя над дальнейшими действиями, сержант упустил момент, когда Вилберт вывернулся из захвата и, прижав его спиной к столешнице, впился в губы.