Твоё имя - мой страх, кровоточит на губах

      Привал. На этот раз солдатам повезло с местом: они наткнулись на заброшенную избушку, в которой, по-видимому, жил лесник. Степан не хотел задерживаться. Смеркалось; ещё час, и будет совсем темно. Зимой ночь всегда длиннее дня. Лехмут же уговаривал сержанта остаться и переночевать. Скоро ночь, а избушки в лесу под каждым деревом не валялись, лучше здесь, чем на снегу спать. А утром пораньше встали бы, пожевали чего-нибудь всухомятку и снова в путь.       — Нет, — отрезал Степан. — Если останемся, то не успеем.       — Мы в любом случае не успеем, — Санька повернулся к нему спиной, по-детски высказывая своё недовольство. — Всё небо в тучах, завтра снег будет.       Хорошенько подумав, Строщенко поймал себя на мысли, что Лехмут был прав. Товарищ сержант переоценил свои силы. За сутки они туда и обратно точно не успели бы. Ну, если только через город пошли бы, тогда да, шанс был.       Посмотрев в окно и увидев ворох пушистых снежинок, что разбивали о треснутое стекло свои крохотные замёрзшие тельца, Степан серьезно задумался над тем, чтобы срезать путь через город. В плохую погоду на улицах всегда мало народу, все дома сидели, чай пили, авось и удалось бы проскочить незамеченными. Комбат, если узнает, отправит их снег чистить или с машинами возиться, которые в морозы часто капризничали, отказывались заводиться. Степан плохо разбирался в технике да и не любил с ней возиться. Ему больше по душе было дерево, нежели металл. Железо тяжёлое и непослушное, дерево же живое и гибкое. В детстве Степану нравилось вырезать из древесины различных зверюшек. Получалось криво, некрасиво, непохоже, но одна мысль о том, что он делал это сам, своими руками, радовала мальчика, чьё сердце играло загадочную мелодию на тонких струнах души.       — Товарищ сержант, вас кто-нибудь ждёт дома?       Смахнув с глаз пелену, Степан посмотрела на Лехмута, всё также сидящего к нему спиной. В сердце больно кольнуло, стоило ему вспомнить о письмах. Он бы многое отдал за то, чтобы с матерью, сестрой, их домом и дядей Лёшей, научившему его резьбе по дереву, за все годы войны ничего страшного не случилось. Увидеться бы с ними сейчас, обнять, поцеловать в щёку и выпить отцовской ягодной наливки, которая годами пылилась в погребе, да только мать не дала бы, всё берегла, приговаривая: «Вот найдёшь, Стёпка, невесту, тогда на твоей свадьбе и выпьем». Как-то раз в новый год, перепутав кружки, Степан глотнул из отцовской. Тогда он впервые попробовал наливку. На вкус она была как компот, только холодной и очень сладкой. Спросив у отца, что в кружке, он получил подзатыльник и был отправлен спать. В ту ночь тринадцатилетний Стёпа не понял, чем он заслужил злость отца. Уже позже, лежа в кровати и рассматривая узоры на ковре, мальчик догадался, что в кружке было то, что детям его возраста пить рановато.       — Надеюсь, что ждут.       — Почему так?       — Писем давно не было.       — Мои тоже не пишут. Думаю, им просто некогда. У меня папа врач. Его убили ещё до войны, прирезали в переулке. Мама медсестрой была, так они и познакомились, сейчас в сельхозе дояркой работает.       — У меня мама на швейной фабрике работает, отец плотник. Был, на него пришла похоронка.       Степан упустил момент, когда они дошли до откровений, происходящее ему не нравилось. Разглашение личной информации малознакомому человеку он считал глупостью и наивной доверчивостью.       Поднявшись, Лехмут отряхнул штаны от пыли и устало посмотрел на товарища сержанта.       — Идём?       — Сколько до города?       Лехмут задумался, почесал запутанные, слипшиеся от пота волосы и выдал:       — Где-то час пути.       — Остаёмся, — Степан махнул рукой, усаживая Лехмута обратно. — Переночуем здесь, завтра рано утром выдвигаемся.       — Так точно, товарищ сержант, — в голосе Лехмута не было радости или каких-либо эмоций, он был безразлично мёртвым.

***

      Не беря во внимание мелкий мусор, из мебели в избушке был небольшой дубовый стол, два табурета, на одном из которых недоставало ножки, пара пустых сундуков, в которых, по-видимому, хранилась одежда, настенные полочки, печка-буржуйка и тюфяк. Степан побоялся пользоваться мебелью, поэтому расположился на полу. Он бы мог сесть на стол, да только воспитание не позволяло. Санька пододвинул тюфяк ближе к товарищу сержанту, а сам лёг рядом, сунув под голову старый валенок с галошей, подошва на которой совсем прохудилась.       — Чего это ты?       — Спать собираюсь.       — На полу? — усмехнулся Степан.       — А что? — Санька приподнял голову, смотря на сержанта. — Он вам нужен?       — Ложись на тюфяк, я за дровами.       Лехмут молча выполнил приказ, перекатившись с холодного пола на жёсткую солому, закрытую тонкой тканью. Лёжа на спине и смотря в потолок, Лехмут спросил замогильным голосом:       — Товарищ сержант, Вы меня бросаете?       Степан таки решился проверить здешнюю мебель на прочность, если бы та не выдержала, то отправилась бы в топку, и за дровами тогда идти не нужно. Но услышав слова Лехмута, Строщенко сел мимо табуретки, свернул стол и ударился спиной о сундук.       Услышав в ответ невнятную брань, Санька загрустил, вспомнив поход за водой. Штаб ведь недалеко от реки стоял, вот они и бегали туда за водой, когда колодец перемёрз. В одном из таких походов Лехмут взял с собой новоприбывших, совсем ещё мальчишек и отправился с ними к речке. Идти недалеко было, но молодняк быстро уставал, продираясь к цели через огромные сугробы. Снег тут сроду никто не чистил, незачем. Как любил говорить комбат: «Притопчите снег — будет вам тропка, и ходить тогда легче станет». Шли они всегда осторожно, не торопясь и наткнулись на дикую собаку с щенками. Мальчишки испугались, спрятались за спиной Лехмута и поглядывали на рычащую, ощетинившуюся, скалящуюся тварь. Санька машинально достал из кобуры пистолет и выстрелил. Стрелял он неважно, первая пуля пролетела мимо, вторая едва оцарапала. Тварь испугалась, заметалась возле ног, пытаясь цапнуть. Лехмута пронзил ужас, он страшно боялся за себя, за ребят, за воду, не принеси они которую, остались бы без похлёбки. Руки дрожали, Лехмут растерялся, не зная, что делать. Пистолет выскользнул из рук и упал в снег, Санька рухнул следом. Тварь подбежала к нему, широко разинув пасть, приготовившись напасть, но… Лехмут услышал пронзительный визг, похожий на плач младенца, и увидел кровь, много крови. Один из мальчишек ударил собаку полным воды бидоном, затем ещё раз и ещё, крови становилось всё больше, а стоны — всё жалобней. Тварь быстро сдалась и убежала обратно в лес. Поднявшись на ватных ногах, Лехмут посмотрел в глаза ребят. Отвращение, презрение и злость — вот что он в них увидел. Тогда Санька впервые почувствовал себя жалким и безнадёжным, осознавая, что солдаты, которые смеялись над ним, были правы. Он бесполезный и никчемный, с таким каши не сваришь и Родину не спасёшь, уж лучше бы его в лазарет отправили к сестричкам, там от него явно было бы больше толку, чем здесь. Утки бы выносил, с носилками бы помогал, мыл полы, научился бы перевязки делать, а по утрам мерил температуру и раздавал раненым лекарства, всё же хоть какая-то польза от столь никчёмного солдата.       — Хочешь со мной пойти?       — Хочу, — неуверенно пролепетал Лехмут. — Наверное.       — Тогда поднимайся, нужно огонь развести.       Пошарив по углам сторожки, Лехмут сумел отыскать не только коробок спичек, но также летучую мышь, которая к тому же исправно работала. Закинув в буржуйку сухих веток, сломанную табуретку и немецкие листовки, которыми были обклеены все стены как снаружи, так и внутри избушки, им таки удалось разжечь огонь. Спать теперь тепло будет.       Степан сел за стол, поставил рядом с собой керосиновую лампу и принялся изучать карту, ставя на ней огрызком карандаша пометки.       Засыпая, Лехмут почувствовал, как под тёплый бочок примстился товарищ сержант, тюфяк-то один, да и вместе спать намного теплее.