Твоё имя - мой страх, кровоточит на губах

      Чем ближе они приближались к городу, тем сильнее на языке ощущался привкус битвы. Сержант редко ошибался в своих предчувствиях. Здесь недавно, возможно, всего лишь вчера, произошло сражение. Это подтверждали дымящиеся обломки техники, вспаханная земля, брошенные подбитые машины и мёртвые тела, укрытые снегом. На населённый пункт, вероятно, тоже напали. Кто одержал победу — оставалось загадкой.              Ночью их присутствия в городе никто не заметил бы. Степан обдумывал, как обойти врага, не попав ему в руки. Лехмут рвался вперёд, не обращая внимания ни на что вокруг. Его волновали только родные.              Во время привала Степан осмотрел разбитую технику. Поняв, что ничего ценного там нет, он огорчился. Он не был механиком и вряд ли смог бы починить даже слегка повреждённую машину. Сержант задумался, стоит ли обыскивать трупы, пока те не покрылись снегом. Но у мертвецов, кроме оружия, ничего не было.              — Т-товарищ сержант, можно вопрос?              — Нет.              — Откуда вы… — Санька тут же замолчал, не рискнув донимать его расспросами.              Степан снял шапку и провёл ладонью по мокрым волосам.              — Договаривай, раз начал.              — А откуда вы знаете немецкий?              — Откуда-откуда, — огрызнулся Строщенко. — От бабушки. Она до войны в школе работала, немецкий преподавала. Школу разбомбили, всех учителей отправили на поля, на заводы, на войну…              Санька кивнул, но слабо. Было непонятно, обиделся он или расстроился.              — Ты чего? — Степан надел шапку.              — Да так… — разочарованно протянул он. — Я про вас другое слышал.              — От кого?              — От немца, которого вы пытали. Пытали ведь?              Степан согласился, пытал и ещё как!              — А правда, что вы ему нос разбили?              — Правда, — снова согласился он, вспоминая стол, залитый кровью.               Строщенко жалел, что не разбил немчуре голову вместо рожи, тогда не пришлось бы сюда переться.              — Вот это да! — восхитился Лехмут. — Не ожидал от вас… Слышал, он визжал, как свинья, когда пальцы резали.              Степан вздрогнул. Шапка зацепилась за ветку дерева и упала в снег. Кто и когда откромсал немцу пальцы? Почему он не слышал? Насколько он помнил, все пальцы Вилберта были целы, по крайней мере на руках.              Степан закрыл глаза, воскрешая образ пленного. Перед ним возникло породистое лицо с голубыми глазами, в которых всегда плясал огонёк веселья. Он увидел сильную шею и шаловливые руки, которые, казалось, всегда стремились к нему.              — Не было такого.              — Извините, наверное, спутал с другим немцем. Я когда похлёбку разносил по камерам, дошёл, значит, до него. Смотрю, лежит. Не шевелится. Обрадовался: думал, издох. Я взял палку, потыкал его через решётку. Ноль реакции. Чашку поставил и пошёл дальше. Это уже не моя забота, если помер, то вот пускай его охранники и убирают. На обратном пути гляжу, значит, — сидит уже с тарелкой и смотрит на меня так, будто загрызть хочет. Взгляд у него дикий, как у собаки. А когда он на немецком зашпехал, мне аж плохо стало. Я недавно на службе, но успел насмотреться на фашисткую мразь. Внутри все они мёртвые и пустые, а этот… — Лехмут запнулся, подбирая слова. — Он, как лампа, не стухнет, пока керосин не кончиться.              Степан улыбнулся. Да, немчура ему с первых минут «знакомства» не понравился. Он, как лесной пожар — тяжело остановить и невозможно потушить. Проще было дождаться, пока сам угаснет.              — На следующий день опять разношу похлёбки и вижу — снова сидит. Улыбается и смотрит, но по-другому, с интересом, а потом подходит и говорит… — Лехмут замялся, не зная, в каких подробностях рассказать товарищу сержанту о «встрече».              Санька на всю жизнь запомнил тот случай с немцем. Тот подозвал его спокойным, равнодушным, но провокационным голосом: «Сколько тебе лет, мальчик? Русские совсем с ума посходили… Детей уже на службу берут». Немец был опытным провокатором, а Санька — мальчишкой, свежим мясом, которое ещё не видело войны.              Лехмут совершил ошибку. Он поставил миску слишком близко к решётке. Немец схватил его за ремень и притянул к себе, рассматривая с любопытством, как будто перед ним была подобранная с улицы собачонка.              — Он воды попросил. Я дал, хоть комбат и ругается.              Перед глазами Саньки всплыла сцена: немец жадно присосался к фляге. Воду заключённым не давали, только похлёбку с крохотным кусочком хлеба. Условия содержания зависели от начальства. Когда речь заходила о питании, комбат отвечал: «Скорей бы они все подохли! Нам, советским людям, не положено провизию на врага переводить. Самим жрать нечего! А эти… Да пускай друг друга жрут, падаль! Тьфу!»              — Хороший мальчик, — хвалил его Вилберт, возвращая флягу.              Его холодные сухие пальцы коснулись горячей щеки советского солдата.              — Такой невинный… Сколько тебе? Шестнадцать? Семнадцать? Девушки не было?              Лехмут огрызнулся и резко заявил, что это не его дело. Вилберт, похоже, удивился, в его голубых глазах мелькнула злость. Лехмута охватил страх — не стоило ему говорить такие вещи врагу. Эти слова он перенял у комбата. Евгений Васильевич всегда называл немца «падаль», «фрицы», «коршуны». Если речь заходила об офицере, он говорил «боров», «барбос» и «медвежатник».              Вилберт понял, что мальчик оскорбил всю его расу. Но вместо обиды он почувствовал радость и даже азарт.       — Посмотри мне в глаза, — строго, словно это была команда собаке.       Вилберт удивил Саньку своей русской речью с сильным акцентом. Лехмут без раздумий выполнил приказ.              — Хороший мальчик, послушный, — бормотал он уже на своём родном языке, поглаживая того по щеке. — Свободен.              Лехмут, едва переставляя ноги, пошёл в столовую, где его уже ждала гора грязной посуды.              Когда Санька в последний раз доставлял еду Вилберту, того не оказалось в камере. Выполнив задание и вернувшись на кухню с грязной посудой, он вспомнил, что забыл отнести обед дозорному. Взяв кашу, Санька направился к нему. Но, вернувшись, обнаружил пропажу пистолета.       

      ***

      Раненый и брошенный, привалившийся спиной к выдернутому с корнем дереву, издыхал нацисткий солдат. Дорожка из красных капель на снегу показывала, что шёл он со стороны города. Кто он? Неужели отбился от стада? Или сородичи сами прогнали, не став добивать?              Проходящие мимо русские солдаты заметили такую картину и в знак милосердия хотели пустить тому пулю в лоб, как он закряхтел, бормоча что-то на родном языке.              — Город!.. Захватить мы… Они уйти, меня… Бросить… Я не живой, им не к чему…              — Город захвачен? — Степан спросил, надеясь извлечь из его бормотания хоть крупицу полезной информации.              Раненый простонал.              — Не сказать!.. Ничего не сказать!..              Нацист повторял одно и то же в бреду, пока не получил пулю в лоб. Немец вздрогнул, задёргался, упал лицом в грязный снег и так и уснул на чужой земле. Допрос провалился. Степан и Лехмут продолжили путь.       

      ***

             Девушка взобралась на кирпичную стену, перебросила узелок и тяжело спрыгнула вниз. Она испуганно огляделась, схватила свои вещи, прижала их к груди и бросилась по дороге, когда из кустов выбежали солдаты.              Девушка вскрикнула, выронила узелок и, закрыв лицо руками, разрыдалась.              — Людка, ты?!              Девушка вздрогнула и отшатнулась, не веря своим глазам.              — Санька? — она вытерла слёзы и повеселела. — Слава богу, живой!              — Как ты?              — Хорошо… — Люда кивнула с радостью, но вскоре её лицо омрачилось. — Плохо… Ты в город? Нельзя… — она качала головой. — Нельзя!              — Почему?              Люда подняла узелок, отряхнула прилипший снег и ответила недовольно:              — Так нет его, Санечка!              Лехмута затрясло, лицо перекосило.              — Как нет?! Почему нет?!              — Немчура поганая к рукам прибрала! А наш госпиталь стал их госпиталем.              — А с моими родными что?              — Вот чего не знаю, того не знаю, Санечка, — Люда пожала плечами и закинула ношу на спину. — А вам куда надо-то?              — На восточную базу, — Лехмут говорил отстранённо, словно не знал, куда они направляются и что ищут.              Людмила резко замолчала. По её молчанию Степан и Санька поняли, что восточную базу тоже захватили.              — Что с базой?              — Я там медсестрой работала, потом травма, отпуск… — издалека начала Людмила. — Штаб, скорее всего, разбомбили. Две ночи подряд громыхало так, что кровь из ушей шла!              — Товарищ сержант? — Лехмут в замешательстве обратился к старшему по званию.              — Выдвигаемся. Нужно узнать, что случилось с восточной базой.              — Товарищ сержант, я не пойду никуда, пока не узнаю, как моя семья, — твёрдо сказал он.              Строщенко хотел отправиться на задание в одиночку, оставив этих двоих здесь. Но в таком деле нельзя отказываться от помощи. Если штаб разбомбили, город захвачен, а люди оказались под оккупацией, то спешить некуда. Докладывать начальству тоже бессмысленно. Они и так всё знали. Если же штаб цел, нужно доставить донесение.              — Нам придётся обойти город, убедиться, что базы больше нет, и вернуться в штаб.