Каину дай раскаяние

Саске чудится, что он один в доме, но обманываться не стоит. Чревато. Может оказаться застигнутым врасплох. Может оказаться немного… не готов? Саске не уверен, что сам знает, какое тут следует подобрать нужное слово, и потому весь сосредотачивается на тишине дома и тёмно-бордовом вареве, которое помешивает в небольшой кастрюльке. Да и не бывает такого. Не бывает он один среди этих стен и этих высоких потолков. Его опекун никогда не выходит. Саске может оказаться застигнутым врасплох… Хотя это и звучит как-то глупо, учитывая стучащую по каменному полу металлическим штырём трость. Саске не нравится этот звук. Нервирует. Заставляет сжиматься даже издалека, а уж когда прямо за спиной… Ёжится невольно и едва ли не уговаривает себя не горбиться. Уговаривает не горбить спину. Думать так, будто бы ничего не произошло. А лучше не думать вовсе. Помешивать своё варево деревянной ложкой и тщательно следить за тем, чтобы жижа не перекипела. Не думать вовсе… И о том, что, по большому счёту, ему уже и плевать, какого вкуса будет то, чем ему сегодня придётся ужинать. Напряжение стало ощутимым. Напряжение стало главным, что гуляет по коридорам этого дома, и кажется, что если приноровиться, то можно умудриться выхватить кусок из воздуха. Умудриться поймать и скомкать. Саске боится, что поймают его самого. Саске думает об этом и тут же яростно трясёт головой, отрицая саму мысль и стремясь как можно быстрее от неё избавиться. Боится он! Подумать только! Опасается! Опасается он… Совсем немного. Немного. Саске выдыхает и, решив, что рановато пока для сумасшествия, рановато признавать, что у него едет крыша, возвращается к своей нехитрой готовке. И всё думает, думает… О том, что, по сути, ничего и не изменилось. Ни в школе, ни за этими стенами, ни в его голове. Он всё ещё не простил и не собирается. Он холодно-равнодушен, кивает в ответ или, напротив, качает головой, отвечая на вопросы, и этого достаточно для общения. Этого достаточно для того, чтобы начать беспокоиться о том, не слишком ли он, Саске, идёт на контакт? И ужины тоже… Саске теперь готовит на двоих. Молча, не подчёркивая и не сообщая. Просто готовит, и всё. Готовит, оставляет вторую порцию на плите и уходит в свою комнату. Они не едят вместе. Они не болтают, сидя за одним столом. Они почти ничего «не» из того, что делали раньше. Когда-то давно. Саске и не надо. Он не хочет. Торчать вместе внизу, чтобы Итачи совал свой нос в его тетради и лез с объяснениями, решив, что Саске нуждается в его помощи с домашкой. Конечно, нет… Он не хочет. Зачем ему всё это? Зачем ему прикосновения, чужие улыбки и присутствие? Совершенно незачем. Не маленький уже. Привык быть даже среди толпы один. Без труда и дальше будет в одиночестве. Мешает и мешает деревянной ложкой против часовой стрелки и никак не может заставить себя отойти от плиты. Почему-то не может. Пора бы уже все выключить и убраться к себе. Сделать домашку, поинтересоваться у Сакуры и Наруто, что у них там с общим проектом… Возможно, стряхнуть пыль со старых, никем не тронутых полок. Выбросить наконец все старые, давно превратившиеся просто в грязесборники игрушки. Наверное, да, пора бы. Просто разгрести хлам немного. Избавиться от лишнего. Он же давно уже не ребёнок, ему без надобности весь этот мусор. Саске настолько уходит в себя, что вздрагивает, когда за его спиной, на расстоянии просторного коридора и гостиной, щёлкает дверная ручка. Вздрагивает, будто бы только сейчас, а не много ранее утром, просыпается, спешно перекрывает газ и тянется к навесным шкафчикам, за тарелкой. Дождался со своими размышлениями, не успел свалить вовремя. И вот теперь снова слышит. Слышит, как проклятая трость скребёт по полу. И звук всё громче. Звук, будто кто-то не по плиткам, а по его нервам скребёт. Перебирает их, как струны, и дёргает. Итачи стало лучше, он давно выздоровел. Итачи так и остался вежливым и будто бы добрым к нему. Но они ни разу не разговаривали о той ночи. Саске ни разу не спускался вниз в темноте, не желая покидать свою «безопасную» территорию, которая начинается прямиком за широкой лестницей. Саске отчаянно верит, что у них всё так же, как и было. Саске упрямый трус и, наверное, дурак, но он не может даже себе признаться в том, что хочет. Хочет по-другому. И сам же бегает. Сам всё пресекает. Так же надо. По-другому нельзя. По-другому Итачи не заслужил. Не заслужил, и всё тут. К чёрту всё ещё путаные, полубредовые отговорки. Звук шаркающих неуверенных шагов всё ближе и ближе. Саске, доставший тарелку, больше ни разу не пошевелился. — Привет. Закрывает глаза и, пользуясь тем, что на затылке эмоций не видно, кривится, как если бы судорогой свело лицо. Ему, наверное, и правда больно. Только не физически. — У тебя всё в порядке? Саске поворачивается медленно и будто бы с неохотой. Саске поворачивается и смотрит настороженно и исподлобья. Кивает, всем своим видом являя крайнюю степень недоверия, но Итачи будто бы и не замечает этого. Итачи ему улыбается. Открыто, по-доброму и как-то беззащитно. Улыбается, опираясь на эту свою третью ногу, беспрестанно уродующую полы, и Саске, как ни отводит взгляд, всё равно возвращается зрачками к его лицу. Саске, даже сам того не желая, не планируя, постоянно всматривается и сравнивает. Сравнивает черты, которые помнил и которые теперь перед собой видит. Всё-таки выросли они оба. Саске не знает, как с ним говорить, и Итачи, понимая это, не навязывается. Итачи вообще не из тех, кто станет виснуть на руках или прыгать на спину с дурным криком. Не выпрашивает внимание, не ноет и не пытается надавить на жалость. Стоит. Улыбается. У Саске бы уже щёки заболели. У Саске вместо лица всё внутри болит. «Всё» — самое точное слово из всех возможных. Он сглатывает, опускает голову и, наконец наполнив тарелку, уходит к себе. Куда медленнее, чем обычно, и едва не остановившись около Итачи. Просто что-то зацепило и дёрнуло будто. Просто… Саске давит это в себе и, протиснувшись мимо, выходит из кухни. Уже в комнате понимает, что не взял ни ложки, ни палочек. *** Они всегда встречались на кухне. Это вроде бы сложившийся ритуал или типа того. Они встречались на кухне, но Саске вдруг начинают мучать кошмары, и он, промучившись пару ночей, сдаётся и уходит спать в соседнюю комнату. Собирался уйти, но, толкнув дверь, понял, что умрёт среди всей этой пыли, если вдохнёт хотя бы раз. Бродит по коридору этажа и в итоге, плюнув, возвращается к себе. И до зари не спит. Снова не спит. Смотрит на полки с игрушками, до которых так и не добрался. Смотрит на старые выгоревшие грамоты из младшей школы и какие-то идиотские картинки. Смотрит и понимает, что зря не выкинул. Лежит так до самой школы, а после едва доживает до вечера, на полном серьёзе надеясь, что, зазевавшись, не угодит под колёса какого-нибудь беспечного велосипедиста. Такого вот как Наруто, например. Наруто, который гоняет без наколенников и шлема и частенько в ссадинах из-за слишком близкого знакомства со всеми колючими кустами в округе. Саске не такой. Саске куда осмотрительнее. Саске бредёт домой, почти касаясь плечом шершавого фасада серого неприметного здания, и, добравшись, нарочно делает ещё круг вокруг своего дома и трёх соседних. Для того чтобы вымотаться окончательно и рухнуть. Сразу же, как зайдёт. Без дурацкого ужина. Завтра выходной, и потому можно не беспокоиться об уроках. Ни о чём можно не беспокоиться. Просто прийти и упасть в свою разворошённую, не убранную с утра кровать. Саске сам не помнит, как открыл входную дверь и разулся. Не помнит, как поднялся по лестнице, нарочно игнорируя прочные перила. Ослабляет галстук на ходу. Стаскивает рубашку через голову, не расстегнув и трети пуговиц. Забивает на пижаму и даже не умывается. Падает, едва выбравшись из брючин. Натягивает одеяло на голову, смыкает веки и… не засыпает. Никак не спит. Устало крутится. Ощущает, как пружины матраса давят на спину, и не может устроиться. Не может найти нужное положение. Мучится с час, садится в итоге. Понимая, что это дерьмо с серой рожей и кругами под глазами его как минимум до школьного психолога доведёт, выдыхает и, придерживая одеяло на манер плаща, шлёпает в коридор. Сначала было поворачивает в сторону соседней комнаты, некогда гостевой, но, вспомнив о царящей внутри грязище, передумывает и, не слишком-то уже соображая, что делает, направляется вниз. Почти не поднимая век, будто уже погружённый в дрёму добирается до широкого, стоящего в гостиной дивана и, обогнув никому не нужный пустой столик рядом с ним, чуть ли не падает на сиденья. Заворачивается в одеяло плотнее и подгибает ноги. Думает о том, что, наверное, это тупо со стороны. Наверное, со стороны он как гусеница-переросток, которая никак не окуклится. Наверное… Саске плевать. Обивка холодная, и к ней приятно прижиматься лбом. И он наконец-то просто вырубается. Скатывается в приятное никуда без противных снов. Впервые за год не в своей комнате. Не в ставшей враждебной ему безопасности. И спит, и спит… Долго, спокойно, не меняя положения тела. Просыпается так же резко, как вырубился, и, не сразу разобрав, где он, рывком садится и чуть не падает, запутавшись ногами в своём коконе. Хватается ладонью за потёртую спинку и какое-то время просто смотрит в одну точку. Смотрит в сторону окна и пытается понять, рассвет за стёклами уже теплится или только закат. Солнце медленно выплывает из-за горизонта, и Саске понимает, что провёл внизу никак не меньше двенадцати часов. И ничего не слышал за это время. Ни разу не просыпался, подкинутый тревожностью или звуком чужих совсем не тихих шагов. Саске косится на дверь, ведущую в ТУ самую комнату, и непонимающе смаргивает. Неужели Итачи вообще не выходил? Всё это время? Остался без ужина, но предпочёл не тревожить его? Какая жертвенность. Как свойственна старшему из всех Учиха. Глупая, идиотская, никому не нужная жертвенность. Саске так злится вдруг, что даже подушку, которую и не заметил, когда спустился, отшвыривает в сторону. Поднимается на ноги и убирается наверх, к себе. Ему безумно хочется принять душ. Кажется, что не тело, а внутри всё скребёт и чешется. *** Саске на полном серьёзе начинает считать, что кто-то проклял его комнату. И соседнюю, в которую он хотел перебраться и отмыл там всё, тоже. Не спится, и всё тут. Не спится совсем. Зато внизу, на диване, хорошо. Вырубается сразу же, как падает, не успев покоситься на ТУ дверь. Ему просто становится всё равно. Мешает он Итачи или нет. Если мешает, то тот может делать все свои дела, когда его Саске нет дома. Пожалуйста. Почти весь день в его распоряжении. Скребись, где хочешь, сколько влезет. Итачи за минувшую неделю всего два раза выходил со своим дежурным вопросом о делах, и Саске это бесит. Без всяких «неожиданно». Саске бесит, что Итачи будто бы забил на него и расслабился. Так бесит, что, приготовив ужин и как следует погремев на кухне, он приходит делать уроки вниз. На этот самый диван. Подушку с одеялом уже и не уносит вовсе. Спит тут четыре дня, и хоть бы что. Ни бессонницы, ни липкой дряни в тревожных, поверхностных снах. Кто-то точно проклял его комнату… Сами стены. Но это ладно, с этим можно разобраться на грядущих выходных. Пока всё и так неплохо. Саске ощущает себя ежом, готовым нагрубить кому угодно, и, видимо, окружающие это тоже чувствуют. Не суются к нему. Почти никто не суётся. Это вот «почти» его и злит. Навязчивостью и неуместными шутками. Саске и понимает, что всё не со зла, но… Своё собственное зло внутри удержать не может. Ему слишком темно здесь, в этом доме. Темно… одному? Саске сжимает зубы и раскладывает тетради на низком столе. Неудобно, приходится сидеть согнувшись, и позаниматься-то он бы уж точно смог наверху, но… Но вот он тут. В гостиной. С полотенцем на плечах, ещё мокрыми после душа волосами и россыпью тестов, которые ему предстоит пройти. Вот он тут… Привычно один. Привычно настолько, что ещё немного — и, просто не справившись с собой, швырнёт в закрытую дверь свой мобильник. Пока держится. Ставит карандашом галочки в нужных окошках. Внимательно вчитывается в текст и едва не вскакивает, услышав, как щёлкает чёртова дверная ручка. Только что повернулась. Саске сглатывает, прикусывает резинку на конце карандаша, тут же одёргивает себя за это и склоняется ещё ниже. Итачи не собирается скрести коридорную плитку. Итачи идёт к нему по мягкому небольшому ковру, который затирает звук его шагов. Саске его только видит. Боковым зрением. — Можно я посижу тут вместе с тобой? Саске даже не дышит и во все глаза таращится на бумагу перед собой. Саске должен прошипеть гордое «нет» и уткнуться в свои задания. Саске должен, но на деле его хватает только на то, чтобы медленно опустить подбородок и не измениться при этом в лице. Ни капли. Почти собой гордится. Гордился бы, если бы всё-таки выплюнул это злое «нет». А так… Так он только сдвигает в сторону свои вещи и сам сдвигается тоже. Немного. Освобождая место. Место, которого просто дочерта на длинном огромном диване. Саске жмурится, понимая, что фактически предложил сесть рядом с собой. Саске вот-вот затрясёт от напряжения, потому что Итачи, несмотря на вопрос, с места так и не двигается. Неужели передумает и снова уйдёт?.. — Ты не знаешь, где пульт? Нет, Саске совершенно точно с ним тронется. С этой вежливостью и размеренностью движений. С доброжелательностью, сочащейся со всех отверстий и щелей. Бесит, бесит, бесит! — Это же ничего, если я включу телевизор? — Ничего, — сквозь зубы ответ цедит и только после понимает, что проигнорировал первую часть вопроса. Понимает, вскидывает голову, желая объявить, что НЕТ, он не знает, но они сталкиваются взглядами, и Саске замирает, успев разве что только распахнуть рот. Итачи смотрит на него, чуть склонив голову и опираясь на свою палку. Смотрит, всё ещё стоя, и Саске, лишь на мгновение столкнувшись глазами с содержимым его изуродованной глазницы, просто вскакивает сам и, осмотревшись, находит то, о чём спрашивал его брат. Находит на тумбочке с телевизором. Хватает не думая и, нажав на кнопку, бросает на диван. Возвращается на своё место и берётся за карандаш. Хвалит себя за то, что не смотрит. Ругает за то, что дёргается как придурок. Что вообще на него нашло? Итачи подходит всё-таки. Подходит, когда на запылившемся экране появляется какая-то картинка, и осторожно, неловко подволакивая свою ногу, усаживается. Трость отставляет в сторону, но так, чтобы, если что, дотянуться до неё пальцами. Саске не может не замечать этого. Даже если очень хочет. — Мы можем поговорить? Саске всё это время, наверное, ждал. Вот этого самого вопроса. Саске ждал его несколько недель и хотел бы злорадно выплюнуть очередное «нет» или дёрнуть подбородком. Хотел бы, да только другое, то, чего он хочет по-настоящему, сейчас сильнее. Другое, что заставляет его якобы нехотя разжать губы и сдержанно уточнить: — О чём? — О чём захочешь. Итачи — сама вежливость и кротость. Итачи вроде и рядом, но между ними, по меньшей мере, четверть метра. — О школе. Об учителях. Про твои оценки. Даже о девушках. У тебя же уже есть?.. Итачи говорит так много… Итачи вроде бы беззаботен и пытается просто болтать с ним. Просто так. Ни о чём. Как и положено друзьям или братьям. Хотя бы приятелям. Только Саске, повернувшись, смотрит на него как на больного. Тут уже просто было не выдержать. Бумага не удержала взгляда. Саске ощущает, как его бровь медленно ползёт вверх. Поворачивается тоже медленно. И смотрит уже напрямую. — Ты издеваешься? — Вовсе нет. Итачи всё ещё сама доброта и будто бы действительно безо всякого подтекста. Итачи даже немного втягивает голову в плечи, будто смущаясь и сдавая назад, но Саске отчего-то очень сомневается в том, что всё стоит принимать за чистую монету. — Я просто… — Просто что? — Саске перебивает его и очень гордится собой в этот момент. Гордится металлом в своём голосе. Гордится тем, как тяжело и резко тот звучит. Со скрытым осуждением и с открытым наездом. Саске — младший, но это не помешает ему задавить своего старшего брата. Ментально — точно. Он уверен в этом. Итачи, видно, уверен в другом. Остаётся невозмутимым. Пожимает плечами и, сидя боком, опирается рукой на диванную спинку. Ему так удобнее, видимо. Можно не слишком-то пытаться сгибать ногу. — Мне интересно всё это, вот и всё. Интересно ему, как же. — Ты никогда раньше не спрашивал. Саске тупится, но всё ещё не отворачивается. Смотрит теперь на чужой ворот, а не на лицо. На ворот и на выемку на шее. — Ты раньше и не говорил со мной, — напоминает ему Итачи совершенно ровно, без упрёка даже, но Саске всё равно его слышит и вспыхивает. Саске тут же хочет всё перекинуть на брата. Потому что он виноват, он! Только он! — Это ты… — Саске даже начинает, открывает рот, но, в очередной раз встретившись с чужими глазами взглядом, осекается. И Итачи, чёрт его подери, делает вид, что не понимает почему. — Что? — Приподнимает брови, игнорирует телик, который якобы выбрался хотя бы послушать, и смотрит в упор. — Ну же, договаривай, Саске. «Договаривай…» Ага. Ладно. Как скажешь. Саске пожимает плечами и опускает голову, наконец. Снова берёт в руки карандаш. — Школа — терпимо. Учителя тоже. С оценками всё в порядке, — перечисляет без каких-либо эмоций в голосе и, вчитавшись в следующий вопрос, ставит слабую, едва заметную галочку в одном из окошек. Не уверен, что правильно. Не уверен, что вообще понял смысла хотя бы одного из слов. Телик бурчит себе что-то негромко, карандаш царапает бумагу… Итачи двигается чуть ближе… Саске теперь может видеть край его колена, даже не поворачивая головы. Саске испытывает непреодолимое желание убраться наверх или даже в сад. Куда-нибудь. Можно даже без домашки. Переживёт как-нибудь. — А девушки? Ты не ответил про девушек, — напоминает Итачи как ни в чём не бывало и явно собирается настаивать на ответе. Только зачем это ему? Зачем вообще спрашивать о такой ерунде? Лучше бы справился о табеле. Всё полезнее. — Тебе нравится какая-нибудь? Вот же… Далась ему эта глупая болтовня ни о чём. — Нет. Болтовня, в ответ на которую Саске только мотает головой. Однозначно и без раздумий. — Думаю, ты им нравишься. — Итачи произносит это вроде бы задумчиво и совершенно непринуждённо. Пальцами к его, Саске, лицу, тянется тоже запросто, будто бы каждый день так делает. Будто бы привык вот так легко по щекам гладить и держать за подбородок. — Такой красивый. Будто бы привык поворачивать лицом к себе и двигаться. Ближе. Будто бы нормально ему. Смотреть в упор. Будто бы у одного Саске от этого предательски выпрыгивает сердце. — Ты… — начинает говорить, хватается за чужую руку даже, чтобы отвести её в сторону, да так и замирает, сжав пальцами чуть ниже запястья. Так и замирает, уловив, как бьётся пульс под съехавшим вниз рубашечным рукавом. Попался. Замечает сам. Итачи делает вид, что нет. Для Итачи будто бы ничего не происходит. Итачи прекрасно делает вид, что всё ещё нет. — Что? Я ничего не делаю. Невозмутимость во плоти. Невозмутимость с низким прямым хвостом и в тёмной рубашке. Саске теряется ещё больше от такой прямолинейной наглости. Саске почти физически не может отдёрнуть свои пальцы. — А ты покраснел. Как маленький. Ты когда-нибудь целовался? Саске давится вздохом, услышав последний вопрос. Едва не закашливается. Сжимает в ладони карандаш. — Ты… — Осекается, стоит только глазам напротив сузиться и стать будто бы внимательнее. Стать холоднее. — Ты не имеешь права спрашивать у меня такие вещи. — Так да или нет? Голос у Итачи тоже. Меняется. Неуловимо, едва. Голос у него и тот же, и нет. Тон беззаботный и словно шутливый, и металл чувствуется. Саске словно прикусил язык. Отдаёт солью на языке. Саске, считающий себя взрослым, отстранённым и собранным, теряется. — Я… — Задыхается и тут же берёт паузу. Берёт паузу и никак не может отвести взгляд. У Итачи поистине страшные глаза. Особенно искалеченный. Ставший демоническим. Итачи, конечно же, не кричит и никогда не стал бы. Его голос тих, но от этого только больше давит. — Скажи. Саске же весь сосредоточен на этих чёрных будто бы запятых. Запятых, собравшихся из повреждённого зрачка на фоне окрасившейся в алый радужки. — Технически, меня поцеловал парень в начале прошлого года. — Саске сам не понимает, как умудряется выговорить такое длинное предложение. Ему бы хотелось, чтобы это звучало насмешливо и с сарказмом, но… но едва лепечет. Последнее вот и вовсе шепчет: — Это считается? — Случайно?.. — Итачи переспрашивает тут же, и пальцы, которыми он держится за подбородок Саске, сжимаются чуть сильнее. Едва ощутимо царапают ногтями по коже. Надавливают на неё. — И тебе понравилось? — Что?! — Саске возмущается так искренне, что оживает тут же. Оживает и скидывает, наконец, чужую руку. Отпихивает её от своего лица и сам подаётся вперёд в приступе самого настоящего гнева. — Конечно, нет. Он идиот, и всё вышло случайно. Просто упал на меня, и всё! — Но ты это запомнил. Итачи прямо напротив и всё ещё невозмутим. Видимо. Итачи невозмутим, но как же он щурится. Не может прекратить делать это. Глаза его выдают. Глаза единственные предают. Но Саске так сердится, что сейчас не замечает ничего вокруг. Саске опускает голову и ощущает, как вспыхивают и скулы, и шея. Совсем как тогда, в длинном коридоре. — Ещё бы не запомнить, когда над тобой смеётся вся школа. Саске действительно было стыдно. Саске было стрёмно. Саске не хочется вспоминать, как точно это… — И всё-таки, как это было? Итачи снова делает это. Снова цепляет его за лицо. Двумя ладонями только. Поднимает его, тащит на себя, притягивает в одно движение и касается губами губ. Без промедления и предупреждений. — Вот так или… У Саске останавливается сердце. От простого касания сухих губ. От короткого смазанного прикосновения, за которым не следует ничего большего. Ничего, если исключить сжавшийся желудок и задрожавшие пальцы. Саске забывает о том, что он глубоко обижен. О том, что он вообще с ЭТИМ вот не разговаривает. О том, что не помнит его имени. — Итачи… Не помнит имени. Которое непрошено произносит и не может заставить себя моргнуть. Напротив, таращится только во все глаза. А губы, которым и не досталось-то ничего, горят. И кажется, что только у него одного. Итачи, мать его, всё так же. Вежливо. Невозмутим. Для него будто ничего не происходит. Для него всё в порядке вещей. — Что? — спрашивает ровно, удерживая рядом с собой, удерживая лицо Саске в пяти сантиметрах от своего, и не даёт ни дёрнуться, ни отстраниться. И смотрит то в глаза, то на губы. Смотрит напрямую, и ничто его не смущает и не пугает. Ничто. Саске же, напротив, не то в восторге, не то в ужасе. Не то во власти обоих чувств сразу. — Ты же мой… Начинает отвечать на это «что?» и сам же ответом давится. Потому что произнести последнее слово выше его сил. Он себе это самое слово запретил. Он — да. А Итачи — нет. Итачи оно даётся легко. — Брат? — Итачи и договаривает за него. И легко кивает после. — Да. Снова признаешь меня им? Задаёт новый вопрос, и Саске, конечно же, яростно мотает головой, насколько может: — Нет! Конечно же, он не признает! Он против! Он против и никогда снова не… Он замирает, растерянный, напуганный и распахнувший рот. Он замирает и не знает, куда деваться. Куда бежать, и самое главное… А бежать ли? А бежать ли, особенно когда так смотрят? Итачи словно и не расстроен его словами вовсе. Итачи улыбается даже шире, чем до этого. — Тогда выходит, что я могу поцеловать тебя и по-другому, — заключает вслух и тянется снова. Заключает вслух и тянется, но в этот раз медленнее, и Саске успевает начать брыкаться и отталкивать его. Саске умудряется толкнуть его в плечо и по колену. По больному, не гнущемуся колену, и вырвать сдавленный, полный затаённой боли выдох. Саске тут же замирает и перестаёт дёргаться. Замирает, испугавшись до полусмерти, и инстинктивно, не успев даже осмыслить то, что делает, схватившись за чужое больное место ладонью. Будто желая забрать своими же движениями вызванную боль. Саске ощущает себя настолько виноватым, что задыхается от этого чувства. Задыхается, будто нахлебавшийся воды, и не знает, что сделать, чтобы выдохнуть. Ощущает, как глаза начинает печь. Ощущает, с силой жмурится, желая прогнать непрошеные злые слёзы, и распахивает веки уже с ощущением чужих губ на своих. Снова. Только теперь его не отпускают так скоро. Только теперь он не дёргается. Боится. Теперь он дрожит и не знает, что ему делать. Не знает, что делать с ладонью, соскользнувшей с его щеки на шею, и не знает, куда деваться от второй, ухватившейся за ворот футболки и скомкавшей его для того, чтобы дёрнуть ближе. Саске не знает. Не знает, зачем расслабляет рот. Не знает, как выживает, ощущая прикосновения языка к своей нижней губе и, совершенно неожиданно, подушки к затылку. Не знает, что делать с руками, куда девать их. Не знает, пока они сами не схватятся за чужие локти. Левая остаётся на месте, правая отчего-то двигается вверх, на плечо и шею. Правая хочет быть выше. Надавить на затылок. Саске умирает каждую секунду от того, что не знает, что делает. От своей смелости. Саске боится и что Итачи пойдёт дальше, и что он отстранится. Саске не знает, чего больше. Не дышит. Боится, что кислород в лёгких вот-вот загорится. Боится… Ощущает, как по его языку, дразня, проходится второй, и жалеет, что сквозь твёрдый диван ему никуда не провалиться. Это не как в школьном коридоре. Это не по глупости. Это будто… чтобы убить его. Убить сейчас. Итачи обхватывает его поперёк пояса, один-единственный раз подаётся назад, чтобы посмотреть, заглянуть в приоткрытые, расширенные не то от шока, не то от удивления глаза, и возвращается вниз. Наваливается почти всем своим весом. Умудряется опираться лишь на одну ногу. И несмотря на то что он с ним делает, несмотря на то что это не похоже ни на один из родственных поцелуев, что Саске получал когда-то в прошлом, он чувствует себя его маленьким братом. Как раньше. Он понимает. Понимает, что же у них было раньше. Понимает, и ему больше не страшно. Не страшно потеряться во всём этом. Не страшно, потому что если он и был в чьих-то руках, то вот в этих. Руках, которые зачем-то оттолкнули его, вместо того чтобы оставить рядом. Какой же Итачи всё-таки идиот. — Идиот… — Кажется, Саске даже шепчет это вслух. Шепчет куда-то в чужой рот или щеку. Шепчет, не разбирая, ощущая, как жарко коже, как давит на грудь и почему-то внутри, под рёбрами. Давит и растаскивает в стороны. — Ты такой идиот! Саске так сильно хочется его отлупить, что он не сдерживается. Бьёт сжатым кулаком по чужой спине и пояснице. Лупит ладонями по рёбрам и даже отвешивает подзатыльник. И тут же, притихнув, втягивает голову в плечи. Потому что Итачи, вздрогнув от последнего, отстраняется от него, поднимается на руках и коротко, едва ощутимо касается губами его, Саске, лба. Быстро и перед тем, как отстраниться. Раз — и всё. Подался назад. Кое-как вывернуться, уцепившись за спинку, чтобы усесться. Саске смотреть на него не может, а Итачи, устроив свою ногу, ведёт себя как ни в чём не бывало. Итачи нашаривает пальцами пульт и принимается щёлкать каналы, выискивая что-нибудь удобоваримое. Не собирается уходить. У Саске горят и губы, и лицо, и внутри всё тоже пылает. Саске осторожно садится и медленно сглатывает. Прикасается к губам пальцами и только после, как понимает, как это выглядит со стороны, отдёргивает руку. — Я посижу тут с тобой, ладно? Итачи — сама спокойная доброжелательность. Саске едва держится, чтобы не залепить ему тетрадью по лицу. Едва-едва. Из последних сил. — Нужна помощь с домашней работой? Саске только медленно мотает головой. Саске гадает, кто ему предложит помощь, если он в итоге не выдержит и останется последним из Учиха.