Каину дай раскаяние

Это как-то тупо, но… Но это его всегда завораживало. Наблюдать за тем, как капли воды срываются с кончиков пальцев и разбиваются о водную гладь наполненной ванны. Это как-то тупо, но сейчас всё, что происходит в жизни Саске, кажется каким-то непроходимо глупым. Что в школе, что дома. Дома… Дома у него и вовсе одно непрекращающееся представление, и на манеже постоянно выступает только один клоун. Он, Саске, выступает. И самое отвратительное, что понимает всё, будто со стороны видит, и ничего не может с собой поделать. Морщится, переводит взгляд на старый, пожелтевший от времени кафель, а после снова на свои мокрые пальцы. Продолжает вот это вот топорное развлечение с каплями и сам не знает, зачем же пренебрёг душем и забрался в ванну. Не знает, к чему тратит на неё столько времени, и вообще с чего вдруг ему стукнуло отдраить это старое чугунное корыто. Просто так же стукнуло. Ни с того, ни с сего. Ударило по макушке, и вот — лежит тут теперь как идиот. Хорошо хоть не забыл ни пижаму, ни полотенце, ни даже вечно падающую в душевой зубную щётку или шампунь. Хорошо, что голову нельзя забыть. Или, напротив, плохо?.. Он бы оставил свою где-нибудь, на денёк или два. Может… на недельку?.. И тогда бы, может, и все мысли из неё вывалились и затерялись где-нибудь. Не мешали ему. Не путали. Не лезли во время уроков или выполнения домашних заданий. Саске кажется, что он запутался. Саске кажется, что он, напротив, всё воспринимает кристально ясно. Саске сам себе дурак, который даже не мечется. Саске дурак, потому что Саске, и, упёртый, никогда не признает этого вслух. Никогда не перестанет сопротивляться, пусть даже и не знает, чему он сопротивляется. Выдыхается, глядит на старое, помутневшее от времени зеркало, висящее чуть в стороне, и откидывается назад, упираясь головой в бортик ванны. Ему нужно думать об уроках и о том, что это его последний школьный год, а он только и может что вечно прислушиваться в этом доме. Он только и может что спешить после уроков домой. И когда только так стало?.. Сколько прошло с так называемого переломного момента? Недели или месяцы? Не дни же? Саске хочется сжать свою голову и давить на виски, пока та не лопнет. Может быть, так ему удатся избавиться от лишних, пугающих его порой мыслей. Может быть, так ему удастся заставить себя не накручивать лишнего или же перестать заморачиваться. Плюнуть на всё и… Слышит всё-таки, надо же. Слышит и щелчок дверного замка, и как выдвинутый на трости штырь добивает некогда идеально гладкое половое покрытие. Замирает и заставляет себя держать глаза закрытыми. Разве не ради этого решил принять ванну на первом этаже? Что, нет? Не ради? Саске сжимает зубы и знает, что, что бы он там ни кричал, краснея щеками, пылая от праведного гнева, себя он не обманет. Саске так устал уже от постоянного самообмана, что просто берётся ладонями за скользкие бортики и, выпрямив спину, подтягивает колени к груди, собираясь комком в горячей воде. Саске, конечно, не ждёт. И вообще просто случайно тут. Просто слушает, как метал скребёт по камню и звук приближающихся шагов. Саске нисколько не бесит, что после того раза на диване, после того, как его целовали и тискали почти полночи, его игнорировали и не замечали целую неделю. В том самом смысле. В остальном — всё прекрасно. Они даже разговаривают ни о чём. Всё прекрасно. Ничего не раздражает. Да и с чего бы его это бесило? Разве есть повод? Разве он вообще должен рассчитывать на чужое внимание? Всё это странно, в конце концов. Всё это… Шаги совсем рядом и останавливаются наконец. Саске стискивает собственные плечи и ждёт. Саске понимает, что просто вскочит на ноги и, как есть, голый и мокрый, ринется в коридор с чем-нибудь не самым лёгким наперевес, если Итачи сейчас просто постоит и уйдёт. Даже начинает искать взглядом это самое «не самое лёгкое», но стоящий за деревянной, не запертой даже на замок дверью негромко стучит, и младший из всех оставшихся Учиха выдыхает — чёрт знает, от облегчения ли. Стучит и спрашивает сразу же, можно ли войти. Саске, конечно же, отвечает «нет» и надеется, что останется проигнорирован. Как же он на это надеется… И тут же записывает это очередным пунктом в список претензий к себе. Лучше бы ему нравились Сакура или Ино. Лучше бы ему нравился кто угодно, чем вот это. Вот это всё. Итачи медлит, и Саске уже решает, что тот и вправду уйдёт. Закусывает губу, горбится ещё больше, касается колена лбом и именно в такой позе и находится, когда дверная ручка, старая и расхлябанная, с треском поворачивается, а его старший, калеченный не только на ногу, но, видно, и на голову тоже, брат заглядывает внутрь. — Я ответил «нет», — ещё до того, как Итачи заговорит, ворчливо бормочет Саске и с каким-то мазохистским удовольствием ждёт, что тот уйдёт. Ждёт и тут же думает, что так ему и надо. Так им обоим. Будут и дальше сидеть по разным углам. Потому что Итачи был дураком все эти годы. Потому что Саске сейчас дурак. И как бы ему ни хотелось поумнеть, он только сильнее сжимает зубы и придвигает колени ближе к груди. Сжимается и физически, и мысленно. Не позволяет себе признать. — Я подумал, что твоё «нет» звучит недостаточно убедительно. — Голос Итачи привычно мягок. Голос Итачи будто вразрез скрежету этой уродливой, ненавистной всему существу Саске трости, и тот думает, что выбросил бы её, если бы было можно. Избавился бы, как от проклятого напоминания. Как и о случившейся много лет назад аварии, так и о её последствиях, с которыми Итачи приходится мириться и жить. И Саске тоже приходится. Хочет он того или нет. Саске, что молчит, нехотя поворачивает голову в сторону вошедшего и не удерживает равнодушно-сердитого лица, когда Итачи, отставив свою палку, опускается на колени, вцепившись в чугунный борт ванны. Медленно, с силой сжав пальцы левой руки. — Мне подумалось вдруг, что когда-то, когда эта ванная ещё не была гостевой, я частенько купал тебя в ней. Помнишь? Саске может только кивнуть. Медленно и понимая, что не дышит. Саске может только заглянуть вниз и заставить себя не кривиться, глядя на то, как упирается в твёрдый кафель это треклятое, насильно сложенное колено. Которое, оказывается, всё-таки гнётся. Если надавить механически. Такое больно, наверное. Такое… должно отражаться в глазах и на лице. Итачи ему улыбается и протягивает ладонь. Предлагает дать ему губку. Саске ещё какой-то месяц назад просто ушёл бы. Встал и, вскинув подбородок, удалился. Ещё месяц назад Саске бы ни за что не пришёл сюда в надежде на то, что Итачи подумает про то, что может заявиться. Сейчас Саске сглатывает и осторожно, так, чтобы не соприкоснуться пальцами — не потому, что ему неприятно, вовсе нет: как раз потому, что приятно и страшно от этого, — протягивает то, что просят, и сцепляет пальцы в замок на уровне своих лодыжек. И смотрит тоже вперёд, на старую пластиковую пробку, которую ему не удалось отмыть. Упорно думает только о сколах на эмали, а не об осторожных прикосновениях к плечам и линиям рук. Упорно думает о домашке, которую давно сделал, а не о том, что Итачи наверняка тяжело стоять вот так, опираясь на колени. Больно. Саске ни за что не попросит его подняться. Пусть мучается, если хочет. Пусть… Итачи же будто и не замечает никаких неудобств. Взбивает пену, снова возвращается к плечам Саске, моет его спину и шею, где дотягивается, и руки тоже, не просит разогнуться или сменить позу, даже не говорит ничего. Только знай себе губкой водит, и всё. Долго водит, пока, видимо, не надоест. Или боль в колене не станет невыносимой. Саске уже думает, что сейчас разогнётся, встанет или, по крайней мере, попробует, но Итачи придвигает поближе шампунь и, горстями черпая воду, мочит его, Саске, волосы. Саске, который всё-таки поворачивается к нему и даже не знает, как смотрит: со смятением или всё-таки со страхом. — Не хочешь? Итачи даже в глаза ему не смотрит. Косит на этикетку шампуня. Подумать только! Нашёл куда впялить зрачки! Вот же важная информация! — Это странно. — Почему? — Потому что мне не шесть лет, — парирует Саске, и ему кажется, что довольно убедительно. Ему кажется, до того, как он слышит спокойный ответ: — Мне порой кажется, что ещё шесть. Саске так возмущён, что задыхается от приступа злости. Саске распахивает рот, чтобы высказать сразу всё, что он думает, и понимает, что не знает, что сказать. Ни единого чёртового словечка на языке. Ни одного вообще. Но Саске взрослый уже. Саске знает, может, в конце концов, ответить своему обидчику и делает это. Плещет в его лицо водой из ванны и считает, что сумел доказать, что взрослый. Первые три секунды. Пока со скул Итачи стекает вода, а сам он сидит с закрытыми глазами. А после, проморгавшись, спрашивает снова как ни в чём не бывало: — Так хочешь, я помою тебе голову? Саске смотрит на стекающие по его щекам капли, на прилипшую к носу прядку, на то, что он, в конце концов, стоит на треклятых коленях на жёстком кафеле, и, прикусив щеку и внутреннее вредное жало, кивает. Он хочет. В эти руки. Пусть никак не наскребёт в себе смелости для того, чтобы сказать это вслух и перестать идиотничать и толкаться на первом этаже. Саске хочет и, вместо того чтобы сказать или просто прийти, делает вот это вот. Крутится внизу и несёт ерунду. Саске всё ещё обижен, Саске хочет простить, но кого ему прощать, если прощения и не просят? Итачи не бегает за ним с покаяниями, Итачи куда реже спрашивает, как у него дела. Итачи… просто есть в этом доме. Они разговаривают ни о чём. Сидят рядом на диване. Ужинали вместе пару раз. Почти идиллия. «Подай», «как дела?», «спасибо». Саске в чём-то и нравится, и хочется застрелиться. Саске вздрагивает и не знает, то ли отстраниться, то ли наоборот наступить на себя и подставиться. Наступить не потому, что неприятно — напротив, ещё как приятно, когда Итачи его касается, — Саске хочется дёрнуться потому, что гордый всё-таки. Саске всё кажется, что его недостаточно уговаривали. Всё ещё недостаточно. Что он слишком легко сдаётся и в то же время боится, что если перегнёт, то всё случится так, как он «хочет». Всё останется так, как есть. Всё останется «подай», «как дела?», «спасибо». Саске сводит челюсти, подаётся поближе к борту ванны и наклоняет шею. Подставляется так, чтобы Итачи было удобнее мылить его макушку, но на лице удерживает выражение великого одолжения. Подставляется, а сам настолько недовольный, насколько только может быть. А сам не дышит. И надеется, что не умрёт. Надеется, а сам ждёт, когда же длинные, прохладные на контрасте с водой пальцы запутаются в его прядках. Ждёт и обещает себе не дёрнуться и не выдохнуть. Не охнуть. Разрешает только прикрыть глаза. Потому что это логично. Потому что это для того, чтобы не попала мыльная, остро пахнущая мятой пена, а не потому, что закружилась голова. Не потому, что будто ударили. Медленно и как-то странно сладко. Очень приятно. Итачи не торопится. Не дёргает. Итачи, конечно же, деликатный и осторожничает. Гладит подушечками пальцев, взбивая пену, и массирует даже виски. Саске не смог бы сейчас открыть глаза, даже если бы его об этом попросили. Саске сам не понял, когда вцепился правой рукой в бортик и вытянул шею. Не понял, когда расслабился и приоткрыл рот, и дышит исключительно через него, позволяя потихоньку тянуть за волосы и запрокидывать свою голову. Верит, что это для того, чтобы не щипало от мыла под веками. Только для этого. Даже когда Итачи касается своими перепачканными пеной пальцами его скулы — верит. И скулы, и шеи, и линии ключицы… и даже рта. И, надо же, совсем не горько выходит. Совсем нет. Пена оказывается безвкусной. Даже если пробовать её языком. Даже если убрать её с чужой подушечки, обхватив своими губами. Даже тогда. Не горько. Только страшно открыть глаза и повернуть голову. Страшно разжать пальцы, которыми Саске продолжает сжимать чугунный бортик. Страшно до шума в ушах и ощущения подкрадывающейся судороги в пальцах на ногах. Того, что ладони, ограничивающиеся невинными прикосновениями, перейдут к другим? Спустятся ниже? Саске почему-то сразу думает о своих коленях. О том, что Итачи мог бы пробежаться пальцами и по ним тоже. Выпрямить его ноги, и… Саске жмурится сильнее и заставляет себя отмести это. Вернуться к изначальному списку. Слишком много всякого, слишком много того, чего он боится. Того, что Итачи снова попытается его поцеловать?.. Того, что Итачи не попытается? Саске просто жмурится крепче и ждёт, предпочитая самостоятельно не предпринимать ничего. Почему он должен, в конце концов? Он, так и быть, будет просто ждать — и вот тогда, может быть, и снизойдёт. Может быть, окажется не против и потерпит с равнодушным выражением лица чужие губы на своих. Именно вот так, да. Только так. Саске ждёт и дожидается в итоге. Чужого выдоха и скрипа не то колена, не то подошвы чужой обуви. Итачи медленно поднимается на ноги и как ни в чём не бывало тянется за душем. Включает, регулирует воду и вместе с мыльной пеной смывает и всё наваждение. Саске не знает, злиться ли на него за это. Саске снова сжимается, как воробей, и протестующе всплёскивает руками, когда, возвращая душ на место, Итачи заодно выдёргивает и пробку из ванны, выпуская всю воду. Отплёвывается от стекающей воды и тут же получает полотенцем по лицу, так и не успев ничего сказать. Поднимает его повыше, чтобы не замочить края, и недовольно глядит на чужую спину. Глядит снизу вверх, но именно это и придаёт ему уверенности. Именно то, что Итачи уже не смотрит. Итачи скребёт своей тростью к двери и не прощаясь выходит, такой весь таинственный. И за каким чёртом вообще нужно было приходить? *** Саске ожидаемо не может уснуть. Саске честно пытается сделать это в своей комнате, но так и ворочается с боку на бок. Саске даже пытается убедить себя, что не хочет идти вниз и что ему просто лень приводить в порядок соседнюю комнату. Лень ему разгребать весь этот бардак, понятно? Лень, и всё тут. Драить кафель вот намного интереснее. Кафель — это же не пыльный ковролин. Чугун — не деревянный кроватный каркас. И вообще. Второй. Второй этаж — не первый. Саске не может спать на втором. Саске крутится у себя в комнате, отбрасывает одеяло, не то ради каких-то смутных приличий, не то ради самого себя и надежды на то, что в голове что-то щёлкнет и заставит его остаться здесь, и ждёт ещё какое-то время, а после привычно уже берёт свою подушку и босиком, проигнорировав тапочки, выбирается в тёмный коридор, спускается к дивану. Туда, где его дожидается запасное одеяло. И что его вообще понесло наверх? Саске уже привык спать внизу, а тут… Тут почему-то решил остаться у себя после того, как сделал домашку на завтра. Точно же, останавливается на пороге лестницы и вспоминает, почему же. Почему остался у себя. Итачи прибило посмотреть телевизор, а Саске взбрело в голову поиграть в независимость в очередной раз. Саске решил, что после ванны будет как-то слишком липнуть под чужой бок. Саске решил, что раз Итачи ушёл, то и ни к чему будет тащиться за ним следом. Слишком много чести. Пусть сам. Сам за ним бегает. И вот, пожалуйста, в итоге не спит. В итоге столько времени впустую. В никуда. Понапрасну! А всё Итачи… Саске качает головой, ерошит высохшие как попало волосы, зажав подушку под опущенной вниз левой рукой, и, раздражённо одёрнув вовсе и не задравшуюся вниз футболку, спускается в тёмную гостиную. Рассредоточенный, потирает уставшие за день глаза и останавливается напротив низкого столика как вкопанный. Слишком поздно для того, чтобы остаться незамеченным. Слишком поздно для того, чтобы самому не заметить работающий на грани слышимости и странно мерцающий телик. Ночь там, что ли, показывают? Непонимающе моргает, глядя на приставленную к подлокотнику, тусклую во мраке трость, а после сглатывает. Заняли уже его одеяло. И место тоже. Саске может убираться. Саске даже думает развернуться на пятках и действительно свалить в первые пару секунд, но после, подумав ещё немного, остаётся. Саске понимает вдруг, в чём его грёбаная ошибка. Именно его. Он один её делает. Продолжает делать. Он какого-то чёрта чего-то ждёт. Смыкает веки, делает выдох и поднимает голову. Выставляет перед собой подушку, будто та могла бы заменить ему щит, и делает ещё один шаг вперёд. Одна его часть надеется на то, что Итачи дремлет. Вторая — на то, что нет. Второй везёт больше. Не спит. Наблюдает за картинками на экране и всё это время великодушно делал вид, что ничего кроме не видит. Только когда Саске становится почти в упор, Итачи соскальзывает на него зрачками, и, надо же, ничего не говорит и даже дежурно не улыбается. Только глядит. Отрешённо-устало, и это будто какой-то другой Итачи. Какой-то незнакомый, не тот, что, превозмогая боль, станет вставать на колени, чтобы подурачиться. Саске чувствует себя дураком рядом с ним. Нервничает и мыслями, будто кусками чёрт знает чего, забившего рот, давится. Словами, что вроде были уже выстроены и вот-вот должны были быть произнесены, тоже. — Ты… — начинает и сразу же, осекается, — вроде как занял моё место. В горле першит, и неожиданно начинает ныть за висками. Саске вдруг просто не выдерживает его взгляда. Теряется будто среди толпы и почти капитулирует. Почти, потому что Итачи, вместо того чтобы вступить в диалог или извиниться, как он непременно бы сделал раньше, просто откидывает одеяло. Итачи молча приподнимает бровь, словно спрашивая, да или нет. И Саске, задирающий нос во время всех их предыдущих маленьких стычек, закусывает язык. Он хочет, чтобы его поуговаривали. Он спустился, втайне надеясь на это. Он смотрит в эти странные, ставшие разномастными по воле страшного случая глаза и понимает, что его капризам ничего не обломится сейчас. «Да» — значит «да». «Нет» — «нет». Саске никогда не был глупым… Саске смотрит на чужую согнутую в локте руку, прикрытую свободным рукавом тёмной футболки, на чуть растрепавшийся хвост… на линию скул и спокойное, нечитаемое выражение лица своего брата. Всё кажется вполне безопасным. Это же те самые руки, в которые он хотел, разве нет? Его не упрашивают, но приглашают. Саске может иметь с этим дело. Саске не ударит молния, если он согласится. И потом, должен же он поспать? Может, Итачи самому станет неудобно спустя минуту и он уйдёт? Всё может быть. Саске оставляет свою подушку прямо на столике и, подойдя ближе, сначала садится, а после и укладывается, повернувшись боком. Сначала он собирается держаться максимально отстранённо, вытянув руки вдоль тела, вообще отодвинувшись и не касаясь, насколько это позволит место, но места и нет. Ему только макушкой на чужое плечо. Ему только боком к чужому боку. И телом к чужому телу. В чужое тепло. Саске забывается почти сразу же. Почти сразу, как только его уютно накрывают одеялом и придавливают абсолютно невинно лёгшей поперёк груди рукой. Сначала спиной к груди улёгся, выдержал так, на расстоянии пяти сантиметров, с пару дебильных роликов по телику, а после сам же и развернулся. Выкрутился, едва не навернулся и прижался. Неуклюже, надавив лбом на чужую ключицу, затащив руку на плечо и тут же, разобравшись, что так неудобно, выше, на шею. Прижался, втиснув ногу между чужих, и чуть не умер, не встретив отклика. Сжался и зажмурился. Чуть не умер… Дожидаясь, пока Итачи всё-таки отомрёт и погладит его по лопаткам, а после и по пояснице тоже. Пока обнимет, сначала невесомо, на пробу, а после уже сожмёт. Нор-маль-но. Теперь можно и дышать. Саске сжимается и скатывается пониже, прячется под одеяло почти с головой. Дышит горячим, не желающим забиваться в лёгкие воздухом, запахом чужой кожи и геля для душа. Дышит через раз и всё ёрзает, не зная, как же лучше. Выше или ниже. Приходит к тому, что, по сути, не важно. И так и так можно быть ближе. Саске пробует и так, и так. Елозит и жмётся, не открывая глаз. Чуть ли с ума не сходит от тактильного контакта и не сдерживается от шумного выдоха, когда чужая ладонь ложится на его оголившуюся поясницу. Футболка ожидаемо задралась, и пальцы Итачи попали именно туда, на полосу кожи. Попали и поднялись вверх, нажимая на позвонки. Саске дрожит, ему тепло и приятно и будто бы отшвырнуло куда-то назад, в далёкое детство. Саске даже улыбается этому, закусывая губу, и думает сказать вслух, но пальцы, скользившие по его лопаткам, вполне невинно опускаются и не задерживаются на поясе на этот раз. Они ныряют под расслабленную, давно уже растянутую резинку домашних шорт. И вот это уже вовсе не как в детстве. Итачи купал его и укладывал спать, читал ему сказки и катал на плечах. Обнимал и целовал в макушку и щёки. Итачи был его любимым во всём целом свете. Итачи… наверное, его любимый и сейчас. Но… он не хочет больше целовать чужие коленки. Или же… Или же Саске кусает себя сильнее и приподнимается выше, чтобы можно было отвести колено вверх и затащить его на чужой бок. Или же Итачи всё ещё хочет отголосков когда-то привычных для них обоих вещей. Может быть, так же сильно, как раньше. Только теперь иначе. Вообще всё иначе. Саске не уверен, что к этому готов. Саске вообще ни в чём не уверен. Ему тепло, ему приятно, ему чертовски нравится, как тянет всё тело и скручивает теплом внизу живота, но… он не уверен. Может, Итачи и прав, и у них никогда не было «нормально». Может, у них всегда было слишком сильно во всём. Может. Только сейчас об этом думает один Саске. У Итачи, очевидно, нет никаких проблем. Итачи пугающе быстро меняет положение тел их обоих и теперь нависает сверху, опираясь на свои руки. Итачи теперь смотрит на испугавшегося сразу всего и ничего конкретно Саске и почти не моргает. Итачи его фактически запер и ничего не делает. Только смотрит. И тени, что отбрасывает на его лицо работающий на минимуме громкости телевизор, почти демонические. Саске ощущает себя зачарованным. Таким глупым и маленьким. Саске притих и вжимается в старую обивку лопатками и смотрит, и смотрит, и смотрит. И сна уже ни в одном глазу, и всё что можно пылает. Всё его тело, даже там, где его не касались чужие руки. Саске не знает, что будет дальше. Не знает, но хочет этого самого, чего не знает. Пусть и страшно. И он же первый оживает и опасливо тянется ладонью вперёд. Впервые первый после того раза с лекарствами. После того, как, набравшись смелости, пришёл в чужую постель. Сам не знал зачем, но пришёл. Тянется ладонью вперёд, прикладывает её к гладкой вытянутой щеке и держит так, гадая, не сбросят ли. И, конечно, нет — не сбросят. Итачи тянется за прикосновением сам, словно бодая чужую ладонь. Наклоняет голову и приоткрывает рот, чтобы Саске мог погладить и его губы большим пальцем. Саске, которому вдруг враз осточертело морщить нос и натягивать на лицо свою любимую высокомерность. Или, быть может, это бессонница всё. Может быть, она причина всего? Саске решил, что после будет со всем этим разбираться. А может, и не будет вовсе. Он уже, в конце концов, достаточно настрадался. Он уже всё. Ему хватит. Он смотрит только прямо перед собой и свободной рукой пытается нашарить сползшее к диванной спинке одеяло. Пытается поправить его как было, затащить на спину Итачи. Саске думает, что это было бы неплохо: просто лежать здесь, в тишине, и целоваться всю ночь. Не думая о том, что с братом. Не думая о том, что может проспать или вовсе не явиться на первый урок. Саске смелеет ещё чуть больше, нажимает на нижнюю губу Итачи большим пальцем и немного давит, открывая его рот. Слабо улыбается, скрывая своё смущение, и сглатывает, поспешно облизывая уже свои пересохшие губы. Это будет не неожиданно, в конце концов, не с наскока… Это просто будет. Саске не знает, куда нужно смотреть. Радуется полумраку. Саске давит затылком на подушку, отклоняется как можно больше и, передвинув свою ладонь, нажимает на чужой затылок. Даже немного гордится собой. Он же сам. Он же сейчас первый. Предлагает. Размыкает губы и первый поцелуй встречает тихой, затаённой улыбкой. Встречает Итачи объятиями и, не удержавшись, даже затаскивает на него свою ногу. Так ещё ближе. Так удобнее, на этом диване. Так, наверное, везде было бы удобнее. Вцепляется в край одеяла, натягивая его повыше, прежде чем обнять за шею и погладить по спине. Погладить и удивиться, что та какая-то слишком уж твёрдая. Да и плечи тоже. Откуда бы там взяться мышцам? Откуда, если Итачи всё своё время проводит затворником в одной единственной комнате? Откуда бы?.. Саске даже теряется, запутанный своими размышлениями, и сосредотачивается на ощущениях кончиков пальцев. Спускается ими ниже и, уцепившись за складки ткани, задирает чужую футболку. Тащит её вверх, ни на секунду не задумавшись, что, возможно, это слишком смело. Он хочет посмотреть. И на шрамы, оставшиеся после аварии, тоже. Он хочет их потрогать. Напрямую, без препятствий. Погладить, коснуться… Если не растворится к тому времени, как победит футболку. Не растворится под неторопливыми, всё ещё почти невинными поцелуями. Просто губы к губам. Просто касаниями и будто мягкими приятными росчерками. Саске не знает, как назвать то чувство, что они рождают. Саске решает, что «безопасность» ближе всех прочих. Всё-таки побеждает футболку. Стаскивает её и, отбросив на пол, на мгновение сталкивается взглядом с глазами брата и принимается трогать уже активнее. Гладить по всей спине и пояснице. По бокам и выше, касаясь едва ощутимо прорисованных линий рёбер. И Итачи даже если и щекотно, то он не подаёт вида. Итачи просто, как и прежде, виснет сверху, над Саске, и смотрит, почти касаясь его лба своим. Щекочет прядями и ждёт чего-то. Может быть, ждёт, а может, и нет. Может, ему хорошо и так, в этой размякшей, бессловесной тишине. Саске находит росчерки на его коже. Один, второй, третий. Саске находит выбоины и отметины старых ран. Саске и не думал, что их так много. Саске даже теряется и не понимает. Ему даже кажется, что удар, пришедшийся на левый бок его брата, явно не от вмятины. Не после аварии. Шрам слишком грубый и свежий. Саске распахивает рот, чтобы спросить, и тут же замолкает, натолкнувшись на приставленный к губам указательный палец. — Ш-ш-ш… Итачи всё ещё смотрит на него в упор. И улыбается тоже. Улыбается ему, и чудится, будто его изувеченный глаз как-то странно подсвечен в темноте. Чудится, что Итачи сейчас демонически и притягателен, и страшен. Итачи чудится ему кем-то другим. Не тем, кому нужна какая-то жалкая палка для того, чтобы передвигаться. Не тем, кто говорит негромким голосом и всегда использует «здравствуй» и «пожалуйста». Сейчас Итачи другой, совсем незнакомый. Чужой. И смотрит тоже иначе. С прищуром и почти без так хорошо знакомой нежности. Смотрит как на добычу. Саске себя ею и ощущает, запертый между его руками. Саске только сейчас в полной мере и понимает, что лежит под ним, а за спиной у него прочный диван. Понимает, что ему ни повернуться, ни даже выдохнуть. И это тревожит. Саске пытается заговорить снова, но Итачи останавливает его, как и в первый раз. Останавливает, запрещая всё рушить, и, надо же, именно в этот момент тухнет оставленный без внимания телик. Видимо, таймер сработал. Отец всегда выставлял таймер, чтобы ящик отрубался сам, если тот, кто сидел перед ним, уснёт. Видимо, час бездействия прошёл, и теперь они остались в полной темноте. Саске готов выплюнуть своё сердце. Ему волнительно куда больше, чем страшно. Ему подскочивший пульс просто приказывает задыхаться. Руки, переставшие быть целомудренными, тоже. Итачи будто ждал этой темноты. Теперь всем весом сверху, теперь тискает его совсем всерьёз, пусть и не торопится лишать одежды. Теперь тискает, сжимает в объятиях и гладит, кажется, сразу везде. По крайней мере, так кажется Саске, который ощущает его губы и на своей щеке, и почти сразу же на подбородке, и следом же на ключице. Саске не отбивается, но и не помогает тоже. Он парализован. Он не знает, что делать. Он и хочет, и… И не боится, а не умеет?.. Он только цепляется в ответ за оголённые плечи и бестолково, как выброшенная на берег рыба, хватает воздух распахнутым ртом. Давится им на призрачном опаляющем «мальчик мой» и чуть ли не взвизгивает, ощущая, как на шее расцветает первый серьёзный засос. Немного болезненный и тянуще сладкий. Чувствительный и пульсирующий. Первый, а после третий и пятый. Цепочкой уходят вниз, под растянутый край его мягкой, предназначенной для сна футболки, и над, и под ключицей. Под её мешающий ворот. Итачи злит эта старая тряпка. Итачи ожидаемо хочет содрать её и делает это. Саске страшно остаться без неё, но он не успевает возразить. Он открывает рот и наталкивается зубами на строчку на вороте. Саске пытается что-то притормозить, хватается пальцами за чужие волосы, но только держится за них, только ощущает всё ещё ярче, умирая ещё и оттого, что, оказывается, тактильно это так здорово, и непроизвольно гнётся. Так здорово, что он закусывает губу, и, ощущая, как стало жарко щекам, тащит за прядки немного сильнее, чтобы пропустить их между пальцами. Ему очень, очень понравилось это ощущение. Так сильно, что сосредотачивается на нём и вскрикивает, оказавшийся не готовым к отнюдь не лёгкому болезненному укусу чуть выше соска. А может, ему так кажется? Просто всё слишком острое стало. Все чувства. Саске сам сейчас острый. Где ни коснись — уколешься. Саске сам и дальше хочет, и опасается. Саске дышит через нос, и всё равно слишком шумно выходит. Особенно когда его кусают ещё. Уже ниже. Где и больнее, и приятнее одновременно. Кусают и не отступают назад сразу же, зализывая мнимую ранку на груди. Соски, солнечное сплетение, прямая линия до пупка… Цепочка укусов-засосов… Саске с ужасом вспоминает про урок физкультуры и понимает, что не зайдёт в общую раздевалку больше ни-ког-да. Никогда не разденется в школе. Совершенно точно нет. Особенно после того, как Итачи долго, не торопясь, терзает кожу над резинкой его шорт. Кусает её, будто покатывая между зубами, сдавливает и втягивает внутрь своего рта, превращая из бледно-розовой в фиолетовую. И, надо же, нога совершенно не мешает ему опускаться всё ниже и ниже. Каким-то чудом не упирается ею в подлокотник. Только чудом, не иначе… Саске готов умереть от всего этого на месте, ему давно всё давит внутри, но стоит только Итачи взяться за пресловутую резинку на его шортах, как он вскакивает и рывком садится, оттолкнув чужие руки. Дышит, как только что чудом убежавший от поезда, и вот теперь боится всерьёз. Теперь ему страшно. Теперь до него, наконец, дошло. — Не надо! — выкрикивает, и голос у него высокий, как у девчонки. Выкрикивает и садится, подтянув колени к груди. Маленький и жалкий. Наверняка таким его и Итачи и видит. Итачи, умудрившийся сохранить на лице спокойное, нейтральное выражение. — У тебя кто-то есть? Саске в первую секунду даже не верит, что слышит именно то, что слышит. Вопрос кажется ему ужасно странным и нелогичным. Ужасно глупым и не к месту. — Нет! С чего он вообще?!.. Почему это? — Тогда в чём дело? Итачи тянется к нему, и Саске вынужден снова опуститься на спину, помня о чужом колене. Саске бы духу не хватило отпихнуть его и причинить боль. — Почему ты боишься? Саске так куда более беззащитный, всё ещё тяжело дышащий и на спине. Покрытый чужим телом как живым тёплым одеялом. Настоящее они, видно, скинули вниз. — Это… — Он начинает говорить и тут же осекается. Он начинает говорить и тут же отводит взгляд. Отворачивается, глядит на тёмный, блестящий в темноте стеклянной линзой старый телевизор. Ему неловко и стыдно. — Что? Слишком? — Итачи знает, о чём он. Итачи старше, и, видимо, его ничего не давит. Итачи терпеливый, но сейчас его голос, всё ещё размеренный и спокойный, будто бы натянут и дребезжит. — Неправильно? Или страшно? Что «это», Саске? — спрашивает, и младший из оставшихся Учиха выдыхает через ноздри и заставляет себя повернуться снова. Он должен смотреть, когда они разговаривают. Он не должен казаться трусом. Куда ему уже бегать? — Всё сразу. — И что? Что с того, Саске? Ты же хочешь этого. Очень хочешь. Саске с минуту назад решил, что должен смотреть, но сейчас снова… Снова малодушно отворачивается. Ему слишком. Ему жарко. Его тащит и тянет. — И я хочу. Перестань уже мучить нас обоих. — Я не… — возражает он и тут же нарывается на такой отпор, что поневоле выгибается и, согнув ногу в колене, как и до этого, касается ею чужого бока. Просто потому что. Само. — Ты каждый день меня мучаешь. Каждый. Когда крутишься здесь, внизу. Когда часами торчишь в кухне, ожидая, что я спрошу, как твои дела, когда делаешь уроки и постоянно смотришь на дверь моей комнаты, а после демонстративно воротишь нос. Хватит быть таким лицемером. Дай уже нам обоим. Последнее особенно зло. Последнее как приказ. Саске даже опешил и непроизвольно, не желая того, втянул голову в плечи. И голос тут же осел до шёпота: — Что дать? — Быть вместе, как раньше. Итачи смягчается, а у Саске мороз по коже. Они были, это да. Они были вместе в детстве. Они были вместе почти всегда, но… — Мы… мы не… — Саске хочет возразить, Саске отчётливо помнит, Саске знает, что не было никакого подтекста, но все слова просто разбегаются с языка. Все слова исчезают, оставив ему только одинокую, беспомощную и откровенно жалкую фразу. Которую он и выдыхает в итоге, продолжая пялиться в тёмный экран: — Не вот так. — Сейчас ты хочешь именно так. Ты хочешь, Саске. Хочешь, чтобы я не только мыл тебе голову, но и укладывал спать. Ты будешь очень сладко спать. — Он всё это на ухо шепчет, и Саске не дрожит уже. Саске не знает, как всё ещё не свалился с дивана. Саске трясёт как будто после укуса какой-то неведомой экзотической твари, и он правда так сильно хочет… Хочет всего, чего ему сейчас обещают. Он очень-очень хочет. Хочет и стыдится этого. Хочет и, пунцовый, жмурится, жалея, что гордость — да что там гордость? — её жалкие крохи мешают ему закрыть лицо руками. Мешают ему просто спрятаться, натянув одеяло на голову. Как же ему хочется… — Скажи, Саске… — Этот голос, негромкий, мягкий, такой близкий и знакомый, сейчас его требухой наружу выкручивает, и Саске едва не воет от этого. Саске даже не в угол загнан. Саске уже на стену лезет, и ничего ему с этим не сделать. Ничего. — Скажи, что быть со мной — это то, чего ты всегда хотел. — Если нет? — Саске не верит даже сначала, что смог. Что заставил себя открыть рот и выдавить несколько слогов, а не начать заполошно дышать, а после и распахнуть ресницы, и посмотреть в глаза напротив своих, и даже не сбиться с мысли. Ему очень важно спросить. Ему очень важно узнать ответ. Пока он ещё может спрашивать и соображать хоть сколько-то связно. — Если не этого? То ты отпустишь меня? Саске хочет знать, что может решить сам. Что может выбрать. Саске хочет ждать и ждёт. Саске ждёт, и Итачи, помедлив, кивает. Смотрит на него в упор и ведёт подбородком вниз. Оставаясь серьёзным настолько, насколько только может быть. Саске этого недостаточно, и он, осмелевший, требует: — Нет, скажи вслух. Итачи кивает и спокойно, будто до этого его и не раздражало всё это, проговаривает. Ровно то, что от него и требовали. Слово в слово. — Я отпущу, если это не то, чего ты хочешь. «Если это не то…» Проблема Саске как раз в том, что он не хочет «дружить» ни с Ино, ни Сакурой. Не хочет дружить ни с одной из девчонок в школе. Не хочет дружить ни с кем из парней. Не хочет, потому что никто из них никогда не дотягивал до его обожаемого старшего брата. Даже до его призрака, отпечатавшегося в его воспоминаниях. Даже сам Саске никогда до него не дотягивал. И всегда злился. А после, после того, как этот самый брат изволил забрать его к себе и не поспешил тут же рухнуть на колени и рассыпаться в извинениях… Саске и вовсе возненавидел его. И за рухнувшие идеалы, и за то, что даже с тростью и повреждённым глазом всё ещё остался собой. Остался прежним. Разве что тоже повзрослел. И теперь с ним хочется не строить башни из кубиков, а… Итачи тянется вниз, и Саске останавливает его раскрытой ладонью. Прижимает её к его губам и задерживает так на пару мгновений. Задерживает, а после, отведя руку в сторону, осторожно перекладывает её уже на шею и передвигает на плечо. Саске опять хочет сам. Первым. Саске позволяют это. Саске почему-то знает, что ему многое позволят. Обнимать, виснуть, целовать и касаться, где захочет, — точно. Саске знает, и пусть все ещё немного боится, уже может с этим справиться. Саске расслабляется наконец и больше не переживает и не мечется. Вздрагивает лишь слегка, ощутив, как чужие ладони укладываются на его бёдра и большими пальцами забираются под растянутую резинку шорт. И не только под неё. Его раздевают донага, но не набрасываются сразу. Саске знает, что так и будет. Знает, что Итачи даст ему время. Привыкнуть. Знает, что тот будет ещё долго гладить и успокаивать. Шептать всякое, заставляющее краснеть кожу и от тепла, и от самого голоса. Саске прикрывает глаза и будто и не здесь вовсе. Впервые за очень долгое время ему так расслабленно и хорошо. Почти летает. В абсолютной безопасности. Безо всяких глупых недомолвок. Саске закрывает глаза, и они просто вместе. Просто губами к губам, и чудится, что даже пульс слился. И тепло, и одеяло чудесным образом оказалось где надо. Кажется, что лучше быть просто не может, кажется, что ничего не в состоянии этот момент испортить. Саске абсолютно голый, но его это не смущает и не тревожит. Волнует, возбуждает, даже в чём-то завораживает. Прикосновения перестают быть невинными как-то совершенно неожиданно. Пальцы Итачи скатываются с его боков и спины вниз и сжимают уже за бёдра. Сгибают колени и заводят их за свою спину, подсказывая, как нужно скрестить лодыжки. Как нужно обнять и ими тоже. — Можно мне?.. — Саске выдыхает это во время короткого, едва ли умышленного перерыва между ласковыми тягучими поцелуями, и выходит у него очень заполошно. Будто бежал или спускался с каната. — Можно мне потрогать тебя? Итачи коротко кивает, и Саске сам не знает, зачем было спрашивать. Саске и так его трогает. Саске вцепился в него, как клещ, но почему-то вести пальцами по груди, которой досталось в той старой аварии особенно сильно, ему страшно. Почему-то он всё по спине и по спине водит. Почему-то живота и ниже касаться не то что стыдно, а… Лицо сразу будто макнули в краску. Словно опасливо. Саске неловкий маленький школьник и помнит об этом. Саске закусывает губу и, отцепив правую ладонь от чужой шеи, проталкивает её между их телами. Касается шрамов на груди, легонько царапает их, как если бы желал попробовать на глубину, отмечает, что Итачи вовсе не такой, как он привык думать, и скользит ладонью ниже. И уж от его-то пальцев точно не отпрыгнут. Не оттолкнут их. Саске и стыдно, и возбуждает. Мысль о том, что ему можно потрогать и ниже. Саске знает, что его всего потрогают. Совсем везде. Саске знает, что ещё немного — и его разложат и не позволят ни прикрыться ладонями, ни сжаться в комок. Саске так сладко от этого, что он задыхается и хочет, чтобы побыстрее. Хочет и набирается смелости для того, чтобы сжать то, что нащупал через чужие тонкие домашние штаны. Для него это очень смело. Для него сама мысль, что ЭТО будет внутри… — Ты бордовый, — шепчет ему Итачи, и Саске, не зная, куда деваться, жалко парирует одними губами: — Так темно же… Ловит усмешку в ответ, и его не жалеют больше. Не тянут время. Не позволяют медлить. Медлительные ласки оборачиваются самой настоящей страстью, и Саске перестаёт быть беззвучным смущающимся мальчиком. Саске шумно дышит и то и дело негромко вскрикивает, когда его то стискивают, то кусают. Слишком сильно, чтобы оставаться тихим. Итачи больше не может ждать, он наконец-то дорвался, дотерпел, дождался, и просто ХВАТИТ. Хватит уже с него. Саске тоже считает, что хватит. Саске считает, что им, возможно, стоит уйти в другую комнату, но его никто не спрашивает, его только толкают повыше и уже разводят коленки в стороны, чтобы сначала осмотреть всего, а после уже и начать действовать, как они замирают оба. Замирают, услышав громкий, пронзительный в ночной тишине, очень знакомый им обоим скрежет провернувшегося ключа в дверном замке. Саске, растерянный и перепугавшийся до полусмерти, сразу и не понимает. Как? Кто? Кто может прийти к ним? Кто может прийти в их дом, да ещё и посреди ночи? У кого могут быть ключи? Саске не понимает, а тем временем тот, кто стоит по ту сторону двери, и вовсе открывает её. Саске замирает и до него доходит наконец. Он понимает, что происходит. В их тёмный, запущенный со стороны сада дом кто-то влез. Кто-то, решивший поживиться чужим имуществом. Может быть, этот кто-то и вовсе наблюдал за ним, за Саске, несколько недель и понял, что он живёт здесь один или с каким-то старым немощным опекуном. У Саске сердце уходит в пятки. Он всё ещё плавает в каком-то тумане. Всё ещё возбуждён и вместе с тем уже в ужасе. Он не знает, что делать, и не знает, успеет ли добраться до телефона. Его мобильник валяется в комнате. Где трубка Итачи и есть ли она у него, он не знает вовсе. Стационарный у них давно отключён. Трубка Итачи… Итачи, который выпрямился, насколько это возможно, и просто замер, обернувшись в сторону коридора. Он только смотрит назад и ждёт. Саске не уверен, но ему чудится, что того мелко трясёт. Сокращается чуть ли не каждая проступившая мышца, и желваки на обозначившихся скулах ходуном ходят. Саске ничего не спрашивает и ничего не говорит. Саске… парализован и только ждёт. Позорно беспомощный. Вслушивается. Рыскают в коридоре, заглядывают на кухню… Шаги ближе. Торопливые, тяжёлые… Ближе. Вот уже! Почти здесь! У Саске в голове проносятся все мельком просмотренные им сводки утренних новостей и лица случайных жертв вот таких вот ночных грабителей. Саске явственно видит сверкнувший в чужой руке загнутый книзу нож. Не понимает, как оказывается спрятан под наброшенным сверху одеялом и почему вцепился в его край и тащит его всё выше и выше. Саске не понимает. Не понимает, почему Итачи медленно поднимается на ноги, оттолкнувшись от диванной спинки, и тянется за своей тростью. Не понимает, зачем выпрямляется, опираясь на неё и оборачиваясь назад. Становится боком. Так, что и спина, и рёбра открыты. Под возможным ударом. Саске страшно, он будто под налётом апатии. Он словно чем-то страшным скован. Связан и спутан. Стянут невидимой проволокой. Действительно грабитель. Так глупо… надо же… Позарился на пустой запущенный дом. На пустые пыльные окна. Саске обязательно выдраит окна. Все, каждое… на всех этажах. Если они уцелеют оба. Обязательно. Мужчина высокий и в чёрном. Мужчина крепкий на вид и, наверное, подготовленный. У Саске же против ножа только один сковывающий по рукам и ногам страх, а у Итачи — застарелые травмы и трость, на которую он опирается. На лице у грабителя нет маски. На лице у грабителя приметные татуировки, и это хуже всего. Саске знает, что такое «особые приметы». Саске знает, что тех, кто их видел, стараются не оставлять в живых. Это пугает его ещё больше. Он начинает беззвучно задыхаться. С каждым тихим, разрывающим между ними расстояние шагом. Всё больше и больше. Всё меньше и меньше воздуха остаётся в его лёгких. Саске ждёт, что Итачи велит ему убираться или бежать. Саске ждёт хоть чего-нибудь, но Итачи молчит, и оцепенение никуда не уходит. Всё ещё с ним. Метры между. Итачи сильно заваливается направо. Заваливается на свою трость. Итачи будто расправляет грудную клетку и вытягивает левую руку вдоль тела. Бесполезную против широкого лезвия ножа левую. Между ними метр и низкий стол. Младшему из Учиха хочется зажмуриться и прижать лицо к коленям. Саске бы так и сделал, если бы его не парализовало. Он бы хотел пропустить момент удара. Он бы очень-очень хотел… без новых моральных травм, но… Но Итачи бьёт первый. Оживает за миг до того, как остриё уйдёт под его рёбра, уворачивается и, перехватив трость выше, за середину, замахивается ей и бьёт. Рукоятью метит сначала в челюсть, после — выше по носу, а там, убедившись, что дезориентировал, выбивает и нож. Выкручивается ещё, переступает с босой ноги на ногу, коленом больной встречает чужой живот и, уложив противника на ковёр, делает всё для того, чтобы убедиться, что на своих двоих он уже не уйдёт. Саске же только моргает. Саске не понимает, почему его понимающий терпеливый братик расчётливо избивает залезшего в их дом человека своей тростью. Саске слышит один только хруст. И больше никаких воплей. Саске видит длинный белёсый росчерк на спине Итачи и то, как он держит свою проклятую, ни черта не нужную ему палку с острым штырём на конце. Саске сжимает челюсти и закрывает глаза. Так ему дышать проще, в темноте. Поднимая веки, попадает на момент, когда Итачи медленно выпрямляется и оборачивается. Смешно, но даже во мраке комнаты они встречаются взглядами, и всё так очевидно, что Саске хочется рассмеяться. Не видит своего выражения лица, но чужое выдаёт многое. Чужое, скривившееся будто от оплошности или боли лицо. Ему не стыдно, о нет. Ему досадно. Он прокололся на такой ерунде. Выдержал целый год, и вот… Итачи действительно гениален. Великий притворщик. Саске бы ему поаплодировал, если бы не ощущал сейчас, как у него внутри медленно дохнет что-то в этот самый момент. Саске ощущает себя преданным, совсем как тогда. Несмотря на то что прошло много лет.