Каину дай раскаяние

Поднимается к себе, и ноги у него не деревянные даже, а будто каменные. Поднимается в свою комнату, наступая на каждую ступень, и очень тихо, стараясь нажимать так, чтобы не скрипнул старый замок, закрывает дверь. Поворачивает хлипкую задвижку и так же, не ощущая ничего ниже коленей, добирается до своей разворошённой постели. Одетый в то же самое, в чём спустился. В своей идиотской пижаме. В своём идиотском, тупом и непослушном теле. Саске сам для себя чужой. Саске не знает, что ему делать посреди этой пыльной, давно ставшей ему маленькой комнаты. Саске не знает, что ему делать в этом доме теперь. В этой жизни. У него внутри всё сгорело. Снова. Он почти не помнит, как дождался приезда полиции, и уж точно не понимает, почему снова оказался одет. Не помнит, говорил ли что-то, или не говорил вовсе. Скорее нет — не говорил. Говорил его замечательный старший брат. Что-то о том, что прибежал на его крик. Что-то о том, что он, Саске, придремал на диване, а этот вот, в чёрном, забрался в их дом, приняв его за давно заброшенный. Давно заброшенный… Саске вдруг становится смешно. Он больше не хочет мыть окна. Ни одно чёртово окно на первом этаже. Перебить их все голыми руками — да. Очень хочет. Руками или головой Итачи. Или нет, головой не хочет. Для того чтобы бить головой, Саске придётся к ней прикоснуться. Саске опускает подбородок и понимает, что он в шортах, но не в своей кофте. Рукава длинные, и… ворот душит. Конечно, нужен был ворот, иначе бы забрали не только вора. Иначе бы… Саске с остервенением сдирает чужую тряпку через голову и отбрасывает её куда-то не глядя. Саске почти сразу же жалеет о том, что разделся, потому что теперь видит свою грудь и живот, на которых если и есть бледные пробелы, то их настолько ничтожно, что… Жмурится, вскидывает голову, втягивает в себя воздух едва ли не на грани всхлипа и, развернувшись, шлёпает к шкафу. Ему нужно что-нибудь, чтобы прикрыть это. Просто что-нибудь. Хоть школьная рубашка, хоть дурацкий детский халат. Что-нибудь. Что-нибудь, чтобы прикрыть… Как же мерзко-то. Как же страшно оттого, что он больше не в безопасности на этом своём втором этаже. Смешно, но Саске понимает это только сейчас, сделав три или четыре шага по направлению к полкам с вещами. Саске замирает посреди комнаты и, да, только сейчас понимает, что всё. Нет у него больше мнимых личных границ. Нет ощущения безопасности. Ничего у него нет. Ни своего этажа, ни своей комнаты. Никогда не было. Итачи всегда мог… Всегда мог подняться сюда. Мог прийти посреди ночи и постоять в дверях, наблюдая за тем, как он, Саске, спит. Мог послушать, чем он занимается, находясь в коридоре, или просто смотреть за тем, как Саске мечется по комнате, неплотно притворив дверь. И зачем бы ему, верно? Зачем, если это его этаж! Если он единственный, кто может преодолеть лестницу! Саске с силой сжимает виски пальцами, и ему чудится, что у него голова начала плавиться. Вот прямо со щёк начала. Те горячие, настолько горячие, что вот-вот палёным запахнет. Кожей, костью… Не мозгами. Последних у Саске нет. Саске — радостный идиот. Повёлся как… Не выдержав, стонет в голос, едва справляется с желанием опуститься прямо на пол и сжаться в комок в надежде на то, что так станет поменьше, а вот это вот, свалившееся на него ВСЁ, перестанет быть таким мерзким и давящим. Едва-едва справляется… Так же, едва, всё-таки доходит до шкафа, находит одну из своих футболок и натягивает её, кажется, задом наперёд. Не обращает сейчас внимание на такие мелочи. Усаживается спиной к закрывшимся дверцам и просто смотрит перед собой. Просто на полки, которые, по идее, книжные, а всё ещё усажены его детскими игрушками. Смотрит на черноту под кроватью и даже надеется на то, что монстры существуют. Ему бы сейчас любой сошёл. Любого бы он обменял на… Саске склоняется ниже и подтягивает колени ближе к груди. Утыкается вниз носом и старательно делает вид, что не слышал только что. Что ему захотелось сжаться просто так. Конечно же, Саске не слышал, как хлопнула их входная дверь. «Их», ха… Входная дверь этого дома. Просто этого дома. Саске так и остаётся на полу. Остаётся сжавшимся комком каких-то несбывшихся ожиданий, когда в коридоре, откуда-то с середины, а не от лестницы, начинают слышаться шаги. Будто тот, кто шёл, вдруг спохватился и решил, что было бы неплохо дать знать о своём присутствии. И он не западает на больную ногу. Не опирается на трость. Ему вообще не нужна никакая трость. Не нужна идиотская, все полы первого этажа уничтожившая палка. Саске злится так сильно, что если бы у него были силы, хоть сколько-то ничтожных сил, то он бы уже вскочил и схватил со стола канцелярский нож или хотя бы ручку. Саске был бы готов защищаться даже от самой попытки подойти. Саске готов и так. Готов, правда. Сейчас встанет и выпрямится, сейчас сможет всё высказать. Сможет просто двинуть как следует за всё это враньё. Сможет. Вот сейчас. Сейчас. Сжимается в комок и подтягивает колени ещё ближе к себе. Пальцы стискивает в замок. Шаги совсем тут уже. Совсем вот, за дверью. Саске слышит, как скрипят старые половицы, и как лязгает попытавшаяся повернуться ручка тоже слышит. На неё жмут с той стороны. Жмут и даже прокручивают до середины. Саске лишь крепче смеживает веки, и если и дышит, то это мало спасает от головокружения. Саске ждёт, попытается ли дёрнуться закрытая ещё и на шпингалет дверь. Ждёт, и нет — прокручивается только ручка. Туда-сюда… Туда-сюда вполоборота, не до предательски громкого щелчка. Саске даже интересно: а что же теперь? Что же дальше? Интересно, но вместе с тем так пассивно плевать, что он даже думает больше не вставать с пола. Остаться на этом самом месте до скончания времён и не двигаться. Просто умереть и порасти пылью. Только для того, чтобы больше не видеться с этим вот. С этим вот, который всё ещё называется его «братом». С этим вот… который пришёл сюда без трости и стоит сейчас по ту сторону двери. И надо же… почти. Почти! Саске не выдерживает и с чувством прикладывается затылком о дверцу. Выходит громко, и ручка тут же перестаёт дёргаться. Саске медленно поворачивает голову и просто смотрит на неё. На тусклую круглую шляпку и отвалившийся кусок некогда золотистого покрытия. Ждёт, что та подскочит, щёлкнет всё-таки, но нет. Шаги удаляются, растворяясь где-то ближе к середине коридора. Саске опирается подбородком на колено и выдыхает. Проклятая бессонница ожидаемо никуда не делась. Но это, наверное, даже к лучшему. Если уснёт, то кошмары ему обеспечены. Остаётся на месте до первой зари, а там поднимается на ноги и начинает собираться в школу. Идёт в душ, проверяет собранную ещё с вечера сумку. Натягивает на плечи рубашку и застёгивает пуговицы, нарочно глядя прямо перед собой, а не на отражение в зеркале. Волосы расчёсывает тоже на ощупь. Смотреть на себя нет ни желания, ни сил. Только всё равно приходится. Приходится взглянуть, потому что иначе ему не повязать галстук. Не проверить, все ли багровые пятна прикрывает туго затянутый воротник. Саске срочно придумает себе ангину, если нет. Саске заболеет ею по-настоящему, лишь бы никто не увидел этих проклятых, горящих на бледной коже пятен. Только вот тогда ему придётся отсиживаться внутри дома. Тогда придётся отбиваться от чужой заботы, а это последнее, что ему нужно. Итачи последний, кто ему нужен. Теперь точно нет. Пусть катится со своей палкой. Саске выдыхает, приглаживает дебильно торчащую прядку и решает вернуться к своему первоначальному плану. К тому, ради которого держится столько времени. К тому, по которому он сваливает отсюда к чертям, как достигает совершеннолетия, и продаёт свою часть дома. Сразу же. В этот же день. Найдёт агентство, и… И всё. Просто всё разом. Дотерпит уж как-нибудь. Обязательно дотерпит, если такой решительный и собравшийся сможет сейчас выйти из своей комнаты. Стоит напротив двери и не может заставить пальцы одёрнуть задвижку. Стоит и, несмотря на то что знает, что уж его-то точно никто не станет бить, просто не может выйти. Не может заставить себя выйти в коридор и спуститься по лестнице. Не хочет. Не мимо гостиной. Не рядом с ЕГО комнатой. Итачи наверняка тоже не спал и сейчас не спит. Итачи наверняка жаждет объясниться и напялить на свою уродскую правду какую-нибудь маску покрасивее. Соврать снова. Саске уверен, что это так, и знает, что не готов выслушивать. Не готов к тому, что ему придётся поджимать губы и закатывать глаза. Не готов игнорировать. Сейчас — нет. Не после того, что было ночью. Не после того, что было до того, как этот бедолага в чёрном выбрал не тот дом. Ирония, но сейчас Саске его даже жаль немного. Немного меньше, чем себя. Куда меньше. Саске знать не знает, что с ним. Саске слышал лишь только звуки сирен и не помнит, полностью ли покрыли простынёю погруженное на носилки тело. Не помнит, и всё тут. Ничего почти не помнит. И не хочет помнить, надо же. Всё смотрит на дверь и медленно проходится языком по нижней губе. Оборачивается к окну и в нерешительности тормозит с полминуты. Почему бы и нет, в конце концов? Он-то в собственном доме. Он хочет наружу, а не внутрь. Возвращается к шкафу и находит в нём пару запасных, ни разу не пригодившихся до этого дня туфель. Саске так и не касается дверной ручки. Только осторожно, чтобы без лишних звуков и потом попасть внутрь, отводит задвижку шпингалета и так же, стараясь не шуметь, поднимает тяжёлую деревянную раму. Утро встречает его порывом неласкового ветра и парой холодных капель, сорванных с листьев растущего неподалёку клёна. Саске свешивается вниз, долго глядит на чёрную мёртвую прогалину прямо под своим окном, а после, решая больше не раздумывать, запрыгивает на подоконник и быстро перебрасывает через него ноги. *** В школе ожидаемо тормозит после бессонной ночи, но он настолько привык к этому, что уже почти и не замечает разницы. Саске заторможен и не замечает окружающий мир ещё больше, чем раньше. У него будто вооружённый нейтралитет с этим миром, пока тот его не трогает. Недобрый, настороженный и в любую секунду грозящийся рассыпаться прахом. Вот как сейчас, например. Когда Саске больше всего жаждет одиночества и тишины, чтобы просто поразмышлять и, возможно, вздремнуть хотя бы несколько минут. — Мне кажется или ты выглядишь каким-то больным? — Голос, появившийся на границе его, Саске, небытия, явно озабоченный и более чем знакомый. Только вот сейчас младший из Учиха не больно-то расположен к диалогу. Ему с самим с собой бы разобраться, не то что с другими. Голоса из вне для него сейчас будто сквозь толщу воды и раздражают больше, чем отвлекают. — Тебе кажется, Сакура. Саске — сама вежливость, несмотря на то что у него нет на это сил, и даже открывает один глаз. И, надо же, не перепутал. Точно Сакура. Почему-то очень озабоченная Сакура. — Совершенно точно не кажется. Которая его ещё и трогает почему-то. — У тебя лоб горячий и глаза какие-то красные. Может, стоит показаться врачу? — Может, тебе стоит говорить потише? — Саске отодвигается от её ладони и шипит в ответ. Забота заботой, спасибо, очень трогательно и всё такое, но вот не надо всего этого. — Ещё кто-нибудь услышит! Кто-нибудь неугомонный и уже подсевший на край стола с другой его стороны. — Привет! Саске кажется, что зуд между висками заметно усилился от самого звука этого жизнерадостного голоса. — О чём шепчетесь? — Саске заболел и не хочет говорить об этом. Сакура озабочена, Наруто только закатывает глаза. — Потому что он не какая-то сопля, чтобы жаловаться. Да? И пихает его кулаком в плечо. Саске вяло отмахивается от чужой руки и тут же подтверждает голосом: — Да. Отвали. — Я тут, вообще-то, забочусь о тебе и всё такое. Наруто не обижается. У них это вроде как ритуал. Они ругаются по пять раз на дню и в исключительно редких случаях иногда доходят и до десяти. Но, когда нужно, могут договориться и работать вместе. У них вроде как даже неплохо получается на физ-ре. — Можно, пожалуйста, оставить своё «всё такое» при себе? — Хочешь, чтобы о тебе позаботилась Сакура, а? — Наруто подмигивает ему и вытягивает губы трубочкой, изображая поцелуй. Сакура тут же краснеет и пихает его в плечо. Саске же сейчас настолько наплевать на все шутки, что он кивает и удобнее пристраивает щеку на предплечье. — Да лучше уж Сакура, чем ты. Которая молчит всё это время и просто сидит рядом. Которая приятно розовеет при упоминании своего имени, но ничего не вставляет. Не вмешивается. Раньше бы обязательно, а сейчас вот, видимо, повзрослела и, в отличие от Наруто, знает, когда следует цепляться, а когда нет. — Она не такая приставучая и не пытается взобраться с ногами на мои тетради. — Какой ты мелочный. — Не «мелочный», а не хочу переписывать всё по новой, — объясняет совсем всерьёз и нарывается на полный беспокойства взгляд. — Реально, что ли, заболел? — Наруто хмурится и тоже пытается потрогать его, Саске, лоб. И ожидаемо получает по пальцам, даже не успев коснуться. — Даже не ругаешься почти. — Просто не выспался. И теперь вообще спать не сможет ближайшие года два, да только разве он об этом расскажет? Ни за что и никогда. — Иди на своё место, а? Реально тошно. Сакура уходит тоже, но напоследок тянет обязательное: — Если что-то понадобится… Не договаривает, перебитая чередой быстрых кивков, и, должно быть, обижается. Должно быть. Саске не знает. — Да-да. Я скажу. Саске дожидается, когда остаётся наконец в одиночестве, и укладывается грудью на парту. Он бы не позволил себе такое на уроке, но огрызок перемены пролежать вполне можно. Вполне можно закрыть глаза и поразмышлять немного под всеобщий гомон, который будто становится тише, сходя за фоновый шум. Саске понятия не имеет, что ему теперь делать. Несмотря на то, что вроде как всё решил, — не знает. Внутри раздрай, и кажется, будто случилась какая-то катастрофа. Может быть, даже без «кажется». Саске так мерзко себя чувствует, что хочет окунуться в цистерну с дезинфицирующим средством. Только с кожи не смыть следы прикосновений чужих рук. Только если отогнуть ворот рубашки, то станет видно отпечатки, оставшиеся ещё и от зубов. Саске кусает губы и всё не может вразумить, как же так. Не может понять зачем. Почему?! Почему снова с ним? Почему Итачи решил пойти на второй круг? За каким чёртом ему вообще всё это? Решил сыграть на жалости? Решил, что так будет проще принять его или подпустить? Что он вообще думал?.. Чем?.. Саске жмурится, вспоминая, как сбегал наверх и был уверен в том, что там, за крутыми ступеньками, в полной безопасности. Что там только его территория и можно быть абсолютно спокойным. Никто не то что не тронет — не коснётся его. Просто потому, что не сможет. Просто потому, что проклятое колено не позволит. Саске слышит звуки ударов в своей голове. Слышит, даже не сосредотачиваясь. Вздрагивает и сжимается. Наверное, в таких случаях позволено не являться в школу и вовсе показана терапия и занятия с психологом. Наверное. Саске не знает. Не хочет он ни к какому психологу. Не хочет никому изливать душу и тем более сидеть дома. У него больше нет его безопасной комнаты. Снова ничего нет. И всё из-за вранья, подумать только! Сколько же пустого вранья! Саске, забывшись, едва по столешнице не лупит, но, вовремя одумавшись, просто выпрямляется. Попадает как раз под звонок и заставляет себя сосредоточиться на уроке. Слушает даже внимательнее чем обычно, потому что дома у него такой роскоши не будет. Дома ему не удастся прикрыться чем-то другим и убежать от своих мыслей. *** Каждый шаг от школы даётся с трудом, и чудится, что день, невообразимо долгий в другие недели, прошёл слишком быстро. Раз, и всё — все уроки пролетели, как один. Даже самые скучные, что обычно тянутся, как мерзкая, растаявшая на солнце жвачка, что ни за что не отодрать от подошвы кед. Даже самые скучные закончились, и теперь всё — теперь ему нужно тащиться назад, домой. Теперь ему нужно готовить себе ужин и делать уроки. Теперь-то ему уж наверняка не удастся проскользнуть на второй этаж незамеченным, а даже если и удастся… То что с того? Что, Итачи как ни в чём не бывало возьмёт свою палку и начнёт дальше изображать хромого? Тогда он совсем Идиот. Саске даже хочется на секунду, чтобы он оказался идиотом, но он сам далеко не глупый для того, чтобы надеяться на подобное. Саске не разрешает себе надеяться. Саске не простит во второй раз. Пусть катится вместе со своими причинами и со своей палкой. Всё. Он решил ещё утром: всё будет так, как и раньше. Они не разговаривают — каждый живёт на своей стороне дома. Посуда, вещи, карты — всё разное. Даже зрительные контакты необязательны. Ещё раз решительно ВСЁ. Саске подводит черту, медленно переставляя ноги и не глядя по сторонам, и потому вздрагивает от громкого окрика и последующего удара по плечу. Не видел, конечно же, и не ожидал. Не ожидал, что Наруто увяжется за ним, и потому даже отшить его не может с ходу. — Тебе чего? — спрашивает настолько растерянно, что сам едва узнаёт свой голос. Ему бы со своими глобальными проблемами разобраться, а тут ещё этот. Радуется чему-то и отсвечивает зубами. Нет, они точно с разных планет. — Я не брал твоих тетрадей. — Да, я знаю, — Наруто кивает и улыбается от уха до уха. Подозрительному Саске это кажется странным. Он даже останавливается и начинает перечислять: — И обед тоже не брал. — Ага. — И ужин. — Ага. — И если ты где-то снова посеял сменку… — Да нет же! — Наруто даже руками машет, недовольный тем, что ему постоянно припоминают один и тот же дебильный случай. — Всё у меня нормально! — И?.. — Что «и»? Они всегда не очень хорошо понимали друг друга, но вот в такие моменты Саске очень хочется погуглить, не изобрели ли ещё какой-нибудь переводчик с языка вот таких вот радостных неадекватов на простой, человеческий. — Что ты тогда пристал ко мне, дубина? Саске устал как за неделю и ему сейчас не до расшаркиваний. И потом, весь его запас вежливости закончился ещё на девчонках после второго урока. — Мне кажется, что ты бледный. Какой-то синеватый даже. Ну, в общем, не очень здорового цвета. Саске медленно выдыхает через нос, мысленно поздравив себя с появлением личного кружка, озабоченного его здоровьем, и возобновляет шаг. Наруто держится рядом и продолжает задумчиво болтать, закинув свой школьный рюкзак на плечо: — И Сакура тоже так думает, и поэтому мы решили, что будет лучше, если кто-нибудь из нас тебя проводит. Ну, знаешь, на всякий случай. — Вы с Сакурой решили? Ага. Вот так единогласно и решили. Саске знает, как это работает. Небось, она попросила, чтобы не выглядеть дурочкой, бегающей за парнем, а Наруто согласился по доброте душевной. — Ну да. А что? Реально же болван, господи. Простодушный, только сейчас начавший что-то подозревать. — Погоди, ты хочешь, чтобы тебя провожала Сакура? И сделавший неправильные выводы. Очень неожиданно. — Я хочу ходить один. Без сопровождающих. Думать и молчать исключительно о своём. Чтобы никто не забивал мысли и не отвлекал на вспышки раздражения. Но, видимо, Саске тоже что-то сделал. Не достаточно хорошо себя вёл. — Да ты реально какой-то синий с самого утра. Свалишься ещё где-нибудь в обморок и разобьёшь голову. — А вот это явно уже слова Сакуры. Должна же она была как-то убедить Наруто в том, что посылает его заниматься не бесполезной ерундой? — У кого я буду списывать, пока ты валяешься в больнице? — У кого-нибудь такого же доброго и бесконечно терпеливого. И более дружелюбного. Почему было изначально не выбрать себе в приятели кого-то, кто вообще хочет дружить? Это же вроде бы логично, нет? — Пойдём, только не болтай много, ладно? — просит, и Наруто понимающе кивает и даже говорит тише: — Голова болит? — Болит. — Это потому, что ты слишком много времени тратишь на уроки. Правда его «тише» хватает ровно на две фразы. После он начинает голосить снова. Да ещё Саске на самое ухо и пытаясь закинуть руку ему на плечо. — По такой логике у тебя она никогда не болит. — Ну да. Не помню, чтобы болела. Саске косится на него как на какого-то редкого жука и медленно выдыхает. Саске порой действительно, без иронии или попыток в сарказм, завидует Наруто. Завидует тому, как у него всё просто и без замутов. И нет никакого старшего брата с чёрт-те чем за глазами и тросточкой. Саске завидует Наруто потому, что тот в открытую несёт то, что думает, и нисколько не стесняется этого. Делится, блин, своими мыслями с миром и не расстраивается, когда этот самый мир отказывается его понимать. Саске не нужно понимание целого мира. Саске самому себя бы понять. И на этом пока хватит. — А дом, в котором вы живёте с братом, он типа ваш, фамильный? — Типа наш, фамильный. — И сколько у тебя своих комнат? — Одна. — Почему всего одна? — А сколько нужно? — Ну я не знаю. Мог бы занять целый этаж. Устроить себе спальню, игровую… — Поставить туда бассейн с шариками? — Да! Круто же! — Тебе что, десять? — Почему ты всегда такая жаба? Злобный, шуток не понимаешь, всегда ходишь вот с таким лицом. — Потому что это моё обычное лицо. Чёрт. Подержи. Саске протягивает Наруто свою сумку и наклоняется завязать шнурок. Всё тут же немного кружится, и недосып становится более чем явным. Недосып ненавязчиво напоминает о себе, надавливая на макушку, и Саске обещает себе, что завалится спать сразу же, как только переступит порог дома. Вот сразу же. И плевать он хотел и на уроки, и на Итачи. Всё после. Проснётся под утро и всё сделает. Проснётся, когда будет спать этот вот, который его брат. Или не будет. Плевать. У Саске свои планы, не включающие в них посторонних. Саске собирается их придерживаться. Чего-чего, а упертости ему хватит. Недаром он тоже Учиха. Саске не будет играть ни в какие игры, как Итачи. Не будет изобретать какие-то схемы и придерживаться их. Саске сделает всё проще. — И потом я и говорю… Едва не получает по носу опасно близко пролетевшей ладонью и только поэтому и включается. Выплывает из своих мыслей и хмурится, переспрашивая: — Что? Наруто даже останавливается на месте и, выдохнув, закатывает глаза: — Ты вообще меня слушал? Надо же, а он ещё и бывает ворчливым. Когда что-то сильно не нравится, видимо. Сейчас вот тоже, но не вопит хотя бы, обвиняя во всём и вся. Уже хорошо. Уже спасибо. — Фрагментарно. — Мог бы хотя бы соврать, что слушал. — Зачем? — Ну… — Наруто теряется сначала, а после будто подсказывает кому-то из них: — Из вежливости? Саске вместо ответа жмёт плечами, и остаток пути они преодолевают в тишине. И если одного она никак не гнетёт, то второго… Саске нет-нет да и косит в сторону Наруто, наблюдая за тем, как тот рассматривает витрины и чужие ухоженные, и нет, сады. Как заглядывает за заборы и машет рукой перед самыми носами просовывающих головы меж прутьев оград собак. Ненормальный, блин. Всё ему интересно, везде лезет. Везде шишки хватает и всё равно лезет. Саске сложно понять это неуёмное желание сунуться именно туда, где ждут неприятности на задницу. Гарантированно ждут, без шансов отвертеться. Но этому так даже лучше, блин. Этому так интереснее. Саске едва заметно качает головой и мрачнеет, ещё издали заметив знакомый забор. Ещё год назад, будучи поменьше, он бы, пожалуй, предпочёл вообще сбежать куда-нибудь, и пусть Итачи ищет его хоть с полицией, хоть с собаками, но сейчас уже понимает, что не сделает этого. Хотя бы потому, что не может прогуливать школу. Хотя бы потому, что тогда остальные вмешаются и что-нибудь да всплывёт. Синяки на его боку, например, засосы на шее, пара укусов под ключицей… Саске невольно краснеет, вспоминая обо всём этом. Саске неловко от самого факта наличия болтающего о чём-то своём Наруто под боком. Несмотря на то, что тот не может услышать его мысли. Они же приятели всё-таки или вроде того. Одноклассники, по крайней мере. Саске просто неловко. В своём собственном теле. Хочется выпрыгнуть из него и хотя бы на время занять какое-нибудь другое. Чужое. Саске хочется бросить все свои непонятки и просто отвернуться от них. Вместо этого он упрямо переставляет ноги и, спрятав руки поглубже в карманы брюк, тащится к дому. К дому, где, судя по уже включённому на кухне свету, его ждут. Светло же ещё совсем на улице… Вечер только вот-вот… Саске выдыхает и сцепляет зубы покрепче. Итачи не в своей комнате, надо же. Что-то новенькое. Видимо, всё. Никаких больше игр в беспомощность. Никакого больше притворства не будет. Саске выдыхает через нос и скомканно прощается с Наруто уже у самой калитки. Неловко машет ему из-за неё и поднимается на крыльцо. Поднимается осторожно, почти не наступая на пятку, но что толку, если в груди будто большой барабан? Каждый шаг — гулкий удар. Саске не страшно. Саске просто не хочет заходить внутрь. Саске не хочет разговаривать. Ему просто упасть спать, и всё тут. Просто упасть без прочих глупых уточнений. Накрыть голову подушкой, и хватит. Входная дверь незаперта. Нажми только на ручку. Входная дверь скрипит, как будто её последний раз смазывали примерно никогда, и это не просто бесит — это уничтожает. Саске каждой клеткой своего тела ненавидит этот предательский звук. Ненавидит дверь, замок и половицы. Ненавидит этот проклятый, тут же сдавший его дом. Саске тут не хозяин, он и так в курсе, ага. Он знает. Он тут только так, на простой. До своих официальных двадцати. И, надо же, действительно в кухне горит свет. Надо же, Итачи, оказывается, знает, в какую сторону нужно поворачивать выключатель на плите. Вот это новости. Саске бы обязательно съязвил, да только он с ЭТИМ ВОТ не разговаривает. Он — всё. Он опять нет. Разувается, проходится пальцами по лицу, смахивает чёлку, замирает на нижних ступенях лестницы и, понимая, что никто к нему не выходит, не спешит хватать его за руки и останавливать, промаргивается и сам тащится в кухню. Ну, ему нужно вымыть руки. Ему нужно заглянуть в холодильник и проверить, что там у него есть для того, чтобы знать, умрёт он от голода, если не сходит в магазин, или нет. Ему нужно перестать себя обманывать. Потом, как-нибудь в следующий раз. Саске хочет только посмотреть. Просто взглянуть этому вот в глаза. Здесь, внизу, на безопасной территории, а не когда Итачи притащится в его комнату. Да, точно, всё так и есть. Саске просто не хочет оттягивать. Саске хочет понять, к чему ему готовиться. И всё, и только-то. Что-то жарится, что-то под крышкой кипит… Саске осторожно проходит вперёд, и первое, что видит, — это прислонённую к холодильнику накренившуюся трость. Палку эту видит, а не сидящего сбоку с какой-то книгой Итачи. Совсем не демонического, не злого и вовсе не собирающегося падать на колени. Ни сразу, когда Саске только входит в кухню, ни три секунды спустя, когда они пересекаются взглядами. — Привет. — Итачи ему улыбается, и Саске медленно делает шаг вперёд, к столу. — Как в школе? Саске смаргивает и минуту, а то и дольше, просто пытается переварить это. Просто… Что? — Ты издеваешься? — Нет? — Итачи отвечает так, как будто сам сомневается. Перелистывает страницу, загибает нижний уголок и закрывает книгу. Улыбается ещё шире. — Ужинать будешь? — Ты… Ты… Саске словно по-настоящему, серьёзно задыхается. Саске просто давится и воздухом, и словами. Ему не хватает первого и просто давит вторыми. Просто душит ими. Саске не может ни с места сдвинуться, ни заставить себя захлопнуть рот. И это ощущается просто чудовищно. Это ощущается абсолютной беспомощностью. Итачи же поднимается на ноги, огибает столешницу с другой стороны и, встав к плите, берётся за половник. — Суп или рис с овощами? Саске может только открывать и закрывать рот. Он реально сейчас больше ничего не может. И тогда Итачи просто пожимает плечами и ставит перед ним тарелку и с тем, и с другим. Вот так запросто. Берёт и ставит. Улыбается в десятый раз и возвращается на своё место. Саске медленно выдыхает, краем взгляда цепляет набалдашник на треклятой трости и наконец может отмереть. Наконец отлипает от своего места и не спеша подрагивающими пальцами берётся за края горячей тарелки. Поднимает взгляд на Итачи и, поборов первый импульс, просто доносит тарелку до раковины. Безжалостно опрокидывает её туда и саму тоже бросает сверху. Не разбивает только чудом и долго моет руки, выпрямив спину. Вторую тарелку выкидывает в мусорку и, стукнув дверцей шкафа, ставит чайник. Ему хватит. — Скажи, что хочешь, я приготовлю. Останавливается и жалеет, что всё-таки в раковину, а не в лицо. Впрочем, кастрюлька всё ещё на плите. Саске может воспользоваться ею. Итачи спокоен настолько, что его брат даже сомневается, действительно ли провернул всё это с раковиной. Может, только в своей голове? Может, он только представил это? Но нет, реально же… Реально же выбросил, а этому хоть бы что. Всё также на своём месте, да ещё и улыбается. Всё ещё улыбается. Саске ожидал того, что ему придётся отбиваться. Ожидал, что не успеет переступить порог дома, как Итачи буквально набросится на него с извинениями. Как выдаст ему три тысячи причин, оправдывающих всё это дерьмо с тростью, и в итоге не получает не одной. Саске получает суп. И вот это вот, офигенно вежливое «как твои дела?», после которого хочется выбить передние зубы. Саске, кажется, выпал сейчас даже больше, чем вчера. Потому что это сейчас вообще что? Что происходит? — Ты в порядке? — Итачи даже лоб хмурит, ну надо же. Итачи сцепляет вытянутые руки в замок и выглядит по-настоящему обеспокоенным. Ни дать ни взять эталонный старший брат. Мечта многих. — Бледный… — Заткнись! — Саске не собирался разговаривать с ним вообще. Не собирался орать и топать ногами. Не собирался впадать в истерики. Саске чуть ли не верещит на него сейчас и едва держится от того, чтобы броситься с кулаками. Но ему очень, очень хочется. — Ты мне врал! Врал мне целый год! ЗАЧЕМ?! Итачи пожимает плечами и медленно отводит взгляд. Всего на пару градусов. Так, чтобы с лица Саске соскользнуть в сторону. Так, чтобы вернуться глазами к глазам со следующим взмахом ресниц. — Думал, тебе так будет проще. — Что?! — Проще смириться со мной. Если я буду… — Итачи замолкает, будто не зная, какое лучше подобрать слово, и Саске делает это за него. Саске совсем ничего не понимает, вот-вот сорвётся и расплачется, как разбившая коленку девчонка на модных роликах. Расплачется не потому, что больно. Расплачется от обиды. — Слабым?.. Саске вообще не верит, что это сказал. Просто потому что как? Просто потому что что? Его старший брат хотел казаться слабым? Это точно его старший брат? Саске смотрит на него как на пришельца и не верит. Реально не верит, что Итачи готов подписаться вот под это. Согласиться на это унизительное слово. Хотеть — Саске даже поворачивается к прислонённой к холодильнику трости — вот этого. И плевать, зачем это ему. — Безопасным, — Итачи поправляет, и его если выдаёт что, то только чуть более выделившиеся скулы. Итачи всё также сохраняет эту лёгкую полуулыбку на губах и мягкую рассредоточенность во взгляде. Саске вообще не понимает, считает ли он себя хоть сколько-то виноватым. Чувствует ли вину или даже не понимает, из-за чего столько крика. Может ли так быть вообще? — Сейчас я не в безопасности, — возражает, и Итачи едва уловимо морщится. Тянется указательным пальцем к виску, но в итоге даже не касается его. Так всё, на весу. — Конечно, ты в безопасности. Сама мысль об обратном его раздражает. Саске понимает это так. Саске не знает, как это вообще ещё понимать. Он чувствует себя идиотом, зависшим между плитой и столом. Голодным, не соображающим после бессонной ночи идиотом, который вот-вот начнёт путаться в словах. — Со мной ты всегда был в безопасности. О, ну конечно! Саске этого ждал, правда. И слов, и взгляда. Саске знал, что что-то такое и услышит. Конечно же, он «в безопасности»! После того, что увидел ночью, ни секунды не сомневается. Его защитят, это верно. Но только вот… — От чего угодно, но не от твоего вранья. Улыбается теперь сам. Скалится в ответ на лёгкую полуулыбку брата, и это неожиданно пробивает Итачи вернее слов. Итачи, который кривится уже куда заметнее и устало трёт переносицу. Тоже не спал. Ни ночью, ни днём. Саске откуда-то знает это. Саске несоизмеримо легче от этого знания. — Послушай… Только вот убаюкивать его своим размеренным бормотанием не надо. Не надо вешать лапшу на уши и разговаривать как с ребёнком. Последнее бесит так сильно, что вынуждает перейти на крик. — Что?! Новую байку?! — Саске сам не понимает, как начинает кричать, и сразу обеими руками лупит по столешнице. Сильно, с размаху, так, что пальцы обжигает и ломит запястья от боли. Так, что к спокойной, размеренной речи вернуться нет никакой возможности. Теперь почти шепчет. Тупо, сдавленно и по-идиотски. — Скажешь, что тебя заставили?! Придумаешь ещё какие-то причины? У него будто снова ломается голос. Будто снова ни вверх, ни вниз. Будто какая-то ерунда со связками. — Нет. — Итачи смотрит на него снизу вверх, чуть запрокинув голову, и выглядит вполне здоровым. Итачи всегда выглядел здоровым. У Итачи никогда не было мышечной атрофии и глубоких фиолетовых синяков под глазами. — Нет больше причин. И сейчас он продолжает держаться так, будто ничего и не произошло. Ничего страшного. Подумаешь, провалился. Поправится, извинится. Приготовит суп. Ему же несложно. — Это что, всё? — Саске не понимает, что кренится и вот-вот упадёт грудью на стол. У Саске дрожат колени. — Да. Всё. — Все твои оправдания? — переспрашивает шёпотом, а сам будто намекает на то, что надо ещё. Надо ещё что-то сказать! Ну хотя бы что-нибудь! Хотя бы… Саске не знает что. Саске не понимает, как вообще можно просто сидеть и смотреть вот так, в упор, и просто кивать. — Всё, что я хотел сказать. — И не будет никакой красивой сказки? — Саске этого лучше бы не говорить. Правда, не надо. Это… лишнее. Это глупое, это просто недостойное его. Это… это хочется вернуть и просто, скомкав, назад себе в рот запихать. — У тебя весь день был на то, чтобы сочинить её, и ты даже не сподобился как следует подумать? Он всё ещё шепчет. Он идиот. Он знает. Итачи улыбается ему в лицо. — Хочешь сказку? — спрашивает так открыто и без подтекста, что Саске перестаёт дышать. — Скажи какую. Я почитаю тебе на ночь. Саске перестаёт дышать, выпрямляется и, прокрутившись на пятках, хватается за первое, что успел зацепить взглядом. Вцепляется в рукоять проклятой, отполированной тысячей прикосновений трости и, не помня себя, замахивается. Отчаяние его просто топит в этот момент. Его настолько много, что он давится. Давится и глотает. Давится и захлёбывается. Замахивается вслепую, через стол, и даже не понимает, как Итачи оказывается за его спиной и просто выдирает палку из его трясущихся, дрожащих пальцев. Раз — и всё. Как и не держал вовсе. Два — и она падает на пол. Три — и его держат уже двумя руками. Крепко и поперёк пояса. Саске бьётся, как пойманная хищником птица, и даже ударить нормально не может. Не может, потому что не видит перед собой ни черта. Саске просто не знает, как с ним бороться. Как?! Если Итачи просто не воспринимает его слова?! — Отпусти! Саске в отчаянии и не знает, испытывал ли большее за последние несколько недель. Его не трясло так вчера вечером и не трясло под утро. Его натурально колотит сейчас. Швыряет из стороны в сторону, и всё, что он может сделать, — это попытаться укусить перехватившую его поперёк плеч руку. И то это настолько жалко, что он замирает. Будто видит себя со стороны. Их обоих видит. — Ты не этого хочешь. — Итачи говорит прямо за его ухом и жмёт к себе. Уверенно опирается на обе ноги и просто держит. Просто фиксирует в двух местах, и хоть пинайся, хоть кусок из него вырви — не отпустит. Но хуже всего не это. Хуже всего вот эта уверенность в голосе. Она больше рук давит. — А ты лучше меня знаешь, чего я хочу? — сначала шёпотом, а после снова, будто набравшись сил, отвечает криком: — Ну так давай, скажи мне! Чего я хочу?! — Чтобы я сказал тебе правду, которая тебя устроит. Чтобы всё стало хорошо и не больно. Саске выгибается, пытается отпихнуть его. Пытается ударить, чтобы заткнуть, но всё никак. Никак не может врезать даже макушкой по носу. Саске с каждой секундой ощущает себя всё более несчастным и бесполезным. Саске ощущает, как его разъедает тем, что он слышит. — Но у меня нет этой правды. Я тебя обманул. Вот так запросто. Обманул — и всё. Принимай, как хочешь. Обманул — и стой тут теперь со мной, прижимайся спиной и думай, как заставить себя дышать дальше. Саске не знает. Саске, наверное, ещё слишком мал для того, чтобы быстро собираться в целое по частям, а вот Итачи знает. Итачи его медленно крутит, продолжая придерживать, и просто разворачивает лицом к себе, для верности уперев в столешницу. Ещё немного — и Саске просто на неё сядет. — Я не рассказал тебе совсем всё для того, чтобы подобраться поближе. — Итачи гладит его по щеке и цепляет пальцами за подбородок. Гладит и его и касается нижней губы. Итачи отпускает его лицо и, придерживая теперь и второй рукой тоже, сделав ещё полшага вперёд, усаживает на стол. — Для того, чтобы ты позволил мне подобраться поближе. Вот и всё. Саске моргает. Раз, второй, а его уже обнимают. Гладят по спине и плечам, давят на затылок, чтобы накренился вперёд и прижался щекой к плечу, и зачем-то расправляют воротничок школьной формы. Саске его ненавидит. Себя ещё больше ненавидит. Себя хотя бы за то, что, когда всё окончательно закружилось и поехало, его пальцы в качестве опоры почему-то выбрали не край стола, а чужую футболку с длинным рукавом. Саске цепляется за неё где-то в районе лопаток Итачи. Цепляется и, повернувшись, утыкается лбом под ключицу. И ненависть в этот момент сильна как никогда. Он не простит. Нет. Он не может простить. Он просто не может. Столько всего не может. Всхлипывать вот, например. Первым давится и кусает себя за щеку. Не может. Нельзя. Не будет. Второй глотает… Стискивает кулаки с зажатой в них тканью крепче. Это всё нервное. Саске знает, что это всё отголоски ночи. Саске знает, что его должно было накрыть. Он испугался и всё такое. Он знает, это нормально. Это… так всегда. Хорошо, что не в школе. Хорошо, что почти никто не видит. — Отпусти… — Хочет приказать, но явно даже не просит. Шепчет куда-то через ткань и прижимается к ней губами. Голова вдруг очень и очень тяжёлая. Саске самому не отцепиться. — Зачем, если ты не хочешь? — Итачи отвечает ему под стать, едва слышно, и опирается подбородком на голову. Просто стоит вплотную и так же гладит. Перебирает волосы, касается плеч… — Я хочу. — Саске отдирается от него толчком и садится прямо. Тут же понимает, что «отдирается» — очень сильно сказано. Он может только поднять голову и смотреть вверх, а не гипнотизировать бороздки на ткани. Но он может смотреть в глаза, и это уже что-то. Голова у него очень тяжёлая, но сознание будто бы прояснилось. Отступила непрошеная, так и не развернувшаяся в полную мощь истерика. — Как ты вообще до этого додумался? Как ты… Что ты делаешь днём? Саске с ужасом понимает, что не может заткнуться. Его просто тащит, и всё тут. Он болтает, будто был покусан социально-активным идиотом, и никак не может заткнуть свой рот. Он в ужасе, правда. Его, должно быть, выдают округлившиеся глаза, потому что Итачи снова улыбается и прикладывает палец к его губам. — Куда ты уходишь? А шрамы? На тебе не только от аварии, ты… Итачи буквально закрывает его рот своей ладонью и легонько нажимает пальцами на губы: — Тише, тише… Качает головой и, склонив её, легонько бодает Саске своим лбом. — Мы поговорим. Ты поспишь, и мы поговорим, — обещает, но Саске не соглашается. Отталкивает, мотает подбородком и понимает вдруг, что он всё. Он больше не может строить осмысленные фразы. — Ты опять… — Что? — Итачи морщится, но держится так близко, всё ещё прижимаясь своим лбом ко лбу Саске, что выглядит это более чем комично. Комично, несмотря на всю трагичность ситуации. Саске хочется смеяться сейчас. — Опять меня… Смеяться и плакать от беспомощности одновременно. — Что «опять»? — Итачи ему подсказывает, наводит на мысль, а сам уже перехватил за шею. Сам держит за скулу и гладит уголок рта большим пальцем. Итачи уже на его подбородок давит и не слушает. Он вообще его когда-нибудь слушал или всё время только и делает, что сюсюкает как с маленьким?! — Опять меня разводишь! — Саске отпихивает его сразу же. Сам не понимает, откуда взялось столько сил. Злость придала, не иначе. — Снова мне врёшь. Обещаешь. А завтра сделаешь вид, что ничего не было! Да пошёл ты! — последнее — особенно громко и прямо в лицо. Последнее — пихнув в плечи ещё раз и собираясь свалить наверх. Всё-таки не умирает. Потом поест. Или по дороге в школу купит что-нибудь. Или выберется позже. Так же, как и утром. Через окно. Размяк он тут. Пригрелся… Идиот. — Саске! Идиот, которого пытаются удержать теперь. Пытаются перехватить и не дать выйти с кухни. И нет больше ни тонких улыбочек, ни спокойных взглядов. Ничего этого нет. Подумать только, исчезло! Что, не всё равно, значит? Не так уж и прав? — Я сказал: пошёл! — Саске скидывает его руки ещё раз и, вопреки своему же желанию выбраться в коридор, отступает назад, к плите. Собирается обогнуть стол и выйти из-за него. Бесится и меньше всего хочет ещё раз оказаться задницей на столешнице. Никаких больше слабостей. — Не трогай меня, слышишь? — Хватит, Саске. — И смотрит прямо в глаза, делая по маленькому шагу вперёд. Смотрит так, что немного ведёт, да, но как надо, как раньше, уже не действует. — Ещё раз скажешь моё имя — и я тебя ударю, — Саске обещает ему без апломба или ярости. Обещает так холодно, что Итачи останавливается. — Стулом или тростью. Что попадётся под руку. Обещает спокойно, но верит, что сделает. Правда верит. Слишком сильно злится. На себя в том числе. Никаких рук больше. Никаких новых попыток навешать лапши на уши. Ничего. Был у него шанс попробовать, начать всё заново после того, как бросил его, сдал чёрт знает куда без объяснения причин, но он его не использовал. Саске один раз простил. Простил калеку, которого никогда не было. А сколько раз он ругал себя за то, что сделал ему больно? За то, что заставил наклониться или встать на колени в треклятой ванной? Нет, попробует подойти — и Саске сломает об него стул. Не этот, так другой. Из гостиной. А после уже сам будет вот так сидеть за столом и жать плечами, говоря о том, что у него нет никаких оправданий. Ему захотелось. Понравилось слушать, как металлический штырь в трости царапает плитку. Саске дышит медленно и через нос. Каждый вздох даётся ему с трудом. Саске едва пропихивает воздух в лёгкие напополам с этой вот самой яростью и, убедившись, что теперь его не собираются укачивать и пеленать, двигается к коридору. Смотрят друг на друга, но Саске только потому, что опасается, что его снова попытаются догнать. Итачи же будто застыл. Просто наблюдает. Саске выдыхает только у лестницы. Только на первых ступенях и там же, ощущая, что душит, зло одёргивает галстук, чуть ли не выдирая верхние пуговицы из петель. Давит ему, нужно продышаться. На крыльцо выйти, что ли? Нет, лучше откроет окно в комнате. И только думает об этом, как слышит шаги по ту сторону двери. Быстрые и лёгкие. Слышит и замирает. Ассоциации срабатывают вовсе не в нужную сторону. Ассоциации живо напоминают ему, как оно было, сегодняшней ночью. Каково оно — услышать в абсолютной тишине, как кто-то скребёт входной замок твоей двери. Но наваждение проходит так же, как и накатывает. Проходит с быстрым, неравномерным стуком по деревянным панелям. Саске выдыхает и спрыгивает со ступенек вниз. Смотрит в глазок, прежде чем открыть, и не то чтобы даже удивляется, когда видит жизнерадостного Наруто, с которым и распрощался-то вот буквально только что. Выдыхает, спешно оборачивается через плечо, убеждается, что за ним никто не стоит, и поворачивает замок. И даже рта открыть не успевает. — А я тебе сумку забыл отдать, представляешь? Да. Саске представляет и с размаху хлопает себя ладонью по лбу. Он и сам забыл о том, что вообще-то в школу ходит не с пустыми руками. — Вот. Вернулся отдать. — Спасибо. — Саске даже улыбается ему. Как может искренне. Ему правда нужны его тетрадки. Хотя бы для того, чтобы не свихнуться сегодня вечером. — Спасибо за то, что вернулся. — Да ладно, ерунда. — Наруто улыбается ещё шире и хлопает его по плечу. Автоматически переводит взгляд ниже, на расслабленный узел галстука, и замирает, пялясь куда-то по линии чужого воротника. Расстёгнутого воротника. Саске обмирает. Саске медленно сглатывает, ещё раз благодарит за помощь и тащит дверь на себя. Вот это он сейчас встрял. Поднимает голову, и вот теперь да. Теперь на него смотрят, застыв в проходе кухни. Саске упрямо зарится в ответ, вскинув голову, и, ни слова не обронив, поднимается наверх. Встрял так встрял.