приходи ко мне на годовщину нашей смерти.

      Сидеть взаперти в моём состоянии оказалось хуже некуда, поэтому идею просверлить взглядом красных глаз дыру в фанере стен я оставила на потом. Депрессивное оцепенение никуда не денется, но этот днищенский current mood успел заебать даже меня, терпилу из терпил, до мозга костей. Тошно, душно, и я вовсе не о спёртости воздуха. Сегодня будильник стал бить по пустой голове чуть раньше, чем на каникулах, ведь староста отправила короткое, но ясное сообщение: что я, конечно, «странная баба, но получила одну из крутых школ в штате, а в других вообще — полная задница». Такое обращение в полночь меня не порадовало, но вселило надежду наконец проветриться. По мне так все эти школы с оголтелыми подростками одинаковые, но, может, я смогу как бы невзначай поднимать краешек платья, строить глазки и смущённо улыбаться директору, что он устроит меня на пол ставки, и у меня (ха-ха, сейчас должен вылезти папаша и настучать мне по голове за индивидуализм — конечно, блядь, деньги общие!) будет хоть что-то из зелёных бумажек и записи в трудовой. Просто представить сложно, как мне надоело упрашивать мать о очередном переводе, перебиваться на статейках в газетах и репетиторстве — больше половины уходит на оплату счетов и жрачки, но иногда я тайком могла позволить себе принести огромную сумку книг, или пару дорожек кокаина в туалете очередного бара, или что-нибудь из одежды.       После ледяного душа я иду наводить марафет к гардеробной. Дальше как у всех: дверца открывается, первая попавшаяся тряпка вываливается, а затем натягивается на моё тело. Это моя лотерея, на этот раз я выбрала бордовое чайное «платье сиротки», уж слишком оно по мнению папани было простым: чуть выше колена, из приятнейшего ситца, с неглубоким вырезом, в мелкий жёлтый цветочек. На лице ноль косметики, чёрные волосы просто уложены и собраны в свободный низкий пучок. Даже веснушки и синяки под глазами я не буду никак маскировать, пусть увидят, как мне на всё и всех похуй. Выхожу на кухню, где родитель увлечён чтением газеты.       — Ты бы не читал с утра пораньше. — нейтральным тоном проговариваю я, пока завариваю кофе и ищу на полках хоть что-то кроме быстро завариваемой лапши. Кажется, весь вечер я убью на готовку, потому что загибаться от язвы желудка в мои планы не входит. — Очень вредно на сто-о-о-о-олько грузить твой мозг информацией, вдруг, голова задымится. В ответ гробовое молчание. У него всегда были заскоки вроде молчанок или тех же безмолвных гнетущих наблюдений за каждым моим шагом.       — Куда ты в этом платье? Для приюта ты уже старовата, никто не возьмёт себе такого… Приёмыша.       — На практику, институт отправил. — ставлю на стол тарелку с крекерами и большую бадью с кофе.       Он отстранённо покивал и посмотрел на меня поверх очков взглядом полным жалости. Такими глазами люди смотрят обычно на бездомных или просящих милостыню.       — Она оплачиваемая?       — А, ты всё об одном!.. Вряд ли. Кстати, раз уж тебе деньги не дают покоя, найди новую работу, ты и так просидел всё лето на пособии и деньгах мамы.       При упоминании мамы его тонкие губы сжимались в ниточку, а зубы, кажется, начинали скрипеть от агрессии. Я увлечённо смотрела ему в глаза, ждала, когда же он выплеснет эмоции и разозлится. Мне нравилось злить этого старого безработного козла. Нога непроизвольно болталась под столом, а я большими глотками пила кофе и не сводила с отца глаз. Никакого ответа мне не предстояло услышать, поэтому я перешла к следующему шагу.       — Кстати, удивительно, как ты не сдал меня в бордель, дабы я тебе всё оплачивала. Представь, я там обслуживаю грязных потных извращенцев, а ты вечером пересчитываешь деньги и выбираешь, на какой курорт поедешь и в какой ресторан пойдёшь.       — Слишком ты уж дохленькая, ни сисек, ни жопы. Так что никто бы и не клюнул на тебя.       Я бешено расхохоталась на этот ответ, чуть было не начав задыхаться. Воздуха, воздуха!       — Дорогой мой, любимый папа! Чтобы у меня было всё в порядке с филейными частями тела, стоило, может, меня нормально кормить и растить? Чтобы я не остановилась на ступеньке семиклассницы, когда сиськи с жопой начинали формироваться?       И опять молчание. Я быстро допиваю кофе, шумно ставлю кружку на стол, игриво зажимаю крекер в зубах и быстро переношусь в комнату, а из неё в прихожую. Рюкзак, пальто, кеды — в таком виде я походила на школьницу.       И вот я на улице. Вышла я несколько ранее, поэтому решила немного пошататься по городу, а затем уже ехать в Денвер за направлением на практику. Пока бреду мимо однотипных молочных и розовых домов, пытаюсь восстановить фрагменты последних двух недель. Я много пила, пару раз занюхала кокаина, ошивалась в каких-то барах, где вопила через плечо «Отъебись!» пристающим мужикам. А ещё я чуть не смыла свой месячный запас Диазепама в унитаз, а ещё плеснула горячим кофе на папашу, а ещё написала пару статей в духе «какой пиздец в штате Вермонт, а у нас всё заебись».       Рядом проезжает коповская машина, которая так и вопит в поисках очередного тормознутого торчка с мешком шмали, чтобы его покалечить, а я немного трясусь, поначалу не могу унять тремор рук, но кое-как успокоившись, сажусь в автобус до Денвера. Пейзажи за окном не сменяются вообще, но я успеваю залипнуть на горные массивы и белые пушистые облака. Я заметила, что последнюю неделю вообще не вспоминала о том недособеседнике, который, будем откровенны, развёл меня на сиськи. Он даже не оценил моих стараний, а знал бы, как я выгибалась перед зеркалом и с страхом думала о том, что вдруг внезапно зайдёт папаша, и начнётся чёрти что.       Ладно, меня это мало волнует, тем более, я имею неосторожность проебать остановку и, получается, все перспективы на работу. Декан, старый прохиндей, хоть освободит меня от внеучебной деятельности, которая очень скучная, прямо как поток моих мыслей, мне кажется, я скоро вздёрнусь от того, как сама себя уже извела. Мама, папа, ебучий Rebdoomer — вы были единственными, кто возродил во мне хоть какие-то эмоции за это время. Не терпится увидеть моего «друга» в лиловой одёже, я так и представляю, как он выбирает все эти пиджачки вместе с своей мамашей, а чуть что не нравится, так строит из себя жеманную обиженку.       Автобус останавливается прямо у университета. Я закидываю рюкзак на одно плечо и прохожу в холле всю процедуру: показываю пропуск, натянуто улыбаюсь охраннику, наливаю стакан амаретто в автомате — кофе с добавками, имитирующими вкус ликёра. Внизу, где уже народу тьма тьмущая, я не могу найти своих, поэтому устало плюхаюсь на скамейку и жду, пока кто-то зайдёт с улицы, дабы прилипнуть банным листом, и пусть меня уже ведут, куда надо, хоть на гильотину, мне абсолютно всё равно. Когда кофе допит, а своих так и не обнаружено, я подскакиваю, будто меня ужалил рой ос, и злобно плетусь в деканат. И там народу — точно Вавилонское столпотворение. Столпотворение уродов. Я спускаю пальто примерно до уровня локтей, оно было хоть и лёгким, но запариться и превратиться в потную лошадь я могла. И тут моего плеча касается чья-то влажная рука.       — Кто к нам пожаловал! — мой знакомый мистер «Лиловый чёрт» расплылся в ухмылке.       — Вся группа думала, что тебя подхватил какой-нибудь алкаш в баре и утопил в канаве.       — Брось, вся группа не такой идиот, как ты. Никто бы так не подумал. Я, если хочешь знать, вообще из дома не выходила.       — Где ты пропадала? Мы все ждём только тебя. — его тон немного потеплел и он стал внимательно оглядывать на мне одежду.       — Пробки. — я невольно обрадовалась хоть одному адекватному вопросу и пожала плечами. Имела странную привычку всегда жать плечами и часто выглядела глупо.       — Слушай, твоё направление у меня, поэтому предлагаю свернуть все эти любезности и ехать в школу.       Молча беру небольшую бумажку, где указана вся нужная информация, хоть и для меня она ненужная, честно сказать. — «Старшая школа Колумбайн»? Я думала, нас к детям отправят. Ну, в смысле, совсем ещё детям.       Чувствую, как меня подталкивают его вспотевшие руки в плечи, но на пару секунд будто задерживаются на них, и волна неприятнейших эмоций прокатываются по мне валиком мурашек. Кей, будто почувствовав то, перестаёт меня толкать, но тяжело кладёт руки на плечи и сжимает их. Тут уж мне совсем стало тошно, и я резко дёргаюсь вперёд и запрыгиваю в наш служебный автобус, быстро отыскивая место с какой-нибудь знакомой девчонкой из потока. Я будто спиной почувствовала удивление Хернандеса и его желание догнать меня, снова ухватиться за руки или плечи, и дальше подвергать этим пыточным ощущениям.       — О, Уайт. Ты чего такая взмыленная? — моя приятельница и теперь соседка в автобусе задорно пилит меня взглядом и ёрзает на кресле.       — Привет, Линдси. — скидываю с себя пальто и аккуратно складываю, кладя в рюкзак.       — Всё окей, просто торопилась.       — От главного фешн-стилиста Денвера убегала? — широко улыбается и обнажает ряд широких белых зубов, а её короткие и взъерошенные волосы цвета махагон блестят на солнце.       Тут уже я начинаю смеяться и заодно чувствовать стыд буквально за всё, что происходит, даже меня не касающиеся вещи — и те вызвали вторичный стыд.       — Ты не переживай, поговаривают, он мальчиков в тайне любит. — Линдси подмигивает и начинает рыться в своей тканевой сумке-тоуте.       Тут уж я расслабляюсь, но не от этой сплетни, а просто погрузившись в атмосферу всеобщего гула в автобусе: ты просто чувствуешь себя причастным к каждому человеку, к каждой беседе, и от этого тебе становится очень приятно. Автобус тронулся сначала по Денверу, где постепенно выходили небольшие группы студентов, в том числе и моя соседка, а затем к пригородам, где должны выйти оставшиеся две группы, нас человек 6, не больше. Оглядываю автобус, когда пришла пора выходить к нужной школе и в ужасе обнаруживаю, что нас только двое: я и Хернандес.       В голове бегущей строкой идет непрерывное «Блять», когда я на ватных ногах приближаюсь к выходу из автобуса. Замечаю Хернандеса, который стоит у двери автобуса и с интересом рассматривает здание учебного заведения. Он поворачивает голову и сталкивается своим слегка насмешливым взглядом с моим, чуть напуганным. Галантно подставляет мне свою тощую клешню, стараясь строить из себя невъебенного джентльмена. Я аккуратно принимаю помощь Мистера Лиловый Смокинг, наигранно улыбаясь и прокручивая в голове «Чтоб у тебя эта рука так же, как твой член, отсохла». Когда он нелепо усмехается, мне хочется закатиться от смеха, но я лишь смиренно выдыхаю и начинаю медленно приближаться к школе, предвкушая невероятную толкучку и первое занятие, из-за которого я нехило так занервничала. В который раз нужно пересиливать желание садануть моему приятелю по его полой голове, да так, чтобы на всю округу звон был.       — Ну что, Шарлотта Эдольф Уайт, готова к практике? — изумительный друг и отличный товарищ подхватывает меня под руку, заставляя внутренних чертей начать противиться, отчего я машинально закатываю глаза, но не спешу вырываться. Кей всегда был, есть и будет ежесекундно льстящим оболтусом с кривой лыбой, которую я вижу каждый день. Как я уже говорила ранее, деваться мне от него некуда, ведь он из любой канавы меня вытащит. Вытащит и мозг через трубочку высосет, чтобы добить. Еще и фразами своими идиотскими кидается, чтобы окончательно вынудить меня пару раз хряснуть ему по носу. Ха-ха, Хернандес, не удастся. Я уже достаточно закалилась.       — Зря стараешься, Кей. Будь уверен, что провалишься на первой же минуте урока, — самодовольно ухмыляюсь, мысленно уверяя себя в правдивости сказанного. На самом деле, я жутко недовольна таким исходом событий. И разочаровывает меня в большей степени то, что мой верный друг принял решение о практике без моего участия; и он даже, мать твою, не поинтересовался у меня. Самодеятельность — это, конечно, круто. Но не настолько, сука, чтобы отправлять меня на это испытание. Хотя, преподавательский состав и, в особенности, декан, тоже хороши. Даже не умудрились осведомить меня о том, что Хернандес добродушно подписал за меня согласие. Хотя, если брать в счет его отношение ко мне, не доходящее даже до отметки «Удовлетворительное», то можно предположить, что это всё просто его неудавшаяся шутка, которая слишком затянулась. Ну и хер с ним! Одним докучающим уродом меньше.       — О-о-ох, действительно? — с наигранной ошеломлённостью выдает мой спутник, перемещая свой взгляд на меня. Хочется дать ему подзатыльник, чтобы свой идиотский юмор приберёг для учеников. Уж они-то точно «серьезно» воспримут неудачную копию Джонни Байма в лиловом костюме. Подумают, что шута в школу по ошибке завезли, ей-богу… — Радость моя, смотри, чтобы тебе кто из учеников платье-то не поднял. А то подорвешь свой устанавливающийся статус «Примерного педагога», — с непонятными целями Хернандес слегка приподнимает край моего платья, тут же одергивая свою культяпку. И через мгновение все-таки огребает от меня слабый удар в ребро, от которого только закатывается смехом на всю школьную территорию. Вскидываю брови а-ля «Еб твою мать, как же мне это все надоело. Сил моих больше нет», бросаю своему компаньону «Удачи, каланча» и гордо удаляюсь в здание школы, виляя костлявой задницей.       Изнутри здание напоминает муравейник. Суетящиеся ученики, прямо как муравьи, стоят в коридорах, бурно что-то обсуждая. Если меня не дай Бог спутают с восьмиклассницей и начнут засмеивать прямо здесь — это будет моей самой, черт возьми, абсурдной ситуацией в жизни. Голову начинает сжимать, словно в вакууме, от бесконечного галдежа. В который раз удивляюсь: как меня еще никто не затоптал в этом узком коридоре? Начинаю осматривать кучки столпившихся учеников, которые, активно жестикулируя, рассказывают очередные сплетни, наверняка. Время идет, и ничего не меняется. Вон там стоят мускулистые спортсмены, те самые, которых я именую «мешками с мышцами». Ладно, это ещё при хорошем настроении, а преобладает у меня чаще плохое, поэтому будут «мешками с говном». Интересно, поменялось ли наличие серого вещества у них в головах, или это не изменится еще ближайшие лет двадцать? Впрочем, ожидание позволит это выяснить…       О! А вот и их пассии! Мое слегка стереотипное в таких вещах мышление сгенерировало правильный образ таких дам. Не хватает только ультракоротких юбок и топиков, под которыми либо лифчик на несколько размеров больше, либо его отсутствие. У одной из девушек волосы заплетены в тугой хвост. Смотрю на неё и вспоминаю те самые фото из отцовского порнушного журнала, где девушка завязывала себе точно такой же хвост, чтобы ублажить парня. Да-а, далеко же меня завели все мои ассоциации. Моему слегка пидорковатому другу в лиловом костюме они понравились бы… А вот у той они распущены и, видимо, слегка завиты. Еще у неё на губы намазаны минимум десять слоев блеска для губ. Боже, блики на них так и норовят выжечь мои зенки к чертовой матери. Моргаю, чтобы в очередной раз не грохнуться в обморок, а затем перевожу взгляд на недавний объект моих мысленных насмешек. Её темные волосы намертво прилипают к губам из-за нескольких тонн блеска. В очередной раз чувствую на себе эти муки и отвожу от неё взгляд, приковывая его уже к другой компании. И на этот раз попадается мне весьма нетипичная шайка…       Странный панки… Фрики? Без понятия. Нахмурив брови, осматриваю маленькую компанию, состоящую из пяти человек. Основная деталь, по которой их можно легко отличить — длинные черные плащи. В мыслях проносится заставка из соответствующего мультфильма. Хочется усмехнуться, но я понимаю, что выставить себя ёбнутой практиканткой — не лучшая затея. Все еще продолжаю смотреть на фриковское сборище, прикидывая вероятность того, что это вполне могут быть какие-нибудь местные сектанты, съедающие на ужин младенцев и запивающие их кровью девственниц.       Напряженно выдыхаю и захожу в кабинет директора, где мне должны дать ключи. Мужчина одаривает меня добродушным взглядом из-под кустистых бровей, отчего я по-совиному склоняю голову и начинаю наблюдать за его попытками найти связку ключей. Выглядит он не так уж и дряхло, так что у меня вполне может получиться завербовать его под свое крыло и раздобыть хорошую характеристику в универ. Мужчина протягивает мне связку ключей, а я стараюсь улыбнуться так, чтобы это не было похоже на оскал. Судя по весьма недвусмысленному взгляду директора, у меня что-то да получилось.       Он монотонно твердит что-то о том, что если ученики на уроках начнут выводить меня из себя, всегда можно будет обратиться к нему. Скромно выдаю ему, что обязательно обращусь, если возникнут какие-либо проблемы, про себя думая о том, что обращусь к нему только из-за нужды в деньгах. Старая сутулая собака. Для усиления эффекта гордой цацы я, как настоящая модель на подиуме, гордо разворачиваюсь и, виляя бедрами, удаляюсь из виду директора. Вот если бы я умудрилась наебнуться… Даже думать страшно, что было бы.       Насколько я заметила, класс кто-то успел открыть ещё до меня, так как столпотворения около кабинета не было. Пытаюсь настроиться решительно и натянуть на своё лицо хотя бы подобие улыбки, чтобы не спугнуть новых учеников. Конечно, больше я беспокоюсь только за свои нервы. Хоть они по ощущениям, как железные прутья, обязательно найдется тот, кто сможет заставить эти прутья согнуться пополам. Приближаюсь к двери в класс и мигом вхожу внутрь, приближаясь к учительскому столу.       Да-а, всё-таки те спортсмены и их намалеванные подружки были лишь малой частью из всей высшей ступени школьной иерархии. В классе сидят ещё несколько таких же и, как во всех американских фильмах, не замечают никого, кроме себя. Чую несладко моей заднице сегодня придется, ведь вставлять мозги на место этим остолопам придется ещё долго. У меня ещё много времени до апреля, так что остаётся взять себя в руки и перейти к воспитательным процессам.       Гул от звонка заставляет меня дёрнуться и произнести тихое «Блять». Надеюсь, никто из моих учеников не смог уловить это непотребство. Вскидываю брови и поднимаю голову, вновь осматривая класс. Галдеж среди учеников начинает постепенно исчезать, а вместо него появляется своеобразный ритуал исследования меня. Некоторые, видимо, умудряются спутать меня с восьмиклассницей. Некоторые бесстыдно блуждают по мне взглядами, а я начинаю чувствовать, что кто-то из особо озабоченных учеников начинает мысленно снимать с меня платье. Ну что за блядство? Концентрация напряжения в воздухе начинает постепенно расти, а я лишь достаю подготовленный конспект и с уверенностью поднимаю уже слегка строгий взгляд на весь класс.       Ах, да, темой урока является немецкая философия, где я собираюсь подробно разобрать философию Ницше. Искренне надеюсь, что в классе не все такие пустоголовые, что им придется объяснять значение слова «философия». Если такие всё-таки есть, то я буду молиться на восстановление их умственных процессов. Когда класс погрузился в относительную тишину, я напрягла голосовые связки и, поставив руки по обеим сторонам от себя, представилась.       Первые несколько уроков прошли довольно неплохо, так что я уже начала постепенно разрушать свои иллюзии о том, что крепколобых еблуш в школе гораздо больше. Но не обошлось без выкидонов от спортсменов и их подружек. Мешки с мышцами (прошу прощения, говном) на уроке то гоготали так, что невольно начинали хрюкать, то имитировали дрочку. Собственно, никто из них после моего язвительного замечания не смог даже ответить на вопрос о философии. Сразу вспомнились слова директора о том, что в случае беспредела я могу доложить на нарушителя спокойствия именно ему. В случае, если бы я была до предела строгой преподавательницей-стукачкой, я бы непременно воспользовалась этим предложением, но я не хочу обзавестись статусом стервозной суки, которая постоянно докладывает о проёбах директору, среди учеников.       Год учить этих обалдуев с таким прозвищем будет выше моих сил. Кстати, на одном из уроков мне попался довольно начитанный молодой человек, который почти весь урок пытался вставить свое слово, когда я приводила одному «особо инициативному» ученику цитату для её объяснения. Конечно, задница у меня поплавилась из-за этого сполна, но я гордо вытерпела и все-таки поставила «Отлично» в журнал. Именно этого он и добивался, насколько я поняла. Мозг начинает плавиться на предпоследнем уроке. Группа учеников попалась невыносимая: одни хохочут на весь кабинет, другие выводят меня из себя одним только своим присутствием.       Хочется садануть им по затылку учебником немецкого и выдать «Я нахуя вам про Ницше уже полдня пизжу вместо грамматики немецкого, шакалы?», но полномочия не позволяют. Я могу лишь цедить проклятия у себя в голове и напряженно вздыхать, сжимая и разжимая кулаки. В который раз хочется свернуть шею ёбаному Хернандесу, чтобы больше думать о самодеятельности не смел. Удручает то, что отказаться от практики я не имею возможности. Точнее, возможности не имеет никто, кроме любимых студентов нашего старого хрыча декана. У-у-ух, с-сука!       Как только мою речь опять прерывает особо инициативный уникум с задней парты, я медленно поднимаю на него хищный взгляд и начинаю без капли стеснения оглядывать нарушителя тишины. Класс на мгновение замолкает, а затем кабинет захлестывает волна перешёптываний. Кровь в венах начинает постепенно превращаться в лавовые потоки, а я лишь склоняю голову и пытаюсь как бы намекнуть парню, который портит идиллическую атмосферу занятия, на то, что по-хорошему лучше заткнуться, а не выводить меня в звериное состояние.       — Молодой человек с предпоследней парты, — я деловито беру со стола черную ручку и бесцеремонно указываю ей на возмутителя спокойствия. Тишина заполняет собой помещение, повышая уровень беспокойства. Мне хочется лишь настучать будущему собеседнику по голове, как нашкодившему ребенку. Молодой человек непринужденно перемещает на меня взгляд, видимо, пытаясь вогнать меня в напряжение. Знаете этот старый прием, благодаря которому можно заставить собеседника испытывать чувство стресса? Заключается он в том, чтобы во время разговора смотреть прямо в лоб, не отводя взгляда. Видимо, малец начитался об этом и решил попробовать данное действие на мне. — Представьтесь, пожалуйста, — я выхожу из-за стола, начиная медленно приближаться к парню.       — Эрик Харрис, — чуть приподняв уголки губ, парень приковывает свой взгляд к моему и не решается прекратить зрительный контакт даже тогда, когда я стою прямо около его парты. Так и хочется съязвить, но я сжимаю челюсть до боли, чтобы не испортить репутацию. Так бы и настучала этому стриженому по его черепушке. Мысленно перебираю все варианты того, как можно занять разговорчивый рот собеседника… В рамках дозволенного, конечно же. Поджимаю нижнюю губу, всматриваясь в глаза Харриса, который не спешит отводить назойливый взгляд от меня. Я с таким лицом, как у него, обычно в толчке сижу.       — Эрик, значит… — щелкаю ручкой, слегка наклоняя голову вправо. Думаю: спросить про рассказанное на уроке или же попросить объяснить цитату? Судя по уверенному виду парня, в школьные перепалки он вступает с завидной регулярностью. Вспоминается тот чертов «ребдумер», который меня с таким же успехом вывел в состояние ярости. Через мгновение понимаю, что сейчас большинство взглядов приковано ко мне и непутевому ученику. Рискую потерять половину урока за рассматриванием самодовольной гримасы, так что быстро выбираю первый вариант: спросить про рассказанное на уроке. — Раз уж ты любитель проявить инициативу… Скажи мне, Эрик, каково было отношение Ницше к… Христианству? — звучно выделяю имя собеседника для более издевательского тона. Деловито прикусив конец ручки, я хмурю брови и ожидаю ответа. Если судить по его виду, то не шибко он на идиота похож. Мне есть с кем сравнивать, ведь мой верный компаньон Хернандес — удивительное создание с повышенной концентрацией идиотизма в организме. Эрик хмурит брови, а я готовлюсь к тому, чтобы смело заявить о том, что лучше бы на уроке вслушивался в тему, а не щебетал, как сорока.       — Он считал христианство устройством по отказу от благ, — готовлюсь обрушить на парня поток претензий, но останавливаюсь, когда слышу от него вполне приемлемый ответ. Мысленно прикидываю, как бы еще его помучить, чтобы окончательно выбить из него молчание в ответ на мой вопрос. Не так уж и прост оказался парень на первый взгляд. И да, лучше было просто попросить у него объяснить одну из сложных цитат, нежели пиздеть с ним половину урока под пристальным наблюдением нескольких пар взглядов.       — Как ты думаешь, что он имеет в виду под этим понятием? — опускаю ладонь на стол, за которым сидит парень. Сначала он опускает удивлённый взгляд на кисть моей, постукивающей по парте пальцами, руки, а затем сглатывает ком в горле. Если этот малец совершенно случайно словил стоямбу на уроке, то я тут абсолютно не при чем. Это уже у него какие-то проблемы, если у него встает на девушек, по виду напоминающих восьмиклассниц. Лоликонщики, что с них взять? Вздыхаю, не отводя проницательного взора от парнишки.       — Надеюсь, вы знаете семь смертных грехов, — улавливаю еле заметный подъеб в его фразе, еще раз подмечая наглость своего собеседника. Так бы и треснула ему, э-эх… Но на это никак не реагирую, боясь окончательно потерять коннект со своим разумным мышлением. Он еще хуже, чем тот парень-выскочка с предыдущего урока. Тот хотя бы не вставлял в монолог идиотские подколы. — Каждый из этих грехов в собственной мере отнимает у человека возможность устроить жизнь так, как ему хочется, — ищу, к чему бы придраться. Впервые в жизни мне так хочется выставить человека идиотом. Если бы он был каким-нибудь жирным мужиком из бара, то я бы обрушила на него тираду матов под несколько шотов. В школе же я могу позволить себе только несколько шотов из кофе, а обрушить тираду матершины могу только на Хернандеса. — Принимая христианство, вы целиком и полностью отдаете себя несуществующему Богу, принимая его условия в виде семи смертных грехов. Вы теряете самого себя, проставляя себе определенные рамки. И все это из-за веры в Бога, которому вы таким образом продаете себя в рабство, — хочется выдать: «Ты че тут самый умный блять?», но я лишь удовлетворительно хмыкаю и натягиваю на выражение лица бутафорскую улыбку.       — Ну что, Эрик, — все еще не оставляю надежду на то, чтобы насолить самоуверенному мальчугану. — Ты излагаешь довольно высокоинтеллектуальные утверждения. В таком случае, рада буду видеть реферат о философии Ницше на немецком к следующему уроку, — довольно ухмыляюсь, пока где-то в глубине класса разносится: «Харрис, ну чё ж тебе на жопе ровно не сиделось?». Перевожу взгляд на недоумевающего Эрика, который смотрит на меня а-ля «Ну ничего, ты у меня еще попляшешь, мадемуазель». В первый же день успела кому-то насолить. Принимай свои же поздравления, Лотта, не теряешь хватку!       На перемене я отваживаюсь выйти из кабинета в кафетерий. Разведать обстановку и купить кофе в автомате, чтобы окончательно не помереть. Ужасно хочется курить, но я пытаюсь подавить это желание, оправдываясь тем, что для директора лучше предстать лучшим примером педагога. Не перечащего, без вредных привычек, с ответственным подходом к преподаваемому предмету и хорошими познаниями в определенных сферах. Реального человека с такими качествами я не представляю, а вот имя прикидывающегося с легкостью могу назвать — Лотта Уайт. Проверяю монетки, которые внимательно ощупываю в карманах, подобно слепому, изучающему азбуку Брайля, и беру связку ключей, чтобы замкнуть кабинет и не допустить того, чтобы ученики своими проворными культяпками добрались до журнала и понаставили себе уйму «А+». Я недалеко ушла от школьных годов, так что наебать меня не удастся никому. Ну, разве что хитровыебанному Хернандесу. Иду до кафетерия и случайно улавливаю разговор двух школьников:       — Ты видел нового препода по французскому?       — Этого фрика в фиолетовой тряпке? Он, чё, реально ваш препод?       — Да ты ёбнутый? Можешь не орать?       Судя по последней реплике и характерному звуку, раздавшемуся после неё, они решили весьма неумело замять разговор после моего появления в поле зрения. Даже если бы я решила как-то отреагировать на обсуждения «фрика», то лишь присоединилась бы к осуждениям, но никак не обругала бы любящих сплетничать подростков. Ведь кому-то этого идиота еще больше полгода терпеть нужно будет. Проведя с Кеем больше двух лет, могу им только посочувствовать. А «новый препод по французскому», если бы он был на моем месте, беспрепятственно вступил бы в обсуждение со своим: «Вообще-то костюм лиловый, а не фиолетовый, стилисты хуевы!». К чему как, но к выбору цвета из палитры для своего костюма он относится с нежным трепетом. А чуть что не так — начинает шумно негодовать, обвиняя во всем неудавшихся гуру моды. И это я еще с его матерью не знакома. Вдруг она похлеще собственного сыночка?       У автомата останавливаю свой выбор на макиато. Не думаю, что кофе здесь настолько отвратный. В любом случае, надеюсь, что не смогу отравиться этим напитком. Забираю сдачу и удаляюсь за ближайший свободный стол. Все-таки после небольшой перепалки с Ницшедрочером настрой немного повысился, и я начала понемногу привыкать ко всей этой школьной атмосфере. Все не так уж и плохо, как я ожидала.       А еще, кажется, я стала ненавидеть Хернандеса меньше обычного. Осматриваю кафетерий на наличие интересных личностей, но никого не нахожу. Понимаю, что даже в кафетерии подростки кучкуются по определенным компаниям. За одним столом сидят усердно изучающие материал ученики, которых все кличут зубрилами; за еще одним сидит компания девушек спортсменов, странно только, что без самих футболистов. А вон там мои излюбленные парни-панки в чёрных плащах что-то громко обсуждают и смеются.       — И снова судьба сводит нас с тобой в этом прекрасном заведении, — по голосу понимаю, что любвеобильный приятель и в учебное время способен вывести меня из себя. Не спешу забирать свои слова о том, что я стала ненавидеть Хернандеса меньше обычного. Товарищ присаживается на место около меня, чуть приобнимая меня за плечи. Скидывать руку не спешу, ведь уже привыкла к идиотским выходкам. Даже не страшно, что ученики могут увидеть меня в таком… Нетипичном положении. — Ну что, как первый день практики? — почему-то сразу вспоминается диалог двух парней, окрестивших Кея «фриком в фиолетовом костюме». Жутко хочется узнать, как же ученики приняли этого джентльмена.       — Мозгоклюйством пока что ни один ученик не отличился, так что смею заявить, что вполне нормально. Что насчёт тебя? — делаю глоток кофе из автомата и в ожидании поглядываю на Кея, который задумчиво хмурит брови. Скорее всего, ему уже успели кнопку на стул подложить. Во всяком случае, я была бы не против такой авантюры. Собеседник слишком долго думает над ответом, из-за чего я начинаю сомневаться в том, что ему все же не подкладывали кнопку на стул. Или, может, те самые спортсмены приняли его за «водителя местного голубого автобуса» и проучили в сортире. Впрочем, кто знает…       — Дети… Они такие раздражающие. Либо предыдущий преподаватель не дал им базовых знаний, либо они плохо усваивают материал, — «…либо ты хреновый учитель, друг мой».       А вообще, высока вероятность, что Хернандес просто потрепал языком половину урока вместо того, чтобы повторить с учениками ранее изученные темы. Собранные факты из жизни этого обалдуя позволяли мне утверждать это. Вслух я заявить не решаюсь, чтобы уберечь себя от продолжения разговора. — Знаешь, Шарлотта, — о-ох, по зубам бы ему постучать отбойным молотком за ненавистную форму моего имени. — Предлагаю в честь первого дня практики провести вечер в баре, как в старые добрые, — мысленно твержу себе, что я не могу позволить себе напиться в очередной раз по той причине, что утром мне опять нужно будет драпать до школы. Хернандес-то у нас выносливый, а со скольки шотов может унести меня — загадка. Эдакая лотерея, результат которой хрен предскажешь.       — Выходи на трезвую дорожку, спиртоед, — заливаю в себя остатки кофе и поднимаюсь из-за стола, на ходу скидывая с себя ручищу Хернандеса. Тот лишь недоуменно поглядывает на меня, наверняка прокручивая в мыслях: «Главная пьяница в моей компании отказывается идти в бар… Нужно выпить в честь этого!», но я всеми своими остатками ума сдерживаю себя от непоправимого, желая потратить время на подготовку материалов к следующему уроку. Бросаю пустой стаканчик через плечо в мусорное ведро, по звуку удостоверяюсь, что несчастная бумажная конструкция приземлилась метко в корзину, и удаляюсь из кафетерия, предвкушая скорую свободу от всей этой школьной рутины, в которой я погрязла.       Остаток учебного дня проходит относительно неплохо. На занятиях больше не выскакивают никакие любители попиздеть во время урока, чему я только рада. Под конец учебного процесса я начинаю замечать, что заготовленный на урок материал я выучила практически наизусть. Далеко пойду такими темпами. Главное сейчас завоевать расположение директора, который, может, и сжалится надо мной. Ну, а что? Работу я свою выполняю довольно неплохо, ни с кем особо не конфликтую…       В чем проблема оплатить все мои «страдания»? Если бы я могла в таком ключе объяснить все директору данной школярни, то непременно получила бы по щам. Когда трель звонка разносится по всей школе, а ученики суетливо собирают свои рюкзаки, я расслабленно выдыхаю, предвкушая то, как после приезда домой завалюсь в свою кровать и предамся Морфею. Когда класс опустошается, я быстро подхватываю журнал и еще пару стопок учительских бумаг, а затем выхожу из кабинета, замыкая его. Быстро разворачиваюсь и решительно иду к выходу из здания пыток для школьников.       — Мисс Уайт! — столь официальное обращение заставляет меня остановиться и обернуться назад, пытаясь найти источник звука. Заметив стремительно приближающегося, по-видимому, преподавателя, я замираю на месте. Мужчина останавливается около меня. — Директор попросил вас зайти к нему в кабинет, — не дав мне задать краткий вопрос, мужчина с легкостью обходит меня и так же быстро начинает идти куда-то. «Видимо, тут у всех какие-то непонятные бзики» — удивляюсь сама себе, удивленно приподнимая брови. Что ж, видимо, визит к Мистеру ДиАнджелису всё-таки состоится.