Цель

«А не спеши ты нас хоронить, а у нас еще здесь дела. У нас дома детей мал-мала, да и просто хотелось пожить. А не спеши ты нам в спину стрелять, а это никогда не поздно успеть. А лучше дай нам дотанцевать, а лучше дай нам песню допеть. А не спеши закрыть нам глаза, а мы и так любим все темноту, А по щекам хлещет лоза, возбуждаясь на наготу. А не спеши ты нас не любить, а не считай победы по дням. Если нам сегодня с тобой не прожить, то кто же завтра полюбит тебя?» («Чайф») * * Весело насвистывая, Певец зашёл в сарай, где Робинсоны держали мешки с комбикормом, брикеты сена и разный инвентарь. Он изрядно задержался у них на ранчо, работая почти дотемна, но миссис Робинсон его вкусно накормила, позвав к семейному ужину. Вдова лет сорока, она управлялась по хозяйству вместе с сыновьями-подростками и часто нанимала работников на подмогу. Сегодня Кенни рядом не было — парень поехал в Миннеаполис за холстами, красками и прочими художническими причиндалами. Не захотел по почте заказывать — нравилось ему шастать по разным пропахшим скипидаром лавкам и мастерским. А Певцу до чёртиков нравились его странные картины, которыми тот уже увешал все стены их халупы. Они и правда были странные, тревожные, будоражащие душу. Или забавные. Тёплые. Разные. Кенни говорил — «как твои песни». А его мама была свято уверена, что «её мальчики» вот-вот станут всемирно знаменитыми. Звёздами. Смешная! Кенни взял её с собой в город, чтобы развлечь, хотя она протестовала, твердя, что это, мол, пустая трата денег, и что Певец с Кенни и так всё время её балуют. Но поехала, когда Певец торжественно поклялся, что за предстоящее выступление на концерте после закрытия ближайшего родео организаторы отвалят ему кучу бабла. Он не покривил душой — ему и в самом деле предложили назавтра петь на стадионе перед многочисленной толпой зрителей, а в случае удачного выступления был шанс попасть на местную радиостанцию. Кенни и его маму ждало ещё одно дело в Рапид-Сити — консультация с маститым юристом. Бракоразводный процесс был уже полностью подготовлен — на удивление быстро и без проволочек. Сам Питерс после достопамятного инцидента с ружьём в доме у Певца больше не появлялся, все переговоры с беглянкой-женой вёл через своего адвоката. Похоже было, что, получив наконец отпор, этот крысоед просто сдулся. Хмыкнув, Певец стянул с себя пропотевшее насквозь рабочее шобло, оставшись босиком и в исподнем — жалко было единственные приличные штаны и рубаху махратить, поэтому он всегда переодевался перед грязной работой. Привычно скрутив волосы в узел, он с удовольствием ополоснулся в стоявшей у входа жестяной бадье, поплескал водой в лицо и, жмурясь, протянул руку за чистым полотенцем, висевшим рядом на гвозде. Миссис Робинсон всегда заботливо оставляла его там для своих работников. И тут на его запястье сомкнулась сперва чья-то жёсткая ладонь, и через мгновенье — холодная сталь наручников. В висок почти одновременно уперся такой же холодный ствол револьвера. Певец замер — кровь застыла в жилах, и потому он даже не успел дёрнуться, когда и второе его запястье окольцевала сталь. — Видишь, я раздобыл другую пушку, — хрипло промолвил голос Шульца у него над ухом. — Не поворачивайся, стой, как стоишь, а то башку разнесу. Башка эта, устало подумал Певец, всё равно ни к чёрту не годилась. Он в очередной раз недооценил Шульца, бешеного мудилу. Прошёл уже месяц с тех пор, как они оставили его возле больницы Вест-Крик Хоспитал и укатили. Кто-то из ребят потом рассказывал, что Джеки, мол, ушёл из отряда рейнджеров шерифа. И правда, вся его банда разбрелась кто куда. И Певец думал… да блядь, нихрена он не думал, он напрочь забыл об этом сволочуге! Но Шульц, получается, не забыл. И у Певца снова не было с собой ни ножа, ни револьвера. «Дурак, идиот. Поделом тебе, вот и всё», — решил он. — Хернёй не майся, — проговорил он вполголоса, чувствуя, как между лопатками сползает капля пота. — Отпусти добром, сними браслеты и уходи. Я тебя не трону. Шульц засмеялся, как закашлялся. — Ты меня наверняка прикончишь, но это потом… и это неважно, — объявил он, ни на миллиметр не отводя ствола, который теперь казался раскалённым. — Руки подыми. Медленно. И двигай вперёд. Тоже медленно. Раз и два. И три. Вынужденный повиноваться этим отрывистым командам, Певец шагнул к стене и вдруг на счёте «три» пошатнулся, оглушённый коротким резким ударом револьверной рукоятью в висок. Мир на несколько мгновений поплыл и растаял, а когда снова обрёл чёткость, то Певец обнаружил, что стоит, почти уткнувшись лбом в почерневший опорный столб сарая. Его скованные руки были задраны вверх — цепь наручников крепилась там к железной скобе. Ноги были умело спутаны ремнём, как у жеребца на пастбище — можно шагать, но нельзя бежать или брыкаться. Певец бессильно рванулся несколько раз и затих, тяжело дыша. Руки ломило, голова кружилась, сердце колотилось быстро и гулко. — Бесполезно это, не рыпайся, — проговорил Шульц у него за спиной — без злорадства или злости, а даже с каким-то сожалением. — Только хуже себе сделаешь. — Ты что творишь? — спросил Певец как мог спокойно. — Совсем очумел? — Совсем, — легко согласился Шульц. Косясь на него, Певец видел, как вздымается его грудь под щегольской рубашкой. Но револьвера в его руке уже не было — убрал, наверное, чтобы сподручнее было привязывать пленника. Всё подготовил заранее, подлюка. И ведь никто в этот чёртов сарай не зайдёт до самого утра, подумал Певец тоскливо. Робинсоны с ним уже распрощались, уверенные, что их работник, переодевшись, преспокойно отправился восвояси. От осознания собственной беспечности и беспомощности его даже замутило. Он готов был выть и биться в путах, как пойманный зверь, и обуздал себя только огромным усилием воли. Он бы лишь без толку покалечился бы — Шульц, зараза, был прав, предупреждая об этом. Но скованное тело инстинктивно требовало свободы. — Чего ты хочешь, ты, грёбаный псих? — почти по слогам произнёс Певец, повернув голову. Спутанные пряди волос упали на лицо, щёку царапнула твёрдая шершавая древесина столба. — Поиграть в индейцев и ковбоев? Он криво усмехнулся, почти уверенный, что Шульц действительно решил продолжить свои упражнения с ножом. Или с огнём, что было бы похуже. В общем, этот подонок явно собирался развлечься, пытая краснокожего, как в добрые старые времена делали его предки. А предки Певца платили им той же монетой. Уоштело, отрешённо подумал он, лакота всегда считали за честь принять пытку от руки врага. Но он никак не был готов услышать то, что сказал в ответ Шульц. — Хочу тебя трахнуть, — вот что он сказал, и Певец даже головой потряс, продолжая в упор смотреть в его расширившиеся чёрные зрачки. Над входом в сарай покачивалась слабо мерцавшая лампочка, в щели между досками светила Ван-ла-те, кроваво-красная охотничья луна…, и всё это было похоже на какой-то дурной и дикий сон. Горячая ладонь Шульца почти робко легла на влажную спину Певца между лопатками, и тот невольно дёрнулся, затёкшие руки сильнее заломило. — Ты сказал, я очумел, так вот, я очумел из-за тебя, — срывающимся сбивчивым полушёпотом выговорил Шульц, лихорадочно блестя глазами. — И я тебя трахну, будь уверен. Прямо сейчас. Хоть раз объезжу. А ты потом пристрели меня, ремней из меня нарежь, мне похуй. Певец всё ещё немо смотрел на него, не веря своим ушам, а тот продолжал взахлёб: — Да ладно, чего ты уставился-то! Будто бы вы с Питерсом не трахаетесь как проклятые. Не при его мамашке, конечно. Ныкаетесь где-нибудь в прерии. — Следил, что ли? — невольно вырвалось у Певца, и он, спохватившись, сжал губы. Шульц коротко, невесело рассмеялся и удовлетворённо кивнул: — Значит, это правда. Нет, не следил, просто догадался. Я же тебя чую, понял? Он глубоко втянул в себя воздух и вдруг выпалил скороговоркой: — Ты этого сопляка к себе забрал, чтобы отец его не поимел? — Че-го? — потрясённо выдавил Певец, снова не поверив тому, что слышит. — Чего ты мелешь? Шульц лишь мотнул головой и промолчал. Бледное лицо его было и обозлённым, и смятенным, нижняя губа закушена. Словно от боли. — Шульц, — сглотнув, хрипло позвал Певец, и тот вскинул глаза — совершенно чёрные. — Отпусти меня. Лакота пощады не дают и не просят — так всегда учил его дед. И Певец мог вытерпеть любую боль без единого стона и мольбы. Но унижение было куда страшнее пытки и даже смерти. Унижение ломало душу. Выжигало дотла. — Не могу, — просто отозвался Шульц. — Не смотри на меня так. И не рыпайся, слышишь? Не хочу тебя калечить, честно. Хочу, чтобы ты орал подо мной, но не от боли. — Да пошёл ты, — безнадёжно процедил Певец, рывком отворачиваясь. Его так и затрясло. Блядь, он стоял почти что голым перед этим полоумным ублюдком! Тело превратилось в какой-то жгут из оголённых электрических проводов. Он всей кожей ощущал каждое прикосновение Шульца. А тот гладил его по спине, по плечам, по бёдрам — торопливо и неловко, даже не как бабу, а как гладят и треплют коня. Но, наткнувшись на свежие шрамы от своего ножа, исполосовавшие грудь Певца, он отдёрнул руку, будто обжёгшись. Певец стоял, отчаянно зажмурившись, опустив голову и стиснув кулаки. Ему только и оставалось, что бессильно ждать. Сердце часто и болезненно билось о рёбра. Шульц тоже молчал, сипло и прерывисто дыша. Потом что-то брякнуло, зазвенело, и безжалостная хватка железа на затёкших руках разомкнулась. Разгорячённое, покрывшееся испариной тело овеял холодный сквозняк, и Певец с усилием разлепил вспухшие веки. — Сука, — почти беззвучно выдохнул Шульц, отступив на шаг. — Сука, чтоб ты сдох! Дверь за ним со скрежетом захлопнулась. Урчания мотора не было слышно: наверное, он приехал верхом и оставил своего коня где-нибудь у изгороди вместе с лошадьми Робинсонов. Певец присел на корточки, хватая ртом воздух. Потом он непослушными пальцами развязал узлы на ремне, опутывавшем ноги. Пошатываясь, как пьяный, добрёл до бадьи с водой и сунул туда голову. Вынырнул, отфыркиваясь, и принялся жадно пить, будто загнанный жеребец. «Кенни, Кенни», — молотком стучало у него в голове. Кенни ничего не должен был узнать о случившемся! «Я не буду драться. Я буду убивать — за маму и за тебя», — вот что сказал пацан когда-то в больнице, и Певец прекрасно это помнил. Самому прикончить Шульца, этого взбесившегося подонка? И сесть за это в тюрягу пожизненно? Или свалить отсюда, пока не поздно, уехать прочь? Забрать Кенни и Кэти, затеряться в большом городе? Бежать, спасая тех, кто ему дорог, от обоих этих ублюдков — и Питерса, и Шульца? Оставить навсегда свою землю, Паха Сапа? Хийа, никогда! Певец заскрипел зубами и кинулся вон из треклятого сарая. Заночевал он прямо в прерии. Сперва долго шёл, спустившись от ранчо Робинсонов, вдоль русла почти пересохшего ручья. Остановился, только выбившись из сил, бросил наземь свой рюкзак и улёгся, уронив на него гудящую голову. Стояла глубокая ночь. Стрекотали цикады и пахло полынью — горько и щемяще. Небо, высокое и звёздное, опрокинулось над прерией. О Вакан, он не мог оставить всё это. Просто не мог! И тут что-то влажное и холодное ткнулось в его откинутую ладонь. Вздрогнув, Певец вскинул голову и обомлел. Рядом с ним стоял волк и нюхал его руку. Длинные лапы расставлены, уши настороженно топорщатся, хвост опущен: не собачий — крючком, а волчий — поленом... Раскосые золотистые глаза внимательно смотрели прямо ему в лицо. Деваться было решительно некуда — толку-то убегать. Медленно, очень медленно Певец сел на траве и поднял руку, коснувшись жёсткой тёплой шерсти на холке зверя, приглаживая её. В груди волка зародилось тихое ворчание, но он не попытался кинуться на Певца и не отскочил прочь. Всё так же медленно, словно во сне, Певец погладил лобастую голову — волк лишь прижал уши под его ладонью, не спуская с него глаз. Умных, всепонимающих. — О Вакан, — прошептал Певец, судорожно сглотнув. В горле у него стоял острый комок, глаза болели от непролитых слёз. Вакан Танка, души-нагийа, его дед — все они услышали его, они послали ему хранителя? Певец уткнулся лбом в косматую шерсть. Волк терпеливо стоял, позволяя ему это. — Как мне называть тебя, парень? — выпалил Певец, обхватив зверя за шею, и волк раскрыл пасть, словно в улыбке. Певец ещё раз внимательно оглядел его, насколько позволял зыбкий лунный свет: тот вовсе не был таким уж огромным, каким показался ему вначале, а поджарым и даже грациозным. — Не парень? Девчонка? — выдохнул Певец, тоже начиная улыбаться, а потом и вовсе прыснул, когда зверь негромко заскулил, будто в знак подтверждения. — Шунктокеча, — торжественно объявил он. — Я буду звать тебя Шунктокеча. Повалившись на траву рядом со свернувшейся в клубок волчицей, он уснул мгновенно, и сон этот был глубок и безмятежен. А снилось ему, что дед сидит подле него и гладит его по голове. * * * Родео заканчивалось конфузом. На трибунах стадиона так ревели и свистели, будто бы тут проходил матч между какими-нибудь знаменитыми бейсбольными командами. Вороной с белыми пятнами жеребец, застывший посреди арены, только что сбросил с себя уже пятого по счёту наездника, пытавшегося его обуздать. Конь стоял, расставив крепкие ноги и упрямо нагнув голову, словно бык, свирепо косясь по сторонам налитыми кровью глазами. «Чёрт, что за зверь!» — завороженно подумал Певец, любуясь им. Это и был главный приз родео, выигрыш победителя, который сумел бы удержаться на нём, укротить его, не слетев наземь. Но пока что ни один вызвавшийся смельчак не смог эдакого проделать. — Не пойду, Мэри, ни за что, сколько бы ни стоил этот гад, — во всеуслышание решительно заявил какой-то здоровенный белобрысый ковбой. Такая же белобрысая круглолицая подружка настойчиво подталкивала его локтем в бок. — Мне ещё пожить охота. Вокруг согласно хохотнули. Певец посмотрел в золотистые глаза Шунктокечи, чей косматый бок касался его колена. Волчица была рядом неотступно — и до стадиона, пока они тряслись на ухабах в кузове пикапа Дэнни Бычка, и вот сейчас, когда Певец сидел в первых рядах зрителей, дожидаясь своего выступления на торжественном закрытии родео. Он уже договорился с организаторами, что именно спеть — романтическую балладу о любви, пользующуюся неизменной популярностью у публики, особенно у женской её половины. И теперь просто терпеливо ждал, глазея на арену, лишь бы не перематывать в голове всё, случившееся вчера, как испорченную магнитофонную ленту. И ему было всё равно, кто там мелькает на арене. Но этот конь! Этот вольный дикий зверь с развевающейся чёрной гривой и налившимся кровью взглядом! Певец был безлошадником, хотя когда-то они с дедом мечтали разводить мустангов. Но, став волонтёром ДАИ, он не мог позволить себе держать коня — с его-то постоянными отлучками из дому. Старого дедова мерина — рыжего Гуанаку — он подарил Храброй Медведице: смирный коняга как нельзя лучше подходил для обучения малышни верховой езде. Певец сел на своего первого коня года в три. Он смутно помнил это — каменистую землю далеко внизу, гулкий смех деда, стоявшего рядом, собственные пальцы, вцепившиеся в светлую гриву. Он любил лошадей и всегда обихаживал их, работая на чужих ранчо, а иногда выступал на родео, чтобы по-быстрому зашибать неплохой куш. У него это получалось. Но рисковать жизнью ради лёгких денег стало слишком глупо, когда нашлись дела поважнее. Но этот конь! Наземь только что кубарем скатился очередной бедолага, вздымая пыль и песок, едва успев увернуться от грозных копыт. Певец снова поглядел в глаза Шунктокечи, коротко выдохнул, встал… и сдёрнул с себя футболку. Кровь закипела, запела в жилах. Кровь тех лакота, что мчались в бой нагими, на таких вот полудиких скакунах. — Эй, парень, да ты спятил! — ахнул подоспевший Дэнни Бычок. Он тащил в обеих руках по здоровенному пакету попкорна, а подмышкой зажал бутыль кока-колы. Певец перекинул свою футболку через его плечо и весело приказал, кивнув на волчицу, которая улыбнулась во всю свою зубастую пасть: — Присмотри за моей девочкой, браток! И выхватил у Дэнни из-за пояса нож, чтобы прибавить к шрамам на своей груди свежие порезы. Алый — цвет крови, цвет Солнца-Ви — становился бурым, когда кровь высыхала. — Другой-то краски нету, — легко пояснил он обалдевшему Дэнни, уронившему свой попкорн. Сунул ему в руки нож, рассмеялся и ринулся вниз по ступенькам, как в бой. К своему скакуну. Он готов был отдать всё за то, чтобы действительно сделать его своим. Обуздать его. Срывающийся хриплый голос вдруг будто наяву прозвучал у него в ушах: «Хоть раз тебя объезжу! А ты потом пристрели меня, ремней из меня нарежь…» Шульц, паскуда. Он тоже был где-то здесь, на трибунах, тоже смотрел сейчас на Певца, как и сотни других зевак, притихших, растерянно разинувших рты. Сжав зубы, парень махнул рукой судье, подтверждая своё участие, и вихрем взлетел на спину жеребцу, ухитрившись увернуться от мощного удара задних копыт. Зверь испустил оскорблённый, вибрирующий, яростный визг и заметался, как ошпаренный, молотя ногами по воздуху, который будто сгустился вокруг них зыбким дрожащим маревом. Стальные мускулы ходили ходуном под взмокшей от бесплодных усилий пегой шкурой. Песок стадиона, потрясённые лица зрителей на трибунах — всё слилось в сплошную круговерть. Певец не считал летящих секунд, он уже с безудержным ликованием понимал, что берёт верх, одолевает. Побеждает! Он не чувствовал собственного тела, готовый расплачиваться неизбежной болью. Только эта бешеная скачка, отчаянный, на грани смерти, полёт! Конь наконец замер на месте — ненадолго, а потом медленно пошёл шагом, взмыленный и вымотавшийся. Бока его тяжело вздымались. Певец наклонился к его шее под восторженный рёв трибун, сам едва дыша от усталости и всё ещё держась за раскосмаченную гриву скакуна. Он покаянно погладил эту гриву, не боясь, что конь снова взовьётся на дыбы, чтобы отомстить человеку, посмевшему справиться с ним. Лакота издревле пели, укрощая коней, и Певец отчётливо вспомнил ту песню, что когда-то услышал от деда: — Думал я — ступаю бесшумно, Но ты мои шаги услышал. Думал я — сердце тихо бьётся, Но ты ему эхом вторишь. Вот перед тобой стою я — Твой брат по крови, Потерянный и найденный снова. Вот перед тобой стою я — Пою тебе свою песню, Чтобы стала она твоею… Слова, насчитывавшие добрую сотню лет, сами собой срывались с его запёкшихся губ. — Хочу, чтобы ты стал мне другом, — хрипло вымолвил Певец, едва переведя дух. — Я назову тебя Вазийа. Колдун. Конь шевельнул ушами и тихонько фыркнул, как бы соглашаясь, а Певец обхватил его за шею и наконец спрыгнул наземь, повернувшись к гомонящей позади толпе. Он знал, что для этих васичу он сам — со шрамами и полосами засохшей крови на голой груди, со взлохмаченными длинными волосами — такой же дикий зверь, как и принадлежащий ему теперь мустанг. И разило от них обоих одинаково — потом и дракой. Певец ликующе засмеялся, увидев, что к нему наперегонки несутся Дэнни, Шунктокеча, Кэти и Кенни — те, очевидно, успели вернуться из Рапид-Сити первым утренним автобусом, чтобы поспеть к его выступлению на закрытии родео. — Господи Боже, что ты вытворяешь! — испуганно выкрикнула Кэти, подбегая к нему. — У тебя кровь! — выдохнул Кенни, хватая его за руку. — Кровь, ага, есть, — охотно согласился Певец сквозь смех. — А ещё вон та классная девчонка, — он указал на Шунктокечу, — и вот этот крутой парень, — он снова потрепал Вазийю по горячей крепкой шее. — И ты, — одними губами добавил он, глядя в округлившиеся глаза Кенни. — Уоштело, всё как надо. — А петь-то хоть будешь? — выпалил запыхавшийся Дэнни. — О Вакан, какой же красавец, — он восхищённо цокнул языком и тут же поспешно отдёрнул руку, протянутую к холке коня, когда зубы Вазийи предупреждающе лязгнули у самых его пальцев. — Я уже спел, — спокойно пожал плечами Певец. * * * И снова была ночь, и прерия, и ветер, летящий с предгорий Паха Сапа, и костёр, так похожий на Бесконечный огонь, но возле этого костра лежала Шунктокеча, опустив на передние лапы острую морду и чутко вслушиваясь в ночные шорохи. А чуть поодаль пасся Вазийа, на котором не было ни пут, ни узды. Он сторожко косился на волчицу, прядал ушами, пофыркивал, но никуда не уходил. Только эти двое и были спутниками Певца. Он и сам не мог бы объяснить, почему его опять так настойчиво потянуло в прерию. И это притом, что он не хотел тревожить или пугать Кенни — не дай Бог, тот заподозрил бы что-то неладное. Просто они же всегда уходили ночевать вместе под звездным небом. Шульц, сволочуга, верно угадал: «Ныкаетесь где-нибудь вдвоём…» Но Кенни, едва Певец заикнулся про то, что хочет уйти один, твёрдо сказал, глядя ему в глаза: «Давай, я понимаю. Тебе надо иногда побыть одному. Чтобы песни к тебе приходили.» Певец даже вздрогнул при этих словах. И благодарно его обнял, зарывшись носом в вихры на макушке. Кенни понимал его лучше, чем он сам. Последние два дня будто вместили в себя целую жизнь, вымотали до края. Ему и впрямь требовалось полежать в траве у костра и поразмыслить обо всём, что с ним происходит. Расслышать, что ещё скажут духи. Но пока что, растянувшись на земле, среди колкой, пожухшей от дневного зноя травы, он услышал только отдалённый, но приближающийся топот копыт. Шунктокеча насторожила уши, потом вскочила. Певец тоже рывком поднялся на ноги. Никто в целом свете не знал, куда он направился, но неизвестный всадник уверенно скакал прямо к его костру. Может быть, Кенни всё-таки решил разыскать его? Но нет. Шульц, Джеки Шульц, спрыгнув со спины чалого жеребца, встал в круге света перед костром, разжал пальцы, державшие коня за узду. Тот всхрапнул, скрываясь в темноте, только копыта по каменистой земле простучали. Ошеломлённый, Певец посмотрел Шульцу в лицо — бледный, с непокрытой головой, тот выглядел так, будто не спал и не ел несколько суток кряду, даже глаза ввалились. Но метаморфозы, происходившие с этим гадом, равно как и их причина, Певца не волновали. Он впервые увидел своего врага после случившегося на ранчо Робинсонов. Кровь ударила в голову, и он, не раздумывая, молча опрокинул Шульца наземь коротким резким ударом в челюсть. И встал над ним, судорожно сжимая и разжимая кулаки. Хотелось бить и бить — так, чтобы этот подонок больше никогда не поднялся. Шунктокеча за спиной тихо заворчала, словно предупреждая о чём-то. Певец глубоко вздохнул и проронил, обернувшись к волчице: — Уоштело, я понял. Шульц сел, упираясь ладонями в землю, поглядел на него снизу вверх, потряс головой и хрипло выдавил: — Ещё бей. Или убей. Только трахни меня. — Чего, блядь?! — не выдержав, Певец сгрёб его за грудки, вздёргивая на ноги. И яростно процедил ему в лицо: — Отъебись от меня, паскуда! Ты у меня уже в печёнках застрял! Он встряхивал Шульца после каждой фразы так, что голова у того бессильно моталась из стороны в сторону. Глаза у парня были точь-в-точь как у больной собаки. И оскалился он, как пёс. Бешеный пёс. — Теперь ты понимаешь, каково мне? Ты у меня и в башке застрял, и в печёнках, зараза! И чего я тебя… — он осекся и со всхлипом вобрал в себя воздух. — Почему я тебя… не прикончил? — Так почему же? — выдохнул Певец, не отпуская его. — Не смог, — прошептал Шульц, болезненно скривившись. — Да провались ты! — Певец снова опрокинул его на землю одним ударом. — Это мне стоило бы тебя прикончить, ублюдок! Шульц опять засмеялся, как залаял, и упрямо сел, утирая кровь с разбитых губ тыльной стороной ладони: — Но ты тоже не можешь. Не-ет! Его окровавленная улыбка была яркой и страшной. А Певец вдруг вспомнил, как изредка видел в прерии одинокие деревья, сожжённые изнутри попавшей в вершину молнией. Издалека такое дерево даже казалось целым, пока не подъедешь поближе и не разглядишь расщепленный ствол и чёрную выгоревшую дотла сердцевину, виднеющуюся в разломе. Шульц, покачиваясь, поднялся на ноги и едва слышно пробормотал: — Тебя вроде как совсем не парит, что ты спишь с Питерсом, как с девкой? Они схлестнулись взглядами. — Он мой, — ровно подтвердил Певец, мгновенно напрягшись. Кенни совсем ни к чему было сюда приплетать. — А если бы его не было? — так же, полушёпотом, продолжал Шульц и вскинул руку. Его горячие пальцы клещами вцепились в локоть Певца. — Если бы ты был один? Холодея до лихорадочного озноба. Певец так же молниеносно схватил Шульца за горло, показавшееся ему очень хрупким. Он даже ощутил, как бешено пульсирует жилка под бледной кожей. Сжать пальцы покрепче, и… А Шульц и не пробовал сопротивляться - в точности, как в баре у Майка, когда Бычок опрокинул его на пол, под ноги толпы. Он только смотрел и смотрел на Певца неотрывно, почти не дыша. Шунктокеча позади них снова заворчала. И Вазийа шевельнулся в темноте — почти неразличимой тенью. — Я люблю Кенни, — очень тихо и ровно произнёс Певец, ослабляя хватку. — Только его. Никого больше. Он никогда не говорил таких слов даже самому Кенни. Но это было сущей правдой. Чистой, беспримесной правдой. «Когда Вакан Танка, великий и таинственный, посылает нам кого-то чудесного…» — Понятно, — прохрипел Шульц. — Я… Он запнулся, сглотнул — горло дёрнулось — и шагнул было в сторону, но Певец неожиданно для себя поймал его за плечо и остановил: — Ты как меня нашёл? — Я тебя чую, я же сказал, — прошептал тот, едва шевеля губами. Будто сил у него совсем не осталось, и он вот-вот мог свалиться наземь. В очередной раз. «Думал я — ступаю бесшумно, Но ты мои шаги услышал. Думал я — сердце тихо бьётся, Но ты ему эхом вторишь…» Блядь, да что за наваждение-то?! — Ночуй здесь, — отрывисто приказал Певец, швыряя к ногам Шульца свёрнутое в скатку одеяло, лежавшее у костра. — Ты же сейчас концы отдашь, долбоёб. Ложись тут и дрыхни, чтоб тебя черти взяли. Я уеду. Не возразив ни словом, Шульц опустился на выгоревшую траву там же, где стоял, словно ноги и впрямь перестали его держать. Кое-как он закутался в брошенное одеяло, скорчился на траве и тут же затих. Вырубился. Певец посмотрел на Шунктокечу, и та зевнула с коротким подвывом. — И не говори, — подтвердил Певец, старательно затаптывая костёр, возле которого скрючился Шульц. — Просто бешеный. Он коротко свистнул Вазийе и легко взлетел ему на спину. Шунктокеча побежала поодаль от копыт коня, но не отставала ни на шаг, стелясь по траве зыбкой тенью. Певец знал, куда направляется — в то ущелье, где лишь однажды был вместе с дедом. Оно звалось Вакиньян Тайоспейе — Грозовая пропасть. Если голоса мёртвых душ-нагийа можно было где-то услышать наяву, то, наверное, только там, пока он сам ещё не погиб и не отправился к Бесконечному огню в сопровождении Небесного Пса — Шунки Скана. А тут с ним были Вазийа и Шунктокеча… но не до конца его пути. Певец спрыгнул с коня и встал у входа в ущелье. Луна светила так ярко, что чётко выделялся каждый мелкий камешек, каждая травинка, каждый корявый куст, вцепившийся корнями в твёрдый склон. Певец разулся. Снял с себя одежду — всю до нитки, и ощутил, как кожа на плечах и лопатках взялась ледяными мурашками. Не от ночного холода, не из-за порыва ветра. От предчувствия битвы. Его праотцы шли в бой обнажёнными. Можно было бы сложить про это песню, подумал он сумрачно и кое-как усмехнулся. Он глянул на смирно стоявшего Вазийю и велел: — Ты жди. Потом посмотрел на прильнувшую к земле Шунктокечу и произнёс: — Стереги. И пошёл внутрь тёмной пасти горного провала, легко ступая по камням босыми ногами. Его окружила тьма, казавшаяся вечной. Когда дед говорил ему, мелкому пацану, про Таку Сканскан — Вечное Сейчас, тот ничего не понимал. Где ему было! Он рвался играть и драться. Теперь же, стоя нагим в непроглядной тьме ущелья, где не видно было даже очертаний собственной вытянутой вперёд руки, он чувствовал, что находится в самом сердце Таку Сканскан. Здесь было только «всегда» и только «сейчас». У него закружилась голова, а горло судорожно сжалось. Проглотив слюну, он хрипло прошептал: — Вы послали мне Шунктокечу и Вазийю, братья-нагийа. Вы хотите, чтобы я остался здесь, на священной земле лакота. Но в чём моё предназначение? Я знаю, что вы видите и слышите меня. Ответьте же мне. Он так отчаянно всматривался в темноту, что перед глазами замелькали яркие всполохи. Он пошатнулся, но на ногах устоял. И крикнул, уже с гневом сжав кулаки: — Ответьте мне! В чём моя цель? Как мне жить? Так, как жил Ташунка Витко? Умереть, сражаясь за лакота? Я готов! Я не побоюсь смерти! Васичу убивают нас, а я просто пою про Ташунку Витко и про наших воинов, погибших в Пайн-Ридже! Я готов умереть, подобно им! В ущелье стояла пронзительная, мёртвая тишина, нарушаемая только его голосом. — Ответьте мне! — закричал Певец во всю глотку. — Тш-ш-ш… — раздалось вдруг в ответ. — Что ты так орёшь, охламон? Дед уже объяснил тебе, что смерти нет, а ты пришёл сюда и надрываешься без толку. Певец заморгал и яростно потёр кулаками глаза. Но он по-прежнему никого не видел, а голоса — несколько голосов — звучали словно бы у него в голове единым, слитным, насмешливым хором. Но в этой насмешке не было злобы. — Чантэ Ишта — Глаз Сердца, — проговорили голоса нараспев. — Чантэ Ишта. Открой его, чтобы всё понять. Доверься ему. Довольно ненависти. — Довольно… ненависти… — медленно повторил Певец пересохшими губами. Последние отзвуки сказанного всё ещё звенели у него в голове, стремительно отдаляясь. Он даже не почувствовал, что опускается прямо на камни, беспомощно взмахнув руками. «Чантэ Ишта — Глаз Сердца. Открой его!» Тьма расступалась. Теперь стало видно, что вокруг — просто горное ущелье в предрассветном полумраке, где среди буйной поросли кустов робко пересвистываются первые утренние птахи. Осторожный мерный стук копыт по камням — и из тумана вынырнул Вазийа, мягко, но настойчиво ткнул Певца головой в плечо. Фыркнул требовательно. — Уоштело, — пробормотал Певец. Шунктокеча, видно, так и осталась у входа стеречь шмотки и ждать его возвращения. Он чувствовал себя как после тяжёлой, долгой болезни, едва не закончившейся смертью. А ведь Шульц, оставшийся у потухшего костра в прерии, был измотан точно так же. Что же его грызло, бешеного засранца? Кое-как вскарабкавшись на тёплую спину коня, Певец обхватил его за шею обеими руками. — Давай вернёмся, — шепнул он Вазийе. — Выйдем отсюда — и домой. Конь пошевелил ушами. Он понял.