Adiccion

Если бы гусеница держалась за прошлое, она бы никогда не стала бабочкой. Аврелий

Каждый ли человек помнит тот момент, когда в какую-то секунду ощущал себя не в этой реальности? Всё его сознание кричит о том, что нужно очнуться от этого завораживающего сна, который в свою очередь, делая неторопливые шаги, подставляет дуло к затылку. Без смеха, без лишних движений, без всей это чуши стремится показать реалии жизни, а не позволять витать в розовом омуте выдуманной вселенной. Такое никому не нравится, ведь когда тычат носом в каждое дерьмо уготовленное судьбой — любой, блять, точно поймёт, — далеко уж не горишь желанием признать тот факт, что она, сука, тебе решила напакостить. Зато, всем нравится тот маленький отрезок времени, где жизнь кажется сказкой. Эти моменты такие потрясающие, так они прекрасны, что даже малейшее дерьмецо точно глаза колоть не станет — его не заметишь. И вот Юнги может с абсолютной точностью сказать, что попал в этот блестящий водоворот. Он знает, что всё это будет длиться недолго, но всё-таки позволяет себе погрузиться в него с головой. Ему хотелось, чтобы сказка оказалась диснеевской экранизацией со слоем засахаренного мёда, — кошмарный сон наяву для диабетиков, — чтобы намного дальше от истоков, от самого жуткого, а самое главное настоящего оригинала. Хочется бесконечно тонуть в нём, утопая в сладком ритме любви, счастья, радости. Хочется не выкарабкиваться из этой мнимой утопии, по крайней мере Юнги не торопится. Теплые лучики медленно скользят по ногам, прохладный, но до боли приятный, ветерок обдувает омегу, сидящего в подвесном кресле на террасе второго этажа, проход на которую идёт через спальню. Прошло уже практически тринадцать часов с побега, а не звонка, ни нападения или объявления о личной войне они так и не получили, к их общему удивлению. В завесе сигаретного дыма расплывается природный пейзаж природы, но от этого хуже не становится, наоборот даже не верится собственным глазам. На смену тревоге пришло спокойствие и этому Юнги несомненно рад. И вот, в очередном затяге он наблюдает за лучиками, словно невидимым фантомом прыгая по ним, время от времени перепрыгивая на песчинки, а затем плавно скатываясь по теплым волнам и подхватываемый воздухом улетает навстречу солнцу. Юнги слышал, что солнечный луч прилетает к нам за 8 минут 19 секунд. За это время можно успеть поесть, накраситься или же принять быстрый утренний душ. И кажется, что те несколько лет, упущенные ими с Чонгуком, — ничто перед этими восьми минутами. Между Солнцем и Землей какие-то восемь минут, невзирая на миллионы километров, а между Чонгуком и Юнги, будто бы, целая вечность, закрывшая на замок комнату «недосказанного». Но на то абсолютно наплевать, это не мешает им. Они живут настоящим, нерасторопно встречая будущее, а не прошлым. Чонгук до сих пор продолжает нежиться в постели, а омега курить вторую на террасе. Чон звонил, по обрывкам из памяти вспоминает Юнги, ранним утром начальству, кажется просил отгул на сегодня. Видимо, его просьбу одобрили и он спокойно спит, не подозревая о бодром, сбежавшем от мужа, меньше чем сутки назад, омеге. Полночи они проговорили, один распивая бокал виски, другой рассматривая снежный шар на дальнем столике от книжных шкафов. Маленький город Севилья, помещенный в этот застеклённый шар, казался чем-то далёким, неуловимым, недосягаемым. Он находился так близко, но наводил непонятные эмоции, а ассоциации с тюрьмой его даже заставляли передергиваться. Ах, как бы хотелось ему метнуть в Севилью, насладиться таким прекрасным городом Испании, затем Франция, Германия, Австралия, Скандинавия, исколесить весь мир только крепко держась за руки с Чонгуком! Хочется верить, что все будет в точности так, как представляется в голове, но основываясь на собственном опыте он не закрывает от горечи глаза на это и старается отметнуть мысль, вновь затягиваясь сигаретой, доходя почти до самой золотистой полоски фильтра. Лёгкие приподнимаются от глубокого вдоха, заполняются дымом, часть его на стенках оседает, а остатки выходят изображая тоненькие лоскутки, подстать самому атласу, что медленно, будто боясь забвения, резвятся на потоках ветра, а после исчезают, пропадают в небытие. Юнги хрустит пальцами на ногах, чуть поджимает их, водит свободной рукой по своей коже на ноге, наблюдает за тем как ярко выражены вены у него под тонкой и бледноватой кожей. А ведь хотелось бы медового оттенка или того песочного, нежного цвета пляжа спокойного моря, но такая медовая прелесть от чего-то досталась брату, порой зависть бьёт ему по голове, а он в ответ. Докурив сигарету, Юнги берет с собой плед, пока встаёт накидывает его на плечи и не торопясь идёт в спальню, касаясь шелковых и чуть просвечивающих, цвета пудры, штор. Омега не спеша плетется к двуспальной кровати, на которой разлёгся Чонгук, когда коленями он касается деревянных досок, то скинув уже не нужный плед залезает на кровать. Чонгук лежит на спине, его чуть смуглая кожа так и манит прикоснуться к себе, Юнги трогает его, внимательно наблюдая за безмятежно спящим лицом альфы, ощущает насколько сильное тепло источает Чон, омега перекидывает одну свою ногу через него и усевшись продолжает изучать не супер, но весьма рельефное тело. У него есть шрамы, о которых не обмолвился словом ни разу, есть татуировки: небольшой змей под ребром медленно поднимающийся вверх к ключицам, похож на тайпана; фразы на неизвестном ему языке на ключицах; руки забиты почти полностью. Иногда возникал такой вопрос, для чего же он делает эти татуировки, но никогда не задавал его. Может, чтобы так приглушить что-то внутри болью физической? В своих догадках можно плавать вечно, а вот так любоваться любимым лицом — нет. Юнги наклоняется всем телом, медленно ложится прямо на него и чуть приобняв зарывается носом в его темные волосы. Тот, как будто бы и не спав, открывает резко глаза и обнимает в ответ. Омега улыбается, а затем целует его, почти невесомо, в кончик носа. — Даже не верится, что я здесь — с тобой. — тихо говорит омега, повернув голову в сторону открытой, стеклянной двери на террасу. — А мне все ещё не верится в то, что ты буквально своими руками сделал самодельную бомбу. — хватается за бедро Юнги Чонгук и под звонкий хохот омеги, резко переворачивается, уложив того на лопатки под собой. — Я гораздо умнее, чем тебе могло показаться. — игриво хихикает омега, касаясь руками лица альфы. — Я в этом и не сомневался. — наклоняется к нему и целует в нос, — Выспался? — Как никогда раньше. — улыбается Юнги, прикусывая нижнюю губу. — Тогда запомни это, скоро только об этом чувстве мечтать станешь. — Гук! — снова смеётся омега и толкает его в грудь. Чонгук тянет свои руки к его талии, поднимает их выше и резко, с точностью внезапно, начинает щекотать его, наслаждаясь неистово искренним смехом омеги. Тот его толкает, весь изгибается под ним и альфа не может не нагнуться и не поцеловать его в шею, такую манящую, длинную, с кипящей кровью под тонким слоем кожи. Однако, всю эту идиллию прерывает звонок на телефон. Чон отрывается от Юнги, тянется за мобильником и тут же отвечает, медленно очерчивая живот омеги, что лёжа на постели наблюдает за ним. В трубку что-то говорят и Чонгук еле заметно, но напрягается, опуская с кровати ноги на пол. — Не будь так уверен в этом. — желваки на лице альфы начинают двигаться, — Я получаю то, чего хочу. Всегда. — Чонгук? — Юнги поднимается и встревоженным взглядом смотрит на него.       Он знает кто звонит. — Запомни мои слова. — бросает телефон на постель альфа и сидит, так не произнося и слова. — Что он сказал? — касаясь спины, ощущая как мышцы перекатываются, спрашивает Юнги. — Ты уже знаешь ответ. — зарываясь в свои волосы, тяжело вздыхает Чонгук, — Он не собирается останавливаться. Юнги обнимает его со спины и легонько целует в плечо: — Так же, как и мы.

***

Очередное утро очередного дня. Снова незнакомая спальня и неизвестная теплая постель. Вокруг ни души, внутри тоже ничего, зад не болит и то уже хорошо. На теле ни единого отпечатка этой, казалось бы, такой желанной ночи, что тоже весьма странно. Кожа не горит от прикосновений, а так того хочется ощутить. Лишь истерзанные губы полыхают и неприятно засохнув становятся вмиг влажными, как только омега проходится по ним языком. Медленно поднимаясь с подушки он осматривает комнату, а после бездумно смотрит в одну точку. Тэхён один. Снова. Он словно сосуд, который пытается себя наполнить, но ничего не выходит. Думается, что все под контролем, что все в его руках, но это далеко не так. Чем больше попыток заполниться чем-то, не зная даже чем, тем скорее кажется что он разобьётся с громким треском на острые-острые осколки, которые никто не в силах собрать. Ким поднимает одеяло выше, вдыхает в себя его запах и ничего, кроме свежести после стирки, не чувствует. Абсолютное ничего. Странное ощущение того, что Джин не более, чем придуманный образ в голове, не покидает его. И только яркая цветовая палитра спальни приводит к диссонансу, ведь создаётся впечатление, что здесь кто-то действительно живёт, но этот «кто-то» не существует и в помине. Резко светлая дверь открывается и в спальную комнату вплывает, собственной персоной, хозяин, — а будто бы всего навсего призрак, — дома и сердца Тэхёна. Он в светлой рубашке, с закатанными по локти рукавами, белых брюках и весь этот образ делает выстрел прямиком в сердцевину, в самое жерло души завораженного ангелоподобным мужчиной Тэхёна. Ким Сокджин кажется недосягаемым, недостаточно реальным. Сможет ли Тэ до него добраться — неизвестно. Пусть все это и так уже запредельно близко, но невидимая стена так и стоит на месте, она не рушится. Полуопущенным взглядом наблюдая за ним омега понимает, что и вовсе не дышит, словно боится сдуть его. Сокджин нравится Тэхёну, это очевидно. Омега влюблён в его глаза, лицо, в его удивительно обычный, но в то же время и по-своему уникальный тембр голоса, он восхищён его телом, его личностью. Только самое страшное то, что невозможно узнать что находится в его голове. О чем Джин думает, когда смотрит на него? Вот у Тэ сердце безумно бьётся при его виде, а у Джина наверное и единого намёка на это нет, но то и не важно, омеге не так важно. Тот факт, что он подпускает к себе уже невероятен, для чего-то большего омега не создан, это не его и он это прекрасно осознает. Тэ на это и не надеется. Альфа неторопливо подходит к нему, ставит стакан принесённой воды на тумбу и засовывает свои руки в карманы брюк. Тэхён наконец-то признал то, что влюбился, не оспаривает этот факт в голове. И вот вроде бы стоит что-то сказать, но банальное «доброе утро» здесь не к месту и никогда не будет, потому он, точно выглядя весьма странно со стороны, то и дело открывает да закрывает рот пытаясь хотя бы издать какой-либо звук, но выходит только громко прохрипеть: — Мы… — Да, переспали. — очень резко, не удосужившись даже дослушать вопрос, отвечает и треплет его по волосам альфа, — Одежда на кресле, буду ждать внизу. От чего-то внутри туго, очень сильно что-то сжалось. Джин уходит, не закрывая за собой дверь, а Тэхён опьянённый шлейфом аромата альфы со спешкой, будто не в себе, старается одеться и как можно скорее спуститься вниз. Он быстро одевается и даже не смотря в зеркало стремительно направляется в столовую. Джин уже сидит за столом держа чашку с кофе и что-то делая в телефоне, вовсе не обращает внимания на вошедшего омегу. Тэ нарочно прокашливается и садится напротив, громче звенит столовыми приборами над своими оладьями и победно улыбается, когда альфа наконец-то откладывает телефон и вместе с ним принимается за завтрак, которым, на удивление, оказался стейк. Аппетит у альфы явно зверский, но так ли это? Омега исподлобья бросает взгляды на Джина, но тот как ни в чём не бывало ест. И всё-таки, чем на самом деле Джин ему так нравится? Почему он обратил на него внимание? Быть может, если бы альфа не прервал ночь в клубе ему, то возможно этого интереса никогда бы и не было. Даже так, он в любом бы случае положил глаз на него. Ведь всё красивое Тэхён всегда забирает себе, он не может этого не сделать. Тэхён до жути жадный, ему всегда мало, он постоянно нуждается в большем и это желание каждый раз растёт. Его жажда абсолютно неутолима. Он как океан, забирает все что хочет и утаскивает на дно, с которого подняться более невозможно. Он как черная дыра, которая засасывает и никогда не возвращает взятое. И все мало, мало, мало, мало ему. Тэхён не нуждается в любви, но ищет касания, вот только каждый партнёр холоден настолько, словно каждый из них живой труп, — никакой некрофилии, ни за что, — он не боится одиночества, но не хочет остаться один. Противоречие на противоречии. Море мыслей, желаний, а ничто так и не исполняется — не получается. А вот тут вроде бы что-то есть, огонёк внутри загорелся, Джин его разжёг в нем. И кажется, вот оно, то чего омега так долго искал, но всё равно терзают сомнения. Он боится, что снова пылающая звезда превратится в уголёк. Иногда Тэхён слышит от других, что он пустышка, что наслаждаются лишь его телом, сексом с ним, но не самим Тэхёном. Раньше такие слова его действительно задевали, но сейчас он осознал, что злиться и обижаться не стоит. Ему стало абсолютно наплевать на то, что говорят и думают. Он делает то, чего хочет, говорит так, как хочет и искренне наслаждается своей жизнью. С чего бы вдруг ему слушать других. Может, будь ему шестнадцать лет, то он бы заперся в своей комнате и рыдая часами напролет в подушку не покидал её, но ему уже давно не шестнадцать и он не печётся о таких, казалось бы, маловажных в его жизни словах. Подняв в очередной раз взгляд на Джина, омега чуть откидывается на спинку и продолжает жевать, то и дело проходясь кончиком языка по нижней губе. Тэхён обожает заигрывать, флиртовать, кокетничать, заводить. Тэхён обожает внимание. Когда же главный объект в его поле зрения дарит ему это внимание — это самое лучшее, что может быть. Перекидывая ногу на ногу, он разминает шею, чуть опрокидывая голову назад и открывает вид альфе на свою прекрасную обнаженную шею. Альфа делает очередной глоток кофе, слегка прищуривается, — черт возьми, Тэ сейчас сойдёт с ума от такого взгляда! Напряжение в атмосфере вокруг нарастает, кажется и температура поднимается тоже. Омега продолжает дразнить Джина, с явно огромным удовольствием он слизывает карамельный сироп с губ, подтирает их большим пальцем. Тэхён ждёт момента, когда доведет его до точки кипения и свалит в самый подходящий момент. Подогрев интерес к себе альфа бы точно захотел ещё одну встречу, а затем ещё и ещё, Тэ в этом не сомневается. Так и хочется набить себе цену, показать, что не так уж он и прост, что не всякий может вот так легко переспать с ним. Ким Тэхён король своего личного гарема горячих мужчин, которыми он крутит как хочет, раскладывает их веером и наслаждается бесконечными битвами за него, всеми любимого хозяина разбитых сердец. — Шофер довезёт тебя до дома. — прожевав мясо, внезапно говорит альфа. И в этот миг омега буквально видит как картинки его безумного плана по заколдовыванию Джина лопаются, словно мыльные пузыри. Такое точно не входило в его планы. Альфа не клюнул на его чары? — И все? — чуть ли не поперхнувшись спрашивает Тэ, — Ты ничего не скажешь вообще? — А что-то должен? — О, ну, как минимум «ты был хорош в постели» и продолжить это приглашением на ланч в среду. — поправляя челку, возмущается омега. — Неужели? Ну, как скажешь. — аккуратно вытерев рот салфеткой, Джин продолжает, — Ты был весьма горяч в постели, предлагаю встретиться за ланчем в эту среду. Бред, бред, бред. Абсурд! Что за чушь происходит? Все должно было быть совсем иначе. — Ты, блять, идиот. — вздыхает омега, — Но, так уж и быть, я приеду. В голове происходит вечеринка чертей с бубнами в своих лапах, они танцуют под зловещий хохот, раздающийся во всех уголках его черепной коробки. Тэхён не может понять с чего вдруг случился такой неожиданный поворот событий, — многие сценаристы бы просто позавидовали! Альфа ведь всем своим видом показывал насколько он был заинтересован в его действиях, а в итоге выпалил это дерьмо. Тэхён начинает заводиться, его раздражает факт того, что альфа так легко выполнил его желание, не так должно было это произойти. Перед глазами появляется огромный вопросительный знак и все тело сводит от неистового желания читать мысли или знать наперед следующие ходы альфы в этой очень непростой игре. Именно этого омега и боялся — он не может залезть в голову Джина. Тэхён медленно закатывает глаза, старается не выдать своим видом раздражения, жуя несуществующую во рту жвачку он отодвигает от себя тарелку и плавно встаёт из-за своего места, тут же отворачиваясь от альфы. На него смотреть совсем желания нет. Покачивая бедрами из стороны в сторону, он берет леденец со стола, шурша как можно громче его обёрткой, и спешит к выходу. Перед уходом Тэ говорит: — А, точно, не забудь попросить прибраться в спальне, я оставил там свои трусики. Очаровательно улыбнувшись и кокетливо подмигнув Тэхён захлопывает дверь. Кажется, он оставил часть себя в этой гребаной квартире и следующий ход явно не за ним.

***

Виды, что ещё будучи ребенком запомнил, за окном кажутся давно забытыми воспоминаниями, словно прошла целая вечность с тех пор, как он был здесь в последний раз. После своей свадьбы. И вроде можно было бы посмеяться, но только от одной мысли о собственном браке его бросает в дрожь. Оказывается, что бывает что-то похожее на фильмы и в действительности. Конечно, хотелось думать о чем-то другом, помимо внезапной свадьбы, появления Чонгука буквально из ниоткуда и побега из-под крыши дома своего новоиспеченного мужа, но только это и находится в его голове. Может быть, это и к лучшему, ведь не остаётся времени на худшие размышления. До сих пор не верится в то, что папа вот так запросто отдал его в руки абсолютно незнакомому человеку. От этого факта сердце до сих пор сжимается, но и Чинёна понять можно — какой выход бы он мог найти в такой ситуации живя с мужем-тираном. Вспоминается детство, то как Вон поднимал руку на Чинёна, как второй скрывался на балконе, глотая свои горькие слёзы, зная о подозрениях подрастающих сыновей. Чинён никогда не мог уйти от мужа, вечный шантаж детьми, постоянный террор, измены, не жизнь — сущий ад. Наверное, только книги, да и они с Чимином, спасали папу. Кажется, он любит романы? Проводя параллель, Юнги вздыхает, ведь каково было Чинёну, когда он понял, что жизнь не роман, так красиво напечатанный на белых страницах в дорогой обложке и точно не сказки, которые читал им на ночь. А ведь когда-то верил он в любовь родителей, хотелось верить, а потом реальность ударила в голову. Юнги с шофёром заезжает во двор дома, он выходит из автомобиля и смотрит в окна. Вон всегда смотрел в окна, находясь в особняке — сейчас в них пусто. Где-то глубоко в душе зарождается надежда, что отец отсутствует и следом переполняется радостью от этой мысли. Шофёр, по совместительству сопровождающий его охранник, которого приставил к нему Чонгук, ранее долго соглашаясь на эту поездку омеги домой, идёт ко входу первым. Юнги неспеша следует за ним, рассматривая заметно поменявшийся передний двор, лишь одно неизменно — горячо любимые папой клумбы и кусты цветов. В них, быть может, единственная отдушина Чинёна в огромном пустом доме. Они проходят через охрану отца спокойно, словно Вон всё ещё не подозревает о случившемся. Возможно, что Намджун не успел сообщить и если это произойдет во время его нахождения в родительском доме, то сбежать во второй раз уже точно не сойдёт ему с рук вот так запросто. На улице стало пасмурно и синоптики обещают в скором времени холода, что совсем не радует. Хотелось бы подольше провести времени на улице, наслаждаясь солнечными ваннами, не тревожась о том, что будет через час или два с ним. Чувство страха, видимо, будет преследовать его до конца дней. Юнги несколько раз чуть было не спотыкается о свои же ноги, уж совсем затрясся он от некого ощущения какого-то постоянного преследования, словно глаза, следящие за ним, находятся повсюду и не упускают из виду. Омега сглатывает вязкую слюну и старается не схватиться за пачку сигарет, чтобы закурить. Сбежав от Намджуна он курить не перестал, но более пачки в день уже не выкуривает. Такими темпами можно было бы слечь с раком лёгких, но сейчас не важно, все равно когда-нибудь он умрёт и это лишь вопрос времени когда именно. Они медленно заходят в гостиную, где копошась в горшке с фиалками сидит на диване папа, не ожидающий сегодня приезда гостей, но Юнги решил стать незванным — сюрприз не помешает в этой череде сплошных серых дней старшего в семье омеги. Чинён поднимает глаза и буквально на глазах превращается в статую, увидев живого, без единой раны, спокойно дышащего сына перед собой. Юнги ему улыбается, идет прямиком к нему, встречая с распростёртыми объятиями на минуту потерявшегося в реальности папу. Омега вмиг снимает свои перчатки, кладёт их на стол и с огромной нежностью прижимает к себе сына. Юнги знает как Чинён скучал, переживал, — он это буквально чувствует собственным телом. — Не может быть. — с трудом отстранившись, не веря своим глазам, говорит омега, рассматривая с ног до головы сына, — Я думал, что никогда больше не смогу увидеть тебя. — Почему же? — сжимая дрожащую ладонь папы, спрашивает Юнги, — Вот я стою сейчас перед тобой, целый и невредимый. — Он… — на секунду осекаясь по сторонам и убавляя тон, признаётся Чинён, — Он сказал, что больше никаких встреч у нас не будет, если Намджун не позволит, а позже Вон дал ясно понять, что даже не пустит вас на порог. Никаких приглашений, будто у тебя семьи никогда и не было, словно тебя — сироту, взяли в мужья и посадили под замок. Я так перепугался. — Вот говнюк. — закатывает глаза Юнги, усаживаясь на диван. — Ну вытри уже слёзы, нечего рыдать, я сам себе хозяин теперь. — О чём ты? — аккуратно вытерев сухой салфеткой щеки, спрашивает Чинён, а следом встаёт с места и взяв горшок с цветком идёт к камину, чтобы разместить там своё очередное «детище». — Ты мне сначала расскажи как ты, потом обо мне поговорим. Я ведь беспокоюсь, зная отца. — достаёт пачку сигарет из кармана омега и ищет зажигалку. — Я в порядке, Вон дома стал ещё реже появляться после свадьбы. Ну, а я, как видишь, решил заняться садом, да домом. — решив включить музыку, улыбается Чинён, — Чимин на днях приезжал, весь светится, что с ним такое успело случиться? Думает, что раз повзрослел, то и родному папе ничего рассказывать не должен, маленький проказник! А я ведь с ним по хорошему, а у него все тайны за завесой. Вы же знаете, что я всегда рад вас выслушать, а в итоге всё больше меня отталкиваете. Мне обидно, между прочим. — Ты же знаешь его, пап, любит до последнего секреты держать под замком, а потом как что случись, так сливать все на нас. — смеётся омега, так и не найдя зажигалку, он просит ее у своего шофёра, затем наконец-то закуривает, — Как твоё здоровье? — Господин О снова отправил сдавать анализы, но говорит, что это для перестраховки и проверяться нужно всегда. Как он говорит: чем чаще, тем лучше. Сейчас же всё в порядке. — бросая на сына укоризненный взгляд, он вздыхает, — Ты интересный такой, говоришь о здоровье закуривая прямо на глазах у папы. Юнги тихо смеётся и поднимает руки вверх, в примирительном жесте, а Чинён всего навсего громко цокает, после улыбаясь из-за хохота сына. — Так что ты хотел мне сказать до этого? — поливая цветы водой из стакана, спрашивает омега. — Я сбежал от Намджуна. — вот так берёт и, не подумав о том как лучше преподнести новость, выкладывает все карты на стол Юнги. Только сейчас дошло, что стоило бы подготовить папу к такому. Чинён оборачивается на сына, некоторое время просто не сводя с него своих стеклянных глаз, в которых будто бы потухли все огоньки жизненных сил. Словно Юнги их разом потушил. На секунду кажется, что в гостиной прекратилась жизнь всех здесь находящихся, только лишь громкое сердцебиение папы было отчётливо слышно и это могло начать сводить с ума Юнги, но внезапное движение Чинёна развеяло всю жуткую картину в глазах омеги. Папа с громким стуком оставляет полупустой стакан на камине и взявшись за свой кулон на шее плетется, будто бы на ватных ногах, к дивану, ближе к сыну. Чинён вроде бы и идёт к нему, но такое ощущение, что одно неверное дуновение ветра и папа сложится пополам так и не достигнув грёбаного дивана. У него руки дрожат, губы то и дело что поджимаются ровно через каждые четыре секунды. Юнги понял, как ошарашила эта новость папу и теперь жалеет о необдуманном поступке. Он тут же встаёт с места, тянет руки для помощи к папе, но тот отмахивается, качает головой и сам кое-как дойдя присаживается на край дивана. Юнги чувствует себя виновато и не может найти слов, чтобы как-то разрядить обстановку. Он смотрит на уставившегося в окно папу, чьи глаза блестят уже от накопившихся горьких слёз и нервно делает очередной затяг. Попа бы нарушить эту гробовую, но до жути напряжённую тишину, только никто не способен и слово вымолвить. Одному стыдно, другого нечеловеческий страх парализовал. Юнги смотрит на папу и теперь вертится в голове одна единственная мысль, терроризирующая его ещё с детства, — любили ли родители друг друга? Любил ли хоть немного Чинён Вона? Омега никогда не мог понять этого, хоть и видел фотографию с их свадьбы в кабинете отца, куда он из детского любопытства перед запретной комнатой всегда пробирался и, на удивление, оставался незамеченным. На той фотографии они так молоды и так счастливы. Они там улыбаются. Может быть, тогда Вон был совсем другим? Только папа никогда не рассказывал о тех временах, от чего-то не хотел. Скорее всего тогда было всё иначе. Юнги поворачивается на папу, тот медленно приходит в себя, начинает осматривать гостиную, а после берет сына за руки. — Вон не должен тебя здесь видеть, ты не должен здесь вообще находиться, он же все разнесёт, если узнает. — дрожащим голосом тараторит Чинён, — Тебе нужно прятаться. Границы ты не пересечёшь… Но если он до сих пор не узнал, то мы можем успеть, я перечислю тебе деньги, купим билет на самолёт! — Пап. — Собирайся, я позвоню своему знакомому, он поможет с жильём в Японии. Нет, это слишком близко, нужно ещё дальше. Да, точно, в Италию! — Чинён взяв мобильный со стола начинает в нем что-то искать, встаёт с дивана и из стороны в сторону носится, — А может в Швейцарию? Там мы… Боже, здесь же везде камеры, он наверняка уже знает, что ты тут. Но мы можем попытаться, верно? — Пап, я никуда не полечу. — прерывает его Юнги. — Почему? — останавливаясь посреди гостиной, смотрит на него Чинён, — Не переживай за меня, я уж перетерплю, а тебе нужно спешить и не смей останавливать меня! Я обязан помочь хотя бы в этот раз, должен сделать хоть что-то, я не могу сидеть сложа руки, дорогой. — Я сбежал к Чонгуку, пап. — потушив сигарету, ставит его перед очередным внезапным фактом омега, — Он защитит меня, я уверен. — Как же… Как же так? — подойдя к сидящему сыну, спрашивает Чинён, кладёт свои ладони на его плечи и со слезами на глазах повторяет, — Не могу поверить. Не могу. Я так хочу надеяться, что это… Так хочу, ты бы знал… О, Господи, родной, я не… Чинён немного дёргает его за плечи, одинокая слеза стекает по щеке и он присаживается на колени перед сыном, позволяя себе разрыдаться перед Юнги, омега в свою очередь обнимает его и не может понять почему папа так внезапно расклеился. От чего Чинёна так жутко бросило в дрожь и теперь захлёбывается в своих слезах на коленях сына? Может Юнги и понимает, что папа уже не выдерживает это непрекращающегося беспокойства и вечных переживаний за своих детей, но почему именно сейчас? Почему он так резко отреагировал на всю ситуацию? Почему из его рта вырываются непонятные слова? Юнги снова разрывает на части от нагнетающих мыслей с каждой секундой, со стороны он может показаться равнодушным, но ему просто напросто уже нечем плакать, потому лишь может как можно крепче обнять, потерявшего на некорое время самообладание, папу. Чинён невнятно бормочет между всхлипами и единственное, что омега понял, так это бесконечные извинения. Юнги целует папу в макушку, тихо, практически беззвучно, шепчет, что всё в порядке. Через некоторое время папа приходит в себя и не без помощи прислуги уходит в уборную, а после возвращается к сыну, некоторое время с ним ещё поговорив и после идёт его провожать. Юнги долго обнимает папу, мысленно запоминая, что по приезду позвонит доктору О и сообщит о случившемся, а сейчас ему оставалось лишь запоминать вид на любимый сад, впитывать в себя запах Чинёна ведь теперь неизвестно когда они смогут ещё встретиться. Вероятнее всего Вон ограничит все пути к Чинёну, дому и может даже к Чимину, но в последнее верится мало, по крайней мере хотелось бы. Омега обещает, что свяжется с ним, когда это будет более безопасно для обоих, а пока он напоследок целует его в щеку и садится в автомобиль махая рукой из окна провожающему поникшим взглядом папе. Эта встреча нужна была обоим, они обязаны были знать, что друг с другом всё в порядке и тишина, только наполненная шепотом и слезами, дала каждому надежду на что-то лучшее, но и в то же время будто бы сказала, что всё лишь только начинается. Юнги со спокойной душой едет обратно в свой новый, но уже безумно полюбившийся, дом, но чем больше он становится увереннее в том, что даже горы ни по чём, то и настигает чувство чего-то неизбежного, а главное очень страшного, надвигающейся лавины, цунами, смерча. Очевидно, что им нужно ждать и оставаться начеку, ведь Намджун дал ясно понять, что именно он и будет тем страшным неизбежным ужасом.