Тряпочный город

Они проходят по улицам Салема пёстрым разношёрстным маршем. Поют, машут миртовыми ветвями и транспарантами с улыбающимся лицом Джея Си. Акция с огромным трудом, но согласована с игемоном: Иуда лично ходил к нему на приём вместе с Матфеем и Петром. Ему удалось убедить неразговорчивого и мрачного Понтия Пилата в том, что никакой опасности эти жалкие несколько тысяч не представляют. Покричат о любви и мире, попоют песни и по домам. Игемон кивал и тёр подбородок. Его явно мутило от всей этой истории. После марша люди расходятся по домам. Джей Си, Иуда и избранные грузятся в потрёпанный автобус, Симон на байке едет следом. Они возвращаются в опустевший тряпочный город, по улицам которого ветер гоняет грязные лоскуты и обрывки бумаги, расшвыривает горсти пепла по вытоптанной земле. Они покинули это место пять дней назад, и теперь оно кажется совсем мёртвым. — Хочу забрать качели, — улыбается Джей Си. — Они мне дороги. Пётр фыркает. — У тебя удивительная способность — быть богом с человеческими страстями. — Я не бог, — мягко говорит Джей Си. Пётр молчит. Иуда кладёт руку на плечо Джея Си. Тот оборачивается, благодарно накрывает его ладонь своей. Они заходят в продуваемый ветром опустевший шатёр. Качели поскрипывают в полумраке, будто на них лежит призрак. Симон выныривает сзади, потрясая отвёрткой. — Надо разобрать эту штуку, она к нам не влезет. Они втроём принимаются за дело. Иуда наклоняется, волосы падают на лицо, и Джей Си, улыбаясь, убирает их назад, сгребая в горсть. В той — прошлой далёкой жизни — так делала одна девочка в Кариоте, когда Иуда перебрал с вином, и его долго и невесело выворачивало наизнанку. Девочка держала его волосы и гладила его по плечу. Отличные у тебя ассоциации, — шепчет Джей Си. Иуда отчаянно краснеет, ведёт плечом и отмахивается. Джей Си смеётся, держит волосы крепче, а потом внезапно тянет, заставляя Иуду откинуть голову, и легко касается губами его шеи. Симон опускает глаза и делает вид, что пытается открутить тугой винт. Выражение его лица сложно прочесть. Иуде стыдно и сладко одновременно. Он мотает головой, и Джей Си выпускает его волосы. В шатёр заглядывает Матфей. — Вы скоро там? — недовольно спрашивает он. — Того и гляди, римляне заявятся. Надо валить отсюда побыстрее. — Пять минут, — отвечает Симон. Втроём они сноровисто раскручивают и разбирают качели, Иуда и Симон выносят опоры и сидение, Джей Си вытаскивает покрывало. Они грузят всё это в автобус, Матфей заводит мотор, и Иуда, стоящий на подножке в открытой двери, бросает последний взгляд на шатёр, на разорённый тряпочный город. — Давай внутрь, — отрывисто командует Пётр, — свалишься к едреням. Сзади ревёт байк Симона, он обгоняет их и исчезает в вихре белесой пыли. Иуда разворачивается и садится, смотрит на свои руки. Пятна ржавчины на пальцах похожи на засохшую кровь. В Салеме они расходятся. Симон едет к Ханне, Матфей идёт домой к отцу. Остальные ждут — в длинном неказистом бараке, который им в итоге за пять серебра сдал жуликоватый приятель Золтана. Анфилада узких комнат, двухьярусные нары, и только в одной комнате — удобная широкая постель. Иуда надеется, что сегодня ночью он будет спать в ней, положив голову на плечо Джея Си, но тот, невнятно улыбнувшись, закрывает за собой дверь. Накрывает чёрной тоской, запредельным чувством вины, хотя и непонятно, почему. Иуда идёт к себе, заваливается на нижнюю койку и не отвечает ни на чьи расспросы. Ему тошно до ужаса. Это чувство пугает: слишком сильное, слишком болезненное, чтобы с ним можно было смириться. Он лежит так около часа. Неподвижно, глядя в пустоту. В доме зажигают свет, готовятся к ужину. Из кухни тянет запахом варёной картошки. В комнату заглядывает Лука. — Идёшь есть? Иуда мотает головой. Пока все ужинают, он задремывает. Ему снится какая-то ерунда. Клубок змей на пыльной дороге. Книга с вырванными страницами. Крест, нарисованный на запотевшем стекле. Рыдающая женщина в рваном красном платье, в которой он узнаёт Марию. Она поднимает растрепанную голову, с ненавистью смотрит на него и что-то беззвучно кричит. Иуда опускает глаза и видит, как с его пальцев на землю капает жирная алая кровь. Он просыпается с криком, садится и пытается восстановить дыхание. Весь в поту, волосы прилипли к лицу, руки дрожат. К нему подбегает Иоанн, садится рядом, обнимает за плечи. — Эй, ты чего? Дурной сон? — Сон, да, — бормочет Иуда. На ладонях тает ощущение омерзительной липкости. — Всё нормально. — Ты так орал… — говорит Пётр. — Что тебе снилось? — Дай-ка подумать… — отвечает Иуда. — О, вспомнил. Ты. Избранные смеются, все, кроме Петра. Тот обиженно отворачивается и стаскивает майку через голову. На спине — царапины от ногтей, в бледном свете лампы они кажутся почти чёрными. Иуда смотрит на эту белую голую спину с извивами мышц под кожей, и ему кажется, что под ней ползают змеи. Он встаёт, идёт на кухню, не зажигая света, задевая углы. На столе — остатки ужина, заботливо накрытые крышкой; избранные всегда заботятся друг о друге, что ни говори, это вошло в привычку. Иуда ковыряет холодное жаркое, швыряет вилку и наливает вина. Оно бьёт в голову, наполняя её облаками. За плотно закрытой дверью в спальню Джея Си тихо. Иуда садится за стол, опускает голову на руки и зажмуривается. Тишина обволакивает, как густое масло, закупоривает поры, забивает лёгкие. Он несколько раз прерывисто глубоко вздыхает и ловит себя на том, что всхлипывает без слёз. Вот только не хватало, чтобы сюда припёрлись остальные его утешать. — Ты думаешь, что ты бог, — бормочет Иуда, положив подбородок на сцепленные руки и глядя на дрожащий огонёк в лампе на столе. — Тебя заставляют так думать, да? Все… они. Мы. Эта толпа, которая тебя обожает. Но никто из них не любит тебя так, как я, никто, ни одна тварь. Только я скажу тебе правду, Джей Си. Никакой ты, мать твою, не бог и не сын божий. И чудеса твои — потому что ты колдун. У тебя дар, Джей Си, обращать воду в вино, кормить сотню нищебродов одним стейком и морочить людям головы. Всем, кроме меня. У меня классная защита стоит, Джей Си, которую тебе не пробить. Тоже дар, если хочешь. — Он утыкается лбом в сжатые кулаки и глухо говорит в стол: — Я вижу правду. — Но ты не видишь будущее, — раздаётся позади него тихий голос, и Иуда резко оборачивается. Джей Си стоит в дверях, на нём — лишь свободные белые штаны. Босой, растрёпанный, чёрные глаза смутно блестят в полумраке. Иуда неловко встаёт, задевая табурет, но вместо того, чтобы упасть с грохотом, тот плавно возвращается на место, на мгновение зависнув в воздухе. — Если в этом, — говорит Иуда хрипло, показывая на табурет, — наше будущее, то, может, оно и к лучшему, что я его не вижу ни хрена. — Что тебя смущает? — Джей Си подходит ближе, Иуда чувствует аромат сандала от его кожи и волос. Мария постоянно носит ему какие-то склянки. — Чудеса, укрепляющие веру? — Веру во что? В то, что ты можешь заморочить голову и внушить людям, что ты всесилен? В то, что твои слова о любви и небесной благодати — это не просто слова, а обещания, которые невозможно не выполнить? Рано или поздно они прозреют, Джей Си. И они разочаруются… — Иуда поднимает голову и смотрит на Джея Си в упор. — И они уничтожат тебя. — Ты первым сделаешь это, Иуда, — спокойно отвечает тот. — Я не верю в это. — Ты так думаешь? — Джей Си проходит мимо него, мимолётно скользнув рукой по его плечу. Наливает вино, смотрит сквозь стакан на огонёк лампы. — А как же твои сны? Кровь на руках. Рыдающая Мария. Крест на стекле. Чёрный вихрь, засасывающий в ледяную воронку страха. Иуда вздрагивает, невольно сжимая кулаки. — Это просто сны, — упрямо говорит он. — Они ничего не значат. — Всё в этом мире что-то значит, Иуда. Ты. Я. Избранные. Война. Любовь. Всё связано и неразрывно сплетено. И предрешено. — Тогда, может быть, закончим всё прямо сейчас, а? — Иуда подходит ближе. — Я могу уйти. — Не можешь, — Джей Си легко пожимает плечами и пьёт. — Почему я, Джей Си? — Иуда совсем близко, он чувствует дыхание Джея Си, его запах, его золотой свет. — Почему ты выбрал меня? Почему ты выбрал меня, чёрт подери?! — почти кричит он, и Джей Си мягко накрывает его губы ладонью. Иуда дрожит, его душат идиотские злые слёзы, внутри всё рвётся — как ветхие остовы тряпочного города под сапогами римлян, рушится и заполняется темнотой и тишиной. Его ноги подгибаются, и он оседает на пол; Джей Си поддерживает его бережно, ладонь на затылке, другая — на груди. Иуда утыкается лицом в гладкий живот над завязками штанов, прилипает губами к горячей коже и рыдает, как ребёнок, судорожно содрогаясь всем телом. Он упускает момент, когда их объятия вдруг становятся ещё теснее. Когда Джей Си опускается на пол, ложится на спину и тянет Иуду к себе, и тот нависает сверху, и слёзы его падают на губы Джея Си. Тот слизывает их, обхватывает ладонями его лицо и целует — сам, не позволяя это делать, как раньше, а забирая своё по праву. Футболка Иуды летит в угол. Кожа к коже, вдох в выдох, каждое прикосновение — боль и золотой свет. Если кто-то зайдёт на кухню, будет… а впрочем, всё равно. Пусть смотрят. Пусть наслаждаются или приходят в ужас — никакой разницы. Ему плевать на всех, пусть хоть толпа римлян завалится сюда во главе с игемоном. Он целует губы Джея Си, его шею, скользит губами по груди, и Джей Си тянет его за волосы — сильнее, языком, вот так, да, прикуси, вылижи, люби меня, дыши мной, живи мной, потому что где и с кем ты будешь, когда меня не станет… Бешеный речитатив звучит в мозгу Иуды, и он делает всё, что хочет Джей Си, и позволяет ему войти в себя и заполнить собой, и испытать катастрофическую близость смерти от наслаждения. — Холодно становится, — вечность спустя говорит Джей Си, когда они оба восстановили дыхание. — Иди к себе. — Я хочу с тобой… — Нет, — голос Джей Си твёрд. — Иди, я должен побыть один. Иуда поднимается с пола, ноги едва держат его. Хватается за край стола, задевает стакан с вином, и оно льётся через край на грудь лежащего Джея Си, разбрызгиваясь по коже. Тёмное и густое. Кровь. — Прости, я… Джей Си садится, и вино стекает по его животу вниз. — Мне не нужно, чтобы ты верил в меня, — говорит он. — Мне нужно, чтобы ты меня любил. Он делает жест рукой, и Иуда подбирает с пола футболку и джинсы, разворачивается и покорно выходит из кухни. Ему холодно. Он не может не подчиняться. Так предрешено, мать вашу. Он будет любить Джея Си до самой смерти, чьё дыхание он сейчас чувствует на своём взмокшем затылке.