Тряпочный город

Золтана выпускают уже к вечеру. Симон опускается перед Джей Си на колени и целует его руку. Джей Си рассеянно треплет его по волосам. Он смотрит поверх его головы на Иуду, который наливает вино. — Ты ничего не хочешь мне сказать? Иуда вздрагивает, поднимает взгляд и осторожно пожимает плечами. — Нет. А что — должен? — Что с твоими руками? Симон оборачивается, хмурится: — И правда, что? Иуда отодвигает стаканы с вином и суёт руки в карманы. — Ничего. Взгляд Джея Си прожигает насквозь. — Ты лжёшь мне, — негромко говорит он. Иуда вздёргивает подбородок. — Нет. — Да. В ладонях Иуды разливается колкий холод. — Нет. Джей Си досадливо цокает языком, чуть заметно качнув головой. Симон поднимается с колен и с подозрением смотрит на Иуду. Наступает мёртвая тишина. — Слушайте, — голос Иуды в этой тишине тоже будто подернут льдом. — Вы все с ума сошли, что ли? У меня аллергия, сыпь, руки выглядят так себе, вот и прячу. Пройдёт — сниму. В чем проблема вообще? — Я могу вылечить тебя за минуту, ты же знаешь, — говорит Джей Си. — Это не та вещь, ради которой стоит тратить твой дар. — Может, снимешь и покажешь, что там у тебя? — мрачно встревает Симон. — Ага, — тут же подхватывает Пётр, и остальные словно выпадают из спячки — начинают наперебой требовать, чтобы Иуда снял перчатки. Иуде хочется одного: чтобы все заткнулись и исчезли. Все до единого. И Джей Си тоже. — Идите на хрен, — бормочет он, грохает стаканом об стол и выходит из кухни. За ним никто не идёт. В прихожей он сталкивается с Марией. Та несёт стопку чистого белья, её волосы убраны под белую косынку, не шлюха, а сестра милосердия, чтоб её. Иуда коротко кивает, пытается обойти её, но женщина заступает ему дорогу. — Он тебя насквозь видит, — говорит она. — Не понимаю, почему он до сих пор не избавился от тебя. — Ты подслушивала, что ли? — Я не подслушиваю, я просто все слышу. И вижу. И знаю, — она вздергивает голову и с вызовом смотрит на Иуду, — что ты прячешь руки, потому что боишься его. Боишься, что всё может закончиться раньше, чем тебе бы хотелось. — Дай пройти, — цедит Иуда сквозь зубы. Мария сладко улыбается. — Я бы на твоём месте ушла сама, милый. — Метишь на моё место? — усмехается Иуда. — У меня своё место, мальчик мой. И я тебе уверяю, что ни один из вас не способен его занять. Иуда смотрит на неё сверху вниз и борется с желанием сжать руки на тонкой смуглой шее. Мария словно чует его ярость и отступает на полшага. Иуда наклоняется к её уху, вдыхает тонкий пряный аромат её духов и шепчет: — Это мы ещё посмотрим, сучка. Она ещё что-то шипит ему вслед, но он не оборачивается. Жара обволакивает его тело пухлым душным одеялом, но унимает ледяной зуд в ладонях. Иуда быстро идёт по улице, мимо мусорных баков, источающих вонь, мимо домов с выбитыми окнами и скелетов машин, на которых лежат тощие злые кошки. Он лавирует по переулкам, ведущим к городской площади, окунается в шумную толпу, она несёт его к рынку и вталкивает в крепкое пёстрое месиво людей и вещей. Ханна на своём обычном месте, полосатое платье и белая косынка, над грудами розово-золотых персиков вьются осы. Иуда перепрыгивает через прилавок и заключает девушку в объятия — она вскрикивает от неожиданности и пытается оттолкнуть его, но потом узнаёт и смеётся. — А, Иуда из Кариота! Давненько тебя видно не было. — Прости… Она обнимает его крепче, прижимаясь всем телом. Иуда чувствует твёрдость её маленькой груди, тепло её бёдер; в нём растёт возбуждение, переплетаясь с отголосками недавней ярости, ему хочется уронить её на пол прямо здесь, за прилавком, задрать платье и трахнуть, размазывая по её бёдрам сок переспевших персиков. Его оглушает этим внезапным приходом, и он изо всех сил отгоняет от себя эти мысли. Ханна замирает и шепчет ему в шею: — Эй, а ты и правда рад меня видеть… — Прости… — Не извиняйся, всё нормально, — она отстраняется, берёт его лицо в ладони и разглядывает так пристально, что Иуде становится неловко. — Ты изменился. Стал ещё красивее. Ты знаешь, что светишься? Только в отличие от него — твой свет серебряный. Холодный. — Она пропускает между пальцами прядь его волос. — Смотри, даже здесь отливает белым. Я бы на его месте не выпускала тебя из рук, Иуда из Кариота. — Ты его идеализируешь. — О, неужели? Не думаю. Женщины лучше разбираются в таких делах, даже если они касаются двух любящих друг друга мужчин. Почему ты не с ним? Иуда присаживается на край прилавка, берёт персик. — Мы… немного поссорились. — После того, как выручили Золтана? Симон рассказал мне всё, я бесконечно благодарна вам обоим… — Золтан тут ни при чём. Его свобода — это исключительно заслуга Джея Си. Ханна кивает. — Я знаю. Но ты был с ним. Может быть, если бы не твоё присутствие, у него не хватило бы сил. Иуда смотрит на её лицо, на прядь волос из-под белой косынки, на крошечные капельки пота над верхней губой. Новая волна желания захлёстывает его с головой, дрожью пробегает по телу, разливается в паху пульсирующим жаром. Он кусает персик. Сок течёт по подбородку. — Хотел спросить тебя… Что ты знаешь о Марии? Ханна смотрит на него пристально, протягивает руку и вытирает сладкие капли. — Так и знала, что рано или поздно ты придёшь ко мне с этим вопросом. — Тебе же есть, что рассказать, правда? — Немного. — Ханна опирается о прилавок, складывает руки на груди. — Знаю, что она долго работала в борделе и сбежала после того, как очередной клиент её чуть не убил. Одно время болталась на трассе, обслуживала дальнобойщиков. Опустилась ниже некуда. Ей повезло — она подсела в машину к Золтану, а тот уговорил её поехать с ним. Убедил, что есть человек, который поможет ей выбраться из этого дерьма. Дядя привёз её к нам, я отмыла её, дала чистое платье, Симон взял её с собой к Джею Си, ну и всё. Первое время она от него вообще не отлипала, ребята терпели, конечно, но молчали, потом вроде бы подуспокоилась, перешла на роль служанки и вроде бы довольна. К телу допущена, выслушает, лезть с советами не будет. У тебя с ней проблемы? — Ханна переводит взгляд на руки Иуды. — Кстати, а почему ты в перчатках? — Аллергия. — У мамы есть классная мазь, я могу… — Не нужно, — резко обрывает Иуда, и Ханна удивлённо смотрит на него. Он виновато касается её плеча. — Прости. Нервы ни к чёрту. — Из-за Марии? — В том числе. По-моему, она меня ненавидит. — Судя по всему, это взаимно, — усмехается Ханна. — Ох, Иуда, это всё ревность. Обычная ревность, когда двое делят одного. Пусть тебя утешит то, что тебя он любит совсем не так, как её. — Она считает, что мне лучше уйти. — Но ты же так не думаешь, правда? — Ханна поворачивается к нему. — Ты нужен ему как никто другой, Иуда. Симон говорит, что когда вы вместе, когда вы просто сидите рядом, это такое… Ну, словно так всегда было и будет. Неважно, сколько — ещё год или вечность. Руки пронзает холодом. Перед глазами внезапно темнеет, и Иуда неловко соскальзывает с прилавка, прижимая ладонь ко лбу. — Что с тобой? — с тревогой спрашивает Ханна. — Ничего… Всё нормально. — Ты весь белый как мел. — Просто голова закружилась. — Аллергия, да? — Он сказал, что всё это плохо кончится. Мы… с ним. Мне снятся сны. Очень хреновые сны, честно говоря. — Иуда сам не знает, зачем рассказывает об этом, но остановить поток слов невозможно, ему нужно выговориться, выплеснуть свой страх. — Мои руки в крови. Я знаю, что он мёртв, и что это из-за меня. Мне страшно, мне жутко страшно… — Он сползает по прилавку и садится на пол, обхватив голову руками. Осы звенят вокруг, и это монотонное жужжание вгрызается в мозг. — Я не знаю, что мне делать, Ханна. Я не знаю, как жить, если впереди… вот это. Не знаю, когда. Не знаю, где. И самое главное, я не знаю, зачем. Ханна присаживается на корточки рядом с ним, мягко касается его руки. — Я понимаю тебя, — тихо говорит она. — Знаю, что ты чувствуешь. Иногда тебе кажется, что лучше уйти, чтобы изменить будущее. Но дело в том, что как бы ты ни поступил, оно не изменится. Просто будь с ним, Иуда. Мучайся, ори от страха по ночам, обнимай его, держи его — до конца. Потому что убежать — это самое простое. Но это хуже смерти — это трусость, от которой не отмоешься. Ты не трус, Иуда. Может быть, ты не самый хороший человек в мире, но он выбрал тебя, а это значит, что ты пойдёшь с ним до конца. Каким бы он ни был. Иуда поднимает голову. Смотрит на Ханну — её лицо совсем близко, участливый взгляд, тёмное кольцо волос на смуглом лбу. Он протягивает руку, обхватывает её за шею и целует в полуоткрытые губы, жадно, взахлёб, словно она — единственное, что может удержать его на краю этой тёмной глубокой пропасти. Ханна замирает на мгновение, потом отвечает — с яростной, почти болезненной страстью. Её руки сжимают его плечи, она всем телом подаётся к нему, вжимается между бёдер, трётся по-кошачьи, кусает его губы и тихо стонет, когда он касается её там, внизу. Сквозь тонкую кожу перчаток Иуда чувствует её тепло, нежную пульсирующую плоть. Его уносит мощным потоком сладкого безумия, который обрывается, когда сверху на них, сплетённых в объятиях, падает персик. Над прилавком нависает голова. Покупатель изумлённо смотрит на них, неуверенно ухмыляется и спрашивает предельно вежливо: — Это самое. Извините, если отвлёк. Почем персики?