Тряпочный город

**** Страх. Липкий, холодный, сжимающий горло, он поселился в их сердцах, казалось, навсегда. Не то чтобы люди перестали верить совсем — просто засомневались, а стоит ли оно того? Их любовь к Джею Си — она сильнее страха погибнуть? Нужно ли откликаться на его зов постоянно или иногда стоит переждать в безопасном месте? Иуда знает ответ, только его, как обычно, никто не слушает. В рассветных серых сумерках Джей Си выглядит совсем юным. Он спит, перекинув руку через грудь Иуды, волосы тёмной волной расплескались по подушке. Иуда уже час как лежит без сна, разглядывая трещины на потолке, чувствуя тёплое размеренное дыхание на своём плече. Завтра они снова должны собраться — в другом месте, в неурочный час, но много ли людей придёт после того, что произошло неделю назад? Джей Си ворочается во сне. Прядь волос падает ему на лицо, он смахивает её и что-то бормочет. Иуда поворачивается на бок и смотрит на него — не на бога, на человека, который никак не может научиться на своих ошибках. И тот факт, что всё предрешено, развязывает ему руки: Джей Си не остановится, никогда. Это значит, что его должен остановить кто-то другой. Иуда бесшумно поднимается с постели, собирает одежду в охапку и идёт в душ. Одевшись, он снова заглядывает в спальню — Джей Си перекатился на его место, натянул на себя одеяло и спит, обняв подушку, наивный хрупкий ангел, слепой в своей фанатичной вере. Иуда медлит, потом тихо подходит и касается его плеча — почти невесомо, кончиками пальцев. А потом уходит, не обернувшись. На улице пекло. Сухая пыльная жара течёт по улицам, горячий ветер не приносит облегчения. Люди прячутся по домам, хоронятся в тени под навесами, перебегают залитые солнцем улицы, скрывая лица под накидками и шляпами. Иуда добредает до дома Ханны, но там никого нет. Ханны нет и за прилавком рынка — между развалом с финиками и лотками с орехами пустое место. Симон говорил, что она вроде бы собиралась на время покинуть Салем вместе с матерью, слишком неспокойно стало здесь, слишком опасно. Иуда надеется, что с ней всё в порядке. Он бродит по раскалённому городу. Иногда ему кажется, что за ним остаются следы — подёрнутые тонкой коркой льда. Слепящий свет, сизая мёртвая тень. Тень креста на обшарпанных камнях. Кровь на белых ладонях. Крик Марии, гаснущий в сумеречном воздухе. Иуда прислоняется к стене, сжимает кулаки и зажмуривается: лицо Джея Си, растерянное, обречённое, плывёт в пятнистой тьме. Он протягивает руку и касается этого лица, но оно тает под пальцами, превращаясь в хрупкий силуэт, словно сотканный из множества тонких ледяных игл. Ступени Синедриона залиты жёлтой солнечной лавой. Тень Иуды ползёт за ним чёрным пятном. На самом верху он оборачивается и смотрит назад, на раскалённую белую площадь, пустынную и страшную. Над иссушёнными ветром и солнцем камнями плывёт тень ворона, который кружит в слепящем небе. Стражники молча пропускают Иуду в прохладный сумрак Синедриона. Тихие шустрые люди в сером скользят мимо него, не глядя в лицо, и он совершенно зря ищет в их глазах понимание и оправдание самому себе. Поток приносит его к дверям кабинета Анны, и он заходит внутрь без стука. Каиафа, огромный, в длинном чёрном одеянии, сидит за столом, Анна нависает над ним узким вопросительным знаком. Они просматривают какие-то бумаги, и когда Иуда входит, синхронно поднимают глаза. — Ну, здравствуй, Искариот, — по-змеиному шипит Анна, выпрямляясь. Каиафа молча кивает. Иуда сглатывает вязкую холодную слюну, тело бьёт дрожь. — Я пришёл не по своей воле, — говорит он. — Я просто должен был это сделать. — Ты правильно поступаешь, друг мой, — Анна выскальзывает из-за стола серой тенью, ползёт к нему, скаля жёлтые зубы. — Всё будет по закону, можешь быть уверен. Пару недель за решёткой, десяток плетей на площади — и мы его отпустим. — В конце концов он никого не убивал, — рокочет Каиафа. — Нам важно, чтобы он понял, к чему приведёт его бунтарство. Рим очнется от спячки и сметёт нас с лица земли. — Он не убивал, — бормочет Иуда. — Убивали вы. — Мы? — Анна картинно вскидывает брови. — О, Иуда, ты ошибаешься. К той бойне мы не имеем никакого отношения. — Мы не ненавидим его, — говорит Каиафа, — в отличие от многих. И мы не пойдём против закона. — Ты хорошо знаешь его, Иуда, — Анна склоняется к нему, тонкими холодными губами почти касается его уха, и Иуда вздрагивает от отвращения. — Ты знаешь, как максимально бескровно и аккуратно его нейтрализовать. Мы просто заберём его и отпустим, когда он поймёт, что с Римом спорить бесполезно и опасно. — Ты не думай, — Каиафа улыбается, — мы заплатим. Хорошо заплатим, друг мой, за верную службу. — Не нужны мне ваши деньги. — Ой, не ври себе. Нужны, ещё как, — смеётся Анна. — Ну, бедным раздашь, в конце концов. — Или пожертвуешь обездоленным детям, — подхватывает Каиафа. — Или просто соберёшься и уедешь из Салема, подальше от всей этой благой чуши. — Нет, — Иуда мотает головой. — Не возьму. — Возьмёшь, — шипит Анна, — как миленький. — Да не переживай ты так, — добродушно рокочет Каиафа. — Никто не заставляет тебя брать. Просто скажи, когда и где он будет подальше от толпы, чтобы всё провернуть бескровно и быстро. А потом, если захочешь, и денежки возьмёшь… сколько сочтёшь нужным. — Любой труд должен быть оплачен, — ухмыляется Анна. — Особенно такой, — подхватывает Каиафа. Он достаёт из недр мантии небольшой увесистый мешочек и бросает его на пол, к ногам Иуды. Блестящие серебряные монеты раскатываются по полу, и Иуда будто бы оказывается в центре сверкающего водоворота. Он смотрит на расплескавшееся у ног серебро и чувствует лютый, страшный холод, ползущий вверх, к сердцу. И слова его, оброненные в неподвижный жаркий воздух, падают льдинками и разбиваются в пыль.