Тряпочный город

Рокот мотоцикла настигает его на перекрёстке. Симон притормаживает рядом, останавливается на обочине, снимает шлем. Он выглядит больным, уставшим, волосы слиплись и посерели от пота. Иуда коротко обнимает его, чувствуя под ладонями выпирающие кости. Ханна с матерью и Золтаном уехали, — говорит Симон. — Проводил их на вокзал вот только что. Правильно. Симон с силой трёт лицо. — Я, наверное, радоваться должен, — бормочет он, — а вместо этого с ума схожу тут, как там они. — Понимаю тебя… — А ты что тут делаешь? Такая жара, блядь, — Симон обводит взглядом мёртвые пыльные дома, и лицо его искажается ненавистью. — Почему не с ним? А, дай догадаюсь… Тебе тоже тошно, да? Тоже не хочется принимать в этом участие? — Я… — Да ладно, можешь не врать, — усмехается Симон. — Сегодня ночью он нас всех собирает в Гефсиманском саду, знаешь же, да? Я вот думаю, идти ли… Может, ну его к чёрту. Соберу манатки и рвану за Ханной. — Может быть, — соглашается Иуда; он слишком поражён тем, что сделал, что у него нет сил ни спорить, ни убеждать. Он чувствует себя так, будто плывёт в душной безмолвной мгле, а люди вокруг — это лишь призраки, миражи, чьи слова недоступны его пониманию. Он разворачивается, чтобы уйти, но Симон хватает его за руку. — Ты же понимаешь, что я так не сделаю? Иуда непонимающе и беспомощно смотрит в его серое от пыли лицо. — Я не предатель. Я люблю его, несмотря ни на что. Он просто… ну, немного запутался. Тут ведь как… либо в тень уйти насовсем, либо вооружиться уже по-человечески, собрать народ и снести к чёрту римскую сволочь. Просто время ему нужно, чтобы обдумать всё. Ты согласен? — Я… — Ты же будешь сегодня на собрании? Можно поговорить об этом. — Да, — Иуда сглатывает горькую слюну. — Буду. — Я поддержу тебя, — говорит Симон. — Ты, главное, будь убедителен. — Я… постараюсь. — Верю в тебя, — Симон хлопает его по плечу. — До встречи тогда. — Да, — Иуда бледно улыбается. — До встречи. Он возвращается в дом с гудящими от усталости ногами и больной головой, проходит в спальню Избранных и ложится на койку, отвернувшись к стене. Ему снова снится смерть — чёрные крылья, алые полосы на бледной коже, острые шипы, из-под которых струится кровь, крик Марии, тонущий в людских воплях, огромный чёрный крест посреди пустыни… Он просыпается от холода, натягивает на себя тонкое одеяло и дрожит, дрожит как в лихорадке, невидящими глазами глядя в потолок. — Ты в порядке? Пора идти, — в комнату заглядывает Лука. — Все уже собрались. — Да. Я сейчас. Иуда с трудом встаёт, кое-как завязывает волосы, натягивает футболку и джинсы, шнурует ботинки. Каждое движение даётся болью. Но он не может не идти. Он должен идти. В конце концов не каждый день становишься свидетелем исполнения пророчества. В Гефсиманский сад они приезжают на закате. Неспешно выходят из фургона, идут к оливковым деревьям, расстилают скатерть, достают из рюкзаков бутылки вина, хлеб, сыр, фрукты. Иуда смотрит на своих собратьев — они выглядят умиротворёнными и спокойными. Это похоже на дурман, на какое-то безумное наваждение. Улыбки, мягкие голоса… Как они могут быть такими, когда всё — на грани гибели, как?! Иуде суют в руку две пыльные бутылки. Он ставит их на импровизированный стол, опускается на колени и ждёт, не поднимая глаз. — Я напишу об этом, — говорит Лука, садясь рядом. — Вот честное слово, такое надо записать, чтобы не забыть. Смотри, какая красота. Иуда кивает, закрыв глаза. — Нет, ты только глянь, — улыбается Матфей, — прямо сказка… Они сидят вдоль длинного белого полотна, уставленного бутылками, стаканами, тарелками с едой. Над головой умиротворённо шумят оливковые деревья, лунный свет заливает всё вокруг расплавленным серебром, и белая рубаха Джея Си, который сидит в самом центре этой идеальной композиции, сияет так, что больно глазам. Он весь — светится. Снова. Его волосы аккуратно причёсаны и ниспадают по обе стороны спокойного бледного лица. Его руки лежат на коленях, взгляд устремлён в никуда. Джей Си непривычно тих, печален и отстранён, и только Иуда понимает, почему. Ему хочется бежать, но он упрямо сидит, уткнувшись взглядом в стакан с вином. Сердце мерно отбивает секунды до конца — сколько их ещё осталось? Он смотрит на Джея Си, который ломает хлеб и отдаёт его сидящим по обе стороны от него Марии и Петру. — Когда меня не станет, — говорит он, и голос его звучит неожиданно звонко и чисто, — вы будете вспоминать обо мне, когда едите и пьете? Он смотрит на Иуду поверх голов и поднимает стакан с вином. — Пьёте вино, как кровь мою. Иуда находит в себе силы отсалютовать стаканом в ответ, но лишь касается им губ, не делая ни глотка. — Едите хлеб, как плоть мою, — Джей Си смотрит на избранных, и те недоумённо поднимают глаза. — Я растворюсь в вас, в вашей крови и плоти, но стану ли я частицей ваших душ и сердец? — Сколько пафоса, — фыркает Иуда. — Эй, ты чего, — шепчет Симон. — Успокойся. — Вряд ли, — продолжает Джей Си, ставя стакан на скатерть. — Я заблуждался. Вы идёте за мной, но никто не готов последовать туда, откуда нет возврата. Вы все забудете меня — и очень быстро. Его голос крепнет, наполняется отчаянием и злостью. — Один из вас отречётся от меня! — Джей Си… — избранные поднимаются с мест, нервно переглядываются. — Кто? Ты с ума сошёл? — Пётр, — говорит Джей Си спокойно. — Трижды. Уже скоро. Пётр вскакивает, протягивает к нему руки, но Симон бросается наперерез, отталкивая его. Джей Си не обращает никакого внимания на эту возню. — А самый близкий, тот, кто мне дороже всех, меня предаст, — он встаёт, и его взгляд бьёт Иуду наотмашь. Иуда вскакивает, роняя стакан, и вино выплёскивается на белую скатерть кровавым пятном. Его оглушает стыд, отчаяние и ярость — всепоглощающая, ледяная. — Да ты просто король драмы, — сквозь зубы цедит он. — Прекрасно знаешь, кто именно. — Почему бы тебе не пойти и не сделать это? — неожиданно мягко спрашивает Джей Си, и Иуда задыхается от бешенства. — А, так ты этого правда хочешь? И не хочешь знать, почему? Джей Си улыбается. Это выглядит странно. В глазах — чуть ли не слёзы, на губах — улыбка. Избранные теснятся рядом, не понимая, как себя вести — они встревожены и испуганы. — Это неважно, Иуда. Иди. Делай, что должен. — А если я просто останусь с тобой? И разрушу твое сраное пророчество, что скажешь? — Иди, — тихий голос Джея Си внезапно громче выстрела. — Тебя ждут. Ненависть — ледяная, страшная — захлёстывает Иуду как волна. Он сжимает кулаки, перед глазами — серебряная пелена. Он наступает на белую скатерть, в осколки разбитого стакана, он идёт на Джея Си, а тот пятится, пока не упирается спиной в ствол оливы. Они стоят лицом к лицу, на расстоянии короткого выдоха. Я мог бы любить тебя вечно, думает Иуда, но ты сам, сам всё испортил. Ты мог вести себя как тебе заблагорассудится, я плевать на всё это хотел, но ты не сделал ничего, чтобы это нелепое пророчество не сбылось. «У тебя последний шанс остановиться», — шепчет Иуда — себе или Джею Си — неважно. — Уходи. Кто-то трогает Иуду за плечо, он, не глядя, отбрасывает чужую руку, разворачивается и, задыхаясь, почти бежит. Под ногами хрустит стекло. Запах разлитого вина в воздухе. Спиной он чувствует взгляд Джея Си, но это только придаёт ему сил. Хочешь, чтобы я ушёл? Я уйду. Потом ты сам будешь искать меня, когда столкнёшься с теми, кто тебя ненавидит. И я приду… я спасу. Но — потом. Когда ты поймёшь, чего лишился. Если поймёшь… Иуда сбегает по осыпному склону на пустынное шоссе, залитое лунным светом, и идёт туда, где светятся огни Салема. На ходу он снимает перчатки и швыряет их на обочину. Он идёт быстро, не оборачиваясь. Через час он встречает два чёрных фургона с тонированными стёклами. Из одного из них выглядывает Анна. Его бледное лицо выглядит зловещей маской. — Дело сделано, а? — подмигивает он. — Хочешь, прыгай к нам, потом докинем до города. — Я дойду, — отвечает Иуда, не глядя на него. — Ну как знаешь, мальчик мой, — Анна противно хихикает. — Да ты не волнуйся, всё с ним будет нормально. Через пару дней встретитесь. Ага. Фургоны стартуют с визгом шин и исчезают за поворотом. Иуда смотрит им вслед. Он всё сделал правильно. Никто не посмеет осудить его за это. Джей Си знал, что так произойдёт. Он сам этого добивался. Только почему ему так страшно?