Тряпочный город

Утром весь Салем гудит как растревоженный улей. Джей Си арестован, избранные попрятались по углам, поклонники растворились в толпе, распались на нити, как ветхие тряпки, из которых когда-то был собран их эфемерный город. Иуда бродит по улицам вокруг Синедриона, и когда кортеж Пилата с мигалками проезжает сквозь толпу, он пробивается в первые ряды. На ступени выводят Джея Си. Он кажется таким хрупким, таким… обречённым. Белая рубашка порвана, кое-где запятнана кровью. Волосы в беспорядке спадают на плечи. Глаза — и без того огромные, тёмные, — обведены чёрными кругами. Кисти скованы наручниками. Иуда отчаянно пытается поймать его взгляд, но Джей Си смотрит куда-то поверх толпы. В бледном жарком небе кружат вороны. Пилат поднимается по ступеням, худой, в чёрном костюме и дорогом шёлковом галстуке. Кажется, что зной ему нипочём. Его костистое холодное лицо обращено к тем, кто стоит на самом верху — подобострастно улыбающемуся Анне, угрюмому Каиафе. И к белой фигурке между ними. Они о чём-то говорят между собой. Джей Си молчит или отвечает односложно. Над площадью Синедриона воцаряется тишина, зеваки пытаются уловить хоть слово. Локтя Иуды в каком-то нездоровом возбуждении касается какая-то растрёпанная женщина в простом ситцевом платье, и он брезгливо отдёргивает руку. Пилат поворачивается к толпе. Люди подаются вперёд в едином жадном порыве. — Думаю, что тридцать девять ударов плетью будет вполне достаточно, чтобы наказать мятежника, — ровным голосом говорит он, и каждое слово бьёт Иуду наотмашь, не хуже хлыста. — Ну и публичное покаяние, разумеется. Господа, прошу соблюдать спокойствие и не создавать проблем. Мне бы не хотелось применять насилие. Толпа начинает роптать. Гневные выкрики чередуются с одобрительными воплями, кое-где слышны аплодисменты, некоторые женщины плачут. Двое охранников в чёрном разворачивают Джея Си спиной к толпе, швыряют его на колени. Слышится треск ткани, когда руки одного из стражников разрывают белую рубашку. Обнажённая спина Джея Си блестит от пота. Иуда закрывает глаза. Один. Два. Три. Свист плети, влажный тянущий звук удара. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Иуде кажется, или он действительно слышит глухой стон. Восемь. Девять. Вороны орут хрипло над головой, кружат и кружат, вестники смерти. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Свист плети, короткий вскрик, гул возбуждённой толпы, запах крови. Тринадцать. Четырнадцать. Его руки на бледной коже. Его губы, впивающиеся в мягкий рот. Свет, льющийся из их тел, сплетённых в объятиях. Золото и серебро, жар и холод, всеобъемлющая любовь и жадное желание напитаться ею. Защита и защищенность. Истина и ложь. Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. Солнечный жар на лице, пот как кровь, солёный и липкий. Восемнадцать. Девятнадцать. Каждый удар отдаётся вспышкой боли в его теле, крест-накрест ложатся алые штрихи. Двадцать. Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три. Кричит женщина. Кричит страшно, срывая голос, даже не умоляет — просто заходится на высокой надрывной ноте, и он узнаёт голос Марии. Двадцать четыре. Двадцать пять. Свист плети, стон, толпа подаётся вперёд, толкая его, но он не открывает глаза. Двадцать шесть. Двадцать семь. Кто-то громко считает вслух, и после каждого слова — мокрый длинный звук, разрывающий плоть. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать. Его скручивает боль. Бледное лицо в лунном свете, наискось лежащем на подушке. Зелёное армейское одеяло, сбитое в ногах. Ровное дыхание, запах ладана, тёмные волосы на его плече, спутанные со светлыми прядями. Тридцать один. Тридцать два. Тридцать три. Крики доносятся отовсюду, плач, торжествующие вопли. Толпа колышется, как водоросли под морской гладью. Сухие отрывистые команды охранников, сдерживающих людской напор. Тридцать четыре. Тридцать пять. Он не бог, не сын божий, он человек, и я просто предал его. Просто предал. Вокруг меня грязь, кровь и смерть, я покрыт ими, словно горьким потом. Я люблю тебя. Тридцать шесть. Люблю тебя. Тридцать семь. Сможешь ли ты простить меня… Тридцать восемь. Любишь ли ты меня… Тридцать девять. И тишина. Тишина страшная, которая через секунду нарушается мягким звуком падения. Иуда открывает глаза. Слепящий свет, белые ступени, красная кровь, маленькая скорченная фигурка у ног людей в чёрном. Пилат наклоняется к нему, что-то спрашивает, но ответа нет. — Он не будет раскаиваться! — орёт кто-то над ухом Иуды, и тот едва сдерживается, чтобы не врезать. — Распни его, игемон, давай, чтобы другим неповадно было! Хватит с нас лживых пророков! Распни его! — Распни его! — подхватывает толпа этот безумный рефрен. Пилат оборачивается к людям, смотрит на них каким-то странным взглядом. В нём сквозит сожаление и гнев. — Распни его! — Вы вознесли этого человека на престол, — чеканит Пилат, — и вы же жаждете сейчас его крови. — Распни его! Это твой долг! — Вы верили в него, а сейчас называете лживым пророком. — Распни его! — Вы любили его, а сейчас ненавидите. — Распни его! Пилат обводит толпу тяжелым взглядом. На мгновение их глаза встречаются, и Иуда с трудом борется с желанием отвернуться, укрыться среди людей. Он трус. Предатель и трус. Все так легко объяснить… — Я умываю руки, — говорит Пилат. Его ладони красны от крови, и вода в чаше, которую ему подносит охранник, тоже становится алой.- Вы сами так решили. Вы хотите его смерти, хотя ещё вчера жаждали видеть его вечно живым. Да будет так. — Да будет так! — орёт толпа. — Распни его! Джея Си вздёргивают на ноги. Он не может идти, слипшиеся от крови и пота волосы закрывают его лицо. Его грубо волокут вниз по ступеням, толпа расступается, выкрикивая проклятия. Стражники еле сдерживают дикий напор. Иуда протискивается к ним, протягивает руку и касается обнажённого плеча Джея Си, когда его протаскивают мимо. Джей Си поднимает голову и смотрит на Иуду сквозь завесу спутанных волос. И улыбается. Светло. Как раньше.