Тридцать забинтованных дней

Безалаберная, но влиятельная, словно любимая дочурка миллионера, корпорация "Манн Ко" никогда не отличалась особенным перфекционизмом — этот вывод мог сделать каждый новый "молодой боец", занявший однажды свою должность в нестройных рядах сомнительной компании. Подобные умозаключения напрашивались в голову сами собой, не столько из-за легкомысленного отношения ко всяческим значимым мелочам, например таким, как хаотично расставленные элементы декора, развешанные по стенам как попало, не сочетающиеся ни по цвету, ни по тематике, и прославляющие праздники по не существующему календарю. Новогодние венки, бывало, не снимали со стен по десять месяцев, не снимали и потом, так как в этом уже не было смысла, а иногда рождественские украшения волшебным образом могли появиться в канун пасхи, или влезть в привычные потемневшие круги на обоях ко дню всех святых. Взять еще такую мелочь, как отсутствие стабильности в штабах и в комнатах, или неполноценные боекомплекты, и, наиболее раздражающее, не всегда верное расписание звоночков на миссии: на третью ложную тревогу, люди смирились с этим уже окончательно. Дело было в самом отношении к новому человеку. Подобно птице, сталкивающей материнским крылом собственного птенца с края гнезда, "Манн Ко", наскоро законсервировав душу наемника в базе данных респауна, выпихивала его на поле боя, сердечно обещая ему, что он "научится всему по ходу процесса." Все, что запомнил Разведчик из вступительных лекций курса молодого бойца, на первых парах службы по многолетнему контракту с "Манн Ко", помимо переломанных студенистых масс мозга от тяжелой бюрократической работы с бумажками, помимо боли в суставах пальцев, натертых ручкой до кожистых мозолей, и въедчивого запаха нашатырного спирта, пробирающего от покрасневшего кончика носа до самой глотки — бегать ему придется много, долго и быстро. Запомнил, и махнул рукой, до того как и на него махнули, опередив само руководство в таких не показательных вещах. Желторотый юноша на поле брани смотрелся глупо и бедно, словно хрупкая леди на туфельках-шпильках, застрявшая посреди выбоин старой мостовой, словно ребенок, потерявшийся в ураган с большим раскрытым зонтиком. Пугаясь выстрелов, мешкая в прицеливании, то и дело роняя биту от импульса нанесенного удара, Джереми лишний раз доказывал, что не умел постоять за себя, не отмываясь от клейма, повешенного на юношу еще со школьной скамьи, в его болезненных историях, спящих на скомканных страницах старых дневников, часто всплывали подробности сокрытия синяков при помощи пудреницы, тайно одолженной из матушкиной косметички. От жизни юный Скаут тоже усвоил немного, скорее обижаясь на ее пинки и затрещины, а не пытаясь записать важнейший урок собственной кровью, поверх нового бактерицидного пластыря. Но внезапно ударившая в голову мысль, что везде ожидания были страшнее непосредственного дела, подготовка — труднее экзамена, рассказы старых военных — болезненнее самих пережитых битв, всегда окрыляла бедное существо Разведчика, повидавшего многое на своем коротком веку. Не без заслуги "Манн Ко", конечно же. И даже если, в подтверждение оному, учебные полигоны показалась ему занятием не настолько сложным и "требующим максимальной концентрации, не терпящим остановки, или ходьбы", то спустя свою самую первую битву, Джереми начал постепенно осознавать, от чего его пытались уберечь те, кто был опытнее и старше, те, кто уже успел наглотаться собственных зубов на завтрак, закусив их кровью с песком и порохом, из неприязни брошенных врагом в лицо. Разведчик должен был постоянно находиться в движении, должен изнурять худощавые ноги и трепещущее сердечко неразумными нагрузками, а в руках ежедневно перетаскивать по два увесистых мешка с мокрым песком, из одного места в другое, и обратно, чтобы оттуда — снова туда, по распоряжению Солдата, или его приближенного Подрывника, что тоже не прочь был поучить жизни зеленого рядового, доводя юношу до дрожи изнеможения в ссутулившейся спине, ради "его же блага". Разведчик — часть команды, незначительная роль, самый маленький кусочек тортика, но исчезни он с тарелки — и блюдо уже не подать к столу, даже сытые гости скажут, что оно не целое. А если с этого куска скатится вишенка, отслоится крем, собьется посыпка, или глазурь растечется по окаймленному золотом, блюдцу, то подобное вопиющее кондитерское преступление тотчас же бросится в глаза, перекрывая ложкой дегтя все прочие заслуги команды пчел. Удивительно, но до такого сравнения юноша дошел сам, когда он, лежа под тяжелым грузом шерстяного одеяла, увесистого и мокрого от пота, с четыре часа мучился в кровати, вертясь и так, и эдак, и переворачивая подушку с одной теплой стороны на другую. Наверное, мандраж перед первой в жизни миссией по умолчанию шел в комплекте с самим контрактом, и тоже скреплялся подписью. Но время шло мимо, время уходило; так первую миссию незаметно сменила вторая, а ее — третья, четвертая, двенадцатая, двадцать пятая, первая безымянная и так далее, по наброскам недописанного списка, по цифрам сбитого счета. Со временем прошла и тревожность перед каждой новой попыткой не быть худшим, "новые приключения" сменила рутина, "захватывающие побоища" — боль от предвкушения заурядных синяков и красивых ссадин, "открытость и отзывчивость к миру" — холодность и недоверие к собственной команде, щедро сдобренные фальшивой искренностью. И если к утомительным тренировкам, со всеми вытекающими лазаниями, ползаниями, эстафетами, дистанциями, Скаут потихоньку привык; если к таким условиям, как катание вагонеток туда-сюда, или защиты контрольной точки от Шпионов он еще мог приноровиться, то последний режим он ненавидел весьма прямодушно, всем тем незначительным, что вообще осталось от души. Скаут никогда не любил долгую беготню за разведданными, хотя, по наставлению старших, бегал от "долго, быстро и ловко" до "всюду, всегда и ото всех". Мальчика неподдельно раздражало другое. Раздражало даже больше учебок с маленькими мишенями на внушительном расстоянии для хлипенького пистолета с выскальзывающей из-под пальцев, рукоятью, без оптического прицела, без приклада, удобно упирающегося в плечо и уменьшающего шансы на осечку. Раздражало больше, чем отплевывание песка из прорех выбитых зубов, после громкого падения оземь, ничком. Раздражало сильнее, чем глубокая тарелка комковатой, пропахшей капустой и сыром, каши поутру, чем последняя обойма в дырявом кармане, чем крепкий и остывший кофе, чем принудительные осмотры и прививки, чем пустой щелчок затвора за секунду до респауна, чем скользкое ощущение смерти, пролезающие между ребрами, чем температура и забитые мокротой, легкие. Больше всего Скаута Синих раздражали "Рэд".

***

Со стороны снимающих камер, это нехитрое занятие напоминало детскую игру с одноименным названием, вытащенную за шкирку из песочницы, и оттертую от пыли для большего блеска и достойной перезагрузки, но... когда вместо карапузов с совками и лопатками на Разведчика кидались до зубов вооруженные люди, убивая из раза в раз подручными предметами вполне по-настоящему, такие аллегории с беспечными годами жизни отпадали сами собой. Тут уже не до ностальгических воспоминаний по временам, в которых можно было обсыпать недруга песком, или ударить его только что сорванной с дерева веткой, с сочными, шуршащими листьями, и в шутку колотить по животу и ногам, пока с нее не опадет вся зелень, пока воспитатели не растащат драчунов по разным углам за растянутые воротники футболок, снятых с широкого плеча старшего брата, или, быть может, сестры. Тут, как на войне: выжить бы. Ох, выжить бы. Не вовремя об этом задумался Разведчик Синих, стоя на перекрестных серых полосках бетонного пола, зашарпанного миллионами ног наемников, сражающихся за дипломаты, по зову контракта, каждый божий день. Был ли вообще смысл думать, когда обреченно прижимаешь к худым, дрожащим коленкам красный чемоданчик с разведданными? Закрываясь ценными бумагами в панцире из цветного пластика, металла и кодовой панели, точно щитом, Разведчик еще помнил, как он медленно отступал в ближайший угол между стеной и столом, зная по учебке, что если противника, стоящего в дверях, на сей раз каким-то образом подведет меткость или дрожащая рука, то этот угол, эти стены и рикошет снаряда о металлическую панель в стене, покрытую бронированным сплавом под пологом пастельно-желтой краски, снова спасут его жизнь. Убранство в небольшой подземной комнатушке, скромно обставленной современной мебелью, прельщала лаконичностью непрезентабельного уюта, и даже располагала к себе, но не внушала должного доверия: мягкое кожаное кресло одиноко сидело за огромным деревянным столом, расцарапанным останками разорванных снарядов до белых полосочек обнажившегося дерева, строгий черный телефон с глянцевым, жучим блеском лакированной трубки в стиле ретро, извечно монотонно гудел сквозь речевую щель, и казалось, что там, по ту сторону провода, среди длинных неразборчивых гудков, действительно можно услышать старый, прокуренный, кашляющий голос, поспешно тающий в трезвости рассудка, если обратить неугомонное внимание на его потуги поговорить, или рассказать нечто радостное, нечто пугающее. Пододвинутый к краю телефон, казалось, упадет от любого движения, даже от маленькой вибрации по доске, и тогда бестелесный голос, недовольно шипя сквозь шум поврежденного механизма речевого аппарата, угрюмо смолкнет. А потом они достанут новый телефон из кладовки, с такой же черной ретро-трубкой, с истертыми цифрами под диском для ввода номера, и поставят его на место прежнего. И, кто знает, быть может однажды, в шуршании помех по ту сторону провода, таинственный некто заговорит вновь, и попросит рассказать веселую историю. Несколько пестрых служебных книг с неброскими монотонными обложками и простыми названиями стойко загораживали тельце Разведчика от неприятеля, словом, все уютное пространство с лиминальными нотками офисной суеты, завершало композицию осознанно, словно само собой. Даже неизведанная площадка за толстым пуленепробиваемым стеклом органично вписывалась в это безыскусное, уютное окружение. Вскоре все оно станет свидетелем еще одной гибели мальчика с красным дипломатом в руках. Скаут на поле боя всегда идет в расход, — именно это было главным напутствием Солдата, в первые дни службы Джереми здесь, на "собачьей должности". Кажется, вояка еще сказал нечто про то, что жизнь Разведчика ценится намного меньше остальных классов, что гореть он будет как спичка, а падать под тяжелым взглядом сквозь оптический прицел — и того чаще. Все эти нотации Скаут слушал, делая тщательный вид заинтересованности; для правдоподобности мальчик даже задавал какие-то глупые вопросы и криво царапал в тетради отдаленное подобие тезисных конспектов, лишь бы фанатик в смотанной скотчем каске вновь переключился на какой-нибудь рассказ о жалких Скаутах и сильных-надежных остальных классах, и, распалившись от величия собственного духа, ушел бы на тренировочную площадку, оставив новобранца в покое. Находиться рядом с таким, как Солдат, всегда было неуютно, от него часто воняло чем-то несвежим, а его методы рассказывать и тренировать никак нельзя было назвать "отцовской заботой": он просто нес что-то бредовое, что только он и понимал, подобным образом вымещая на наемниках боль собственной несовершенности и всячески самоутверждаясь за их счет. И даже теперь, отступая назад, под кров спасительного угла, Скаут ни на секунду не усомнился в том, что попал в такую неприятную ситуацию потому, что прослушивал нравоучения большинства старших коллег. Даже от пьяных наемников с развязанным языком проку было мало; в их откровенных советах только и звучало нечто вроде: "следует расслабиться когда будут убивать, чтобы делалось не так больно, ибо бегают Скауты плохо, а дерутся и того хуже." И не важно, насколько ироничные напутствия были правдивы и действенны в общем и целом, главное что сейчас Скаут чувствовал на себе всю тяжесть упреков товарищей: это он подведет команду, если не возьмет себя в руки, не убежит или не отстреляется. Но с каждой секундой раздумий, шансов на успех оставалось все меньше и меньше. Как же это было не кстати: осмелевший Разведчик еще на лестнице вниз был полностью убежден, что никого не встретит на страже "флага". И собственная уверенность радовала владельца, подкрепленная фактами и горящая в душе, словно негасимое победное знамя. Ошибки быть не может, план просчитан, план выверен, план продуман идеально. План хороший, надежный план: он знал, они все были заняты. Инженер в красной рубашке медленно потягивает запотевшую бутылку пива через бумажную соломинку, распластавшись под тенью пляжного зонтика в железном кресле скрипучего механического шезлонга, оставаясь рядом с турелью на излюбленном балкончике, мимо которого Скауту удалось тихо проползти и юркнуть вниз. Снайпер, сидящий на перилах и присматривающийся куда-то в другую сторону, тоже казался весьма безобидным и не особенно мобильным на удобной для него позиции. Подрывник и Поджигатель спиной к спине держали оборону на мосту, вражеский мертвый Разведчик все еще сползал мешком по стене, оставляя за собой мокрые багряные дорожки — он не добежит так быстро. Медик в красных перчатках, стоящий сзади бритоголового здоровяка подле воды, чертыхаясь через слово, нашпиговывал пушку убер-зарядом, готовясь устроить облаву на Инженера, коллегу Разведчика по команде; Скаут уже предупредил строителя в желтой каске, и даже услышал в ответ непривычное "Спасибо, партнер". Сегодня точно его день. На пути к финальной точке Джереми стал свидетелем того, как его копия пыталась влезть на второй этаж через крыши, но пара уверенных выстрелов из обреза в затылок решительно остановили ее, уронив наземь и выказывая неравнодушным дорогой французский костюм из крепового бордового шелка, что, быстро намокая, ненасытно напитывался алой кровью, совсем невидимой на таком оттенке красного. И Солдат... Солдат, которого Скаут, вроде бы, видел высоко реющим в свободном полете, под куполом парашюта над крышами штабов, озаренных опадающим светом с небес, и вроде даже разглядел красное пятно в слепящих лучах разгоревшегося полуденным зноем, солнца... Одна осечка стоила всего идеально разведанного комплекса: нет, Солдат стоял здесь, с ракетометом наизготовку, и криво улыбался половиной лица, жадно выглядывающей из-под низко посаженной каски. Короткие пальцы хищно вцепились в затвор, другая рука замерла на спусковом крючке в нервном дрожании побелевших костяшек, а злобой горящие серые глаза, с головой выдавая кровожадную натуру Солдата, впились в прижавшегося к стене, Разведчика, пригвождая юношу властным взглядом к цветной штукатурке.       — Ну, допрыгался, сынок? Думал у меня победу украсть? У меня? У меня?! Только и спросил он, прежде чем громогласно рассмеяться. Мужские руки плавно скользнули по изогнутой железке, и несколько ракет медленно полетели по направлению к сжавшейся в три погибели, цели в синей футболке. Взвизгнув и скукожившись вовсе не из страха, Скаут посчитал такое положение тактически правильным. От него станет больше толку, если он не будет высовываться из-за стола, как мишень в тире, а притаится за ним, уменьшив шансы на попадание в себя. Посему овладевшие тельцем рефлексы неведомой силой утащили Джереми под доску, отсиживаться, укрываясь импровизированным зонтиком: тяжелой пластмассовой броней крышки чемоданчика с ценными разведданными, чтобы град осколков не так сильно контузил его сжавшийся корпус. Новые планы бродили по его мозгу, невзначай натыкаясь на отголоски идей; затейливый малый даже вскинул бы брови в горделивой манере изобретателя, если бы все его лицо не перекорежило в гримасе страха, как высушенный фрукт. Сейчас требовательное оружие Солдата запросит подзарядку, и пока увлеченный заправкой вояка, будет думать, что опасность миновала, Скаут пулей вылетит из-за углового искривления стола, опустошая две пистолетные обоймы в покрытую голову противника. Новый, наспех сколоченный план казался Разведчику лучше предыдущего, так.., что могло пойти не так в этом случае? Например, все. Последнее, что помнил маленький Разведчик, после того, как попал под дождь из разорванных снарядов, рикошетом отлетающих от крышки дипломата — что он, в соответствии с задуманным, выскочил из-за укрытия, обнажая оружие, и перекатываясь по полу, побежал навстречу опасности, на ходу меняя решение, отбрасывая заклинивший пистолет в сторону и выхватывая из-за спины бейсбольную биту. А далее — яркая вспышка паники, разливающаяся по всему телу, собственное дыхание, отдающее шелестом в уши, частый, неровный ритм загнанного сердца в голове, и боль, боль, боль. Скаут помнил лишь, как картинка перед глазами начала плыть и двоиться, рассыпаясь в изменчивости знакомых форм. Вот отключающийся разум оповещают сигналы ноющей агонии, а перед глазами опьяняюще медленно, разливается темная, чернильная пустота. Жилистая плоть мягко съехала по ржавому лезвию лопаты книзу, и с шелестом промокшего кровью, текстиля, рухнула на пол. Наверное, Джереми просто упустил из внимания механические рефлексы противника, так резво парировавшего нападение холодным оружием. Крепкая рука, ударившая неприятеля лопатой, лишь слегка дрогнула, когда лезвие прямым ударом нежно рассекло стройную плоть. Солдат знал, что ранил мальчика не смертельно, неожиданнее было скорее другое: то, что болевого шока Разведчику хватило, чтобы лишиться чувств. Весьма... необычная реакция, даже для худенького и впечатлительного Джереми. Солдат пренебрежительно глянул на слишком обильный кровоток, на выступившие жилы, пульсирующие очень живо и быстро для мертвеца, на сокращающиеся мышцы, на ослабшее тело, в тщетных потугах пытающееся спасти себя. У разума, смотрящего на все через призму жестокости, это не могло вызвать ничего, кроме снисходительной жалости, пылкой, но не пересекающей черту позыва к маниакальному желанию "добить", потому Солдат быстро потерял интерес к сломанной игрушке, не пытаясь закончить юношу простым контрольным в обросший французскими кудрями висок. "Пф, на всяких Разведчиков еще патроны тратить" — отмахнулся бы он, если бы кто-то, наблюдавший по ту сторону, спросил бы Солдата, почему он перешагнул через бездыханное тельце настолько непринужденно, словно под его ногами была ступенька. Солдат коротко обернулся на камеру в углу, висевшую огромным механическим пауком в невидимой паутине, с незримой тенью надежды, будто "некто с той стороны" действительно мог бы предупредить его, как быстро хватится кто-нибудь из Синих исчезнувшего дипломата, выбежит ли враг со спавна, десантирует ли сверху, или замрет у входа на бесконечную лестницу, медленно и мерно раскручивая пулемет вручную. Но камера молчала, наблюдая за всем невидящим глазом, с высоты собственной значимости обозревая подноготную комнату, спокойно мигая красной лампочкой в такт судорожному дыханию наемника. Солдат поправил дипломат в руке увереннее, и круто развернувшись, засеменил к выходу спешной, уверенной походкой. Однако уже на земле заслышал громкий щелчок, сознавая себя упавшим, а только после импульсивно вскрикивая. Маленькое тело Разведчика сумело отомстить за себя, и невнимательный Солдат тотчас же споткнулся, наступив на вытянутую ногу собственной жертвы. Бессвязно выругавшись и продолжая терять крупицы драгоценного времени, вояка развернул короткую шею, со злостью пнув трепещущий остов Разведчика железной набойкой сапога в голень, чувствуя даже сквозь одежду, что ненароком сломал его. Сомнения от собственной промашки поспешно рассеялась, когда увлеченный Солдат плотью ощутил причиненный кому-то вред. Хрупкое эго наемника словно в один момент погладили тысячи незримых рук, возвышая его значимость перед стеклянным глазом объектива, что вечно безучастно наблюдал. Что ж, он уже не накажет юношу эффектнее. Солдат поспешил убраться из маленького подземного помещения. Оттуда, где его легко могли зажать в углу, также, как он зажал Разведчика ранее, оттуда, где бетонные потолки подвала помешали бы раскрыться парашюту, туда, где ничто не могло отделить его от победы. "Это все потому, что небо зовет меня!" — Горделиво приосанившись, ответил бы Солдат, если бы его об этом спросили.