Тридцать забинтованных дней

Когда последняя мысль, испуганно блея, успела юркнуть в голову, укрываясь от беззвучной поступи чьих-то тяжелых обутых ног, словно от мощного взрыва, маленькая щель под дверью тотчас же сверкнула яркой вспышкой и расплескалась медовым светом подрагивающей коридорной лампы. Изливающиеся янтарем рефлексы потекли по молочной белизне стен, по сору на полу, пролились и на побелку потолка, цвета соевого чая, опадая оттуда на сощурившиеся глаза едва пробудившегося, но еще не привыкшего к желтому свету, Разведчика. Джереми, ослепленный электрическим блеском, неосознанно подозревал, задумавшись, на деле, совершенно о другом, что именно с этого момента наличие вынужденной компании станет для него всего лишь вопросом времени. Не то, чтобы это было плохо. Но это, несомненно, было ново, а наш интересный юноша, как известно, не смотря на пылкую жажду приключений, бывало, смотрел вперед совершенно неохотно, и забиваясь в свой любимый темный угол, залезал под отходящие из-под плинтуса, обои, где и трясся, опасаясь перемен. Но когда чья-то тяжелая ладонь сползла вниз по дверной ручке, легонько оттолкнув ее в больничный уют сумрака, Джереми понял, что скорое время — это сейчас. Панически метаясь из одного края сознания в другой, Джереми знал, что глупо будет пытаться убежать, когда даже обыденное передвижение, в привычном понимании слова, остается под большим вопросом. Не то, чтобы юноша боялся такого толерантного коллегу, или боялся предстать перед ним совершенно беспомощным. Джереми не знал почему, но отчего то, он просто не хотел бы здесь остаться. Однако деваться было некуда. Гордо поправившись в кровати, словно салютуя гостю, Разведчик было потянул руку к голове, но не нащупав мягкого обода берета, виновато взлохматил ладонью выбившиеся из-под бинтов, кудри, желая изобразить приветствие. Но тотчас же зашипел, как убежавшее молоко, и испуганно съежился — грудь пронзило ножевым ударом боли.       — Тш, — сказал тогда входящий, и в свободном жесте поставил ногу перед собой, в раздумье замирая перед движением, словно не знал, стоило ли окунать ноги в рассеянный полумрак. — Постарайся не допускать резких движений, швы должны еще болеть. Виновато улыбаясь, и нетерпеливо потирая зашитую плоть, Разведчик понимающе засмеялся, выдавливая через боль необычное, обозримое веселье. Шов, рассекающий грудную клетку надвое, и правда ощутимо зудел, но больше — нервно чесался на стыке разрубленных наконечником лопаты, тканей, и Разведчику часто приходилось прилагать большие усилия, чтобы ненароком не причинить себе вреда короткими, но от этого не менее ломкими и острыми, ногтями. Темный силуэт, нерешительно переминавшийся с ноги на ногу, был еще более загадочным оттого, что стоял против света, облитый им с головы до ног, в янтарной раме дверного проема. Иной раз Разведчик мог бы задаться вопросом "кто же на самом деле был перед ним?", если бы не узнал мистера Людвига по мелодичному голосу и по кроткому шипению, что он всегда использовал, когда призывал людей успокоиться. Интересно, но факт: нервные почесывания Разведчик сразу же механически прекратил.       — А, хех, кажется я уже сам в этом убедился. Нет ничего лучше практики, да? Белые зубы Джереми блеснули желтым огоньком, когда на них тоже приземлилась искорка отблеска мигающей коридорной лампы. Переламывая себя и изо всех сил старательно изображая дружелюбие, мальчик недовольно почувствовал, как слишком долго накапливаемая злоба медленно перетекала внутри колец позвоночника, переливаясь из головного мозга в спинной, и обратно, и снова туда, до самого копчика. Тщательно скрывая обеспокоенность, притаившуюся между ресниц, но поднимающую их за ниточки нервов вверх, парень все-таки совладал с собой, и осведомительно вскинул правильной формы широкие брови, изгибая их легкой волной в эмоции, немного похожей на волнение. Не идеальное подавление искренности, но юноша счел еще в волнительном моменте, что сделал здесь все, что только мог. Он справился с собственными чувствами, одолел самого себя, и как мастерски! Возможно, никто и правда ничего не понял. В тяжелом освещении белесых облаков по ту сторону полупрозрачных гардин, Скаут разглядел на лице собеседника смертельную усталость, спешно ускользнувшую с полуприкрытых век под прицелом озадаченного взгляда Джереми. Голубые глаза Доктора ошеломленно расширились, уловив бледный блик утра, и он, даже не в силах ответить риторическому дружелюбию, опешил, нервно проглатывая сухость во рту. В полумраке, Разведчик успел заметить, что это было очень мрачное лицо, уставшее от бесконечных скандалов и разбросанных по столу бумажек, лицо, обросшее неопрятной, клокастой щетиной, поблекшее от времени и осунувшееся от недостатка фруктов, оно, раздобренное сахарином, но все равно несчастное, ровно сидело в чернильной оправе растрепанных темных волос. Криво надетые на нос очки, перекошенные вправо, цеплялись за уши Врача, и словно боясь упасть, путались пластмассовыми дужками во встрепанных вихрах, но все было бы без толку, наклони бы Доктор голову вперед хоть еще немного. Устало ссутулившийся корпус сгибался под тяготами ноши медицинского халата, развязанный бантик на поясе кое-как придерживал свободные пижамные штаны на талии, теплые носки с крестиками сползли на щиколотку, а мягкие тапочки с голубиными мордочками скользили по полу практически бесшумно. Завершали этот экстравагантный образ ночной сиделки из любой комедии про врачей, шутки в которых обыденно зиждутся на том, что герои не едят сутками и не спят неделями — необходимый аксессуар для любого военного медика — опухшие веки, накопившие в себе столько бессонных ночей, сколько свежее личико Разведчика могло представить только в кошмарах. Наверное, даже когда люди плачут, их лицо не выглядит настолько плохо, насколько выглядел Доктор, пусть под фильтром сгущенных сумраком, красок, в осуждении его, или в комплименте. Именно поэтому сильнейшее удивление, сдвинувшее даже настолько тяжелые веки кверху, воссоздававшееся на завсегда пассивном лике, привлекло к себе внимание и осталось в памяти следом формы настолько необычной. С несколько мгновений Доктор стоял безмолвно и тихо, пойманный, уязвленный в мягкое сердце, а после, выдав ошеломление за обыденную растерянность, он снова сделался тем самым Людвигом: спокойным, равнодушным, вежливым и слегка надменным. С легкой улыбкой заинтересованности Медик потянулся к Джереми, и внимательно всмотревшись в добродушное лицо собеседника, наконец смягчился, когда не нашел на нем парирующей враждебности или недовольства.       — Да, да... — То ли отвечая на предыдущее, то ли начиная новую главу повествования, Доктор очутился еще ближе, уже не боясь встать в круг утреннего света, и обжечь заботливый взгляд Разведчика чернильными мешками из-под глаз. — Герр Скаут, Вы ведь знаете, что... Доктор запнулся, будто происходящее никак не укладывалось в его голове. Смерив еще раз растрепанное существо Джереми, Медик только сейчас поправил сползшие очки безымянным пальцем, вложив аппликаторы обратно в небольшие, лунообразные синяки на переносице. Разведчик слушал Доктора не перебивая, что, верно, его и удивляло, и оттого мысли внутри черепа изгонялись сами собой, учиняя друг другу страшный самосуд. Разведчик даже заметил, как у бедняги под медицинским халатом тяжело выступили синие вены, облепляя руки, и низ живота, и пульсируя под кожей на шее. Немного поколебавшись, Доктор все же продолжил, грузно присаживаясь на краешек высокой больничной кровати, остывший и свободный от присутствия Джереми, и уравновешенный гипсовой гирей его ноги. Койка снова строптиво скрипнула, готовясь к побегу на свалку, однако выразив в лаконичном звуке свое возмущение и недовольство, не спешила показывать резвый характер прямо при владельце.       — Ох, Вы наконец-то пришли в себя. С грустью болезненных воспоминаний, объявших болью взлохмаченную голову, Людвиг вздохнул шумно и сипло, и настолько протяжно, будто против воли вспоминал что-то уже произошедшее, но от этого не менее травмирующее его уставшие, измотанные работой, нервы. Что Людвиг впоследствии и подтвердил, когда, скрипнув пружинами в матрасе, добавил еще несколько колких фраз:       — Не так, как в прошлые разы, а, знаете, по-настоящему. Скажите, Герр Скаут, Вы помните, почему Вы здесь? Непринужденный разговор, начавшийся далеко не с "доброго утра" все больше и больше окрашивался в деловые оттенки, расставляя по местам соответствующие роли "врача" и "пациента". Разведчик даже слегка поморщился, однако недовольство поспешно сменило понимание, и вот он уже поспешил любезно улыбнуться, и отрицательно помотать головой. Мысли о пропущенном отпуске неустанно грызли ствол мозга, плотоядные овечки кусались очень болезненно, и юноша сам мог позавидовать личному хладнокровию, с которым даже ему удалось сработаться в трудный момент, войти в положение уставшего собеседника и не начать выяснять отношения прямо сейчас.       — Ох, Вы не помните. — Нервная улыбка рассекла изнемогшее лицо военного Врача, перечеркнув выражение усталости эффектнее, чем предшествующее удивление. Даже очки съехали на самый кончик носа, и зависнув в доле от падения, в опасном положении сверкнули заляпанными сальными отпечатками пальцев, и налипшей на них, пылью, стеклами. — Вы уже приходили в сознание до этого, Герр Скаут. Несколько раз, и каждый новый был фееричнее предыдущего. Ох, и наслушался же я... Слегка впавшие скулы Джереми разгладил обольстительный румянец, сделавший его нежную кожу похожей на лепесток розы. Юноша манерно смутился, но подсказывающее воображение не хотело оставлять его одного сейчас, рисуя перед глазами все новые и новые картинки непристойного поведения, которые мог учинить лишь он один. Рассказывать о продуманном, утверждать в собственных ересях, еще и вплести туда свою шизофрению, убеждая смущенного Доктора о всяческих изысканиях помутившегося рассудка... Подобное, конечно, не наблюдалось очень часто, однако имело место быть, и волновать юношеское сознание извечным "а если...", но уже окрашенным в другие, значительно более мутные, цветовые палитры. Неловкую паузу поспешила разрядить сонная осенняя муха, оживившаяся за всколыхнувшимися занавесками, а едва порозовевшие щечки Джереми уже окрасил щедрыми оттенками серого яркий, пунцовый стыдливый румянец смущения, ставший еще насыщеннее оттого, что Доктор это заметил. Заметил, но только деловито кашлянул, и более никак внимания не обратил. Внутри головы Людвига не мельтешило никаких эмоций, наталкивающих мистера Врача на то, что мальчишка зарделся алым оттого, что вспомнил нечто стоящее такого смущения. Взгляд томных серых глаз, утопших в сгущенной тени нависших бровей, будто пояснял, что одним стыдом за произошедшее, юноша бы точно не отделался.       — Я... Это... по поводу отпуска? — Виновато поинтересовался мальчик, утирая разгорячившиеся щечки тыльной стороной ладони, но только сгущая краску, залившую бледное лицо.       — А Вы помните, или предполагаете? — Розоватый отсвет с щек собеседника будто ненавязчиво коснулся стекол очков Людвига, но трепетно сполз ниже, и задрожал на плече, не мешая Доктору разговаривать, возбранять и осуждать.       — Я предполагаю. — Разведчик сипло выдохнул, вспоминая, что в разговоре со врачами лучше ничего не предполагать, и отвечать как можно честнее.       — Значит, Вы не помните, как просыпались до этого?       — Нет.       — ...Оу. М-гм... Выдержав задумчивую паузу, нерешительно промычал Доктор, сложив руки на колене, сцепив в замочек пальцы, в манере всплывшей тревожности. Посидев так совсем немного, и что-то проанализировав, Людвиг бесконтрольно взялся за кольцо, обвившее указательный палец, и крутанул его узором вниз, поспешно, будто он чего-то испугался. В подтверждение тому выступила и дальнейшая напряженность обстановки; Доктор, прикидывая и так, и эдак, вскоре встрепенулся, и небрежно бросил в пациента комок из нескольких несвязных слов, даже не оборачивая на него головы, когда скрипнул заржавевшими шестеренками сидения, вставая с насиженного места и собираясь уходить.       — Значит сотрясение было сильнее, чем я думал. Что ж, я рад, что Вам стало лучше. Отдыхайте.       — Постой..! Разведчик сам не ожидал, что однажды схватит его за руку так неловко. Импульсивный крик всколыхнул ночной воздух, дрожащие пальцы цепко объяли жилистое предплечье, рефлекторно дернувшееся в другую сторону, но не вырвавшееся до конца. Джереми даже не был напуган или расстроен, чтобы хоть как-то оправдаться за это перед Доктором, поэтому Разведчик смотрел в пол, иногда пересекая взглядом облезшую краску на бортике кушетки, иногда слепо пялясь в текстильные недра тонкого матраса. Переведя на пациента удивленный, но все еще притомившийся взгляд, Доктор вопросительно приподнял бровь, не ожидая, что однажды его замерзшее существо коснутся чьи-то холодные пальцы.       — А ты... — Неровно дыша, Скаут все колебался и колебался, — не мог бы рассказать мне, пожалуйста, о том, как я оказался здесь? И... почему я оказался здесь в твой законный отпуск? Заданный вопрос обескуражил сонного Врача окончательно. Джереми что... беспокоится не за себя в такой-то ситуации? Внимательно осмотрев Разведчика так, словно Людвиг первый раз видел его, или видел ранее только как душевнобольного, внезапно раздвинувшего тонкие стальные прутья за мягкой обивкой стен, Медик послушно остановился, и, ведомый худощавой ручонкой Джереми, осел обратно на смятую простынь. Полы его длинной одежды недовольно хлопнули по плитке, сдвинув по ней пыль, взметнув сор в еще не проснувшейся комнате. Несмотря на то, что Доктор оказался рядом, и уже никуда не спешил, лишь изредка опасливо бегая глазами по сторонам, словно ожидая от собеседника чего-то, Джереми отпустил его совсем не сразу, и то, лишь потому, что пальцы устали держать такую знакомую плоть. Ах, кто здесь не стискивал бледные предплечья добродушного мистера Людвига, когда он так открыто предлагал свою помощь раненным или особенно боящимся процедур без наркоза..? Все взаимодействия, проводимые здесь, никогда не обходились без предложения ладони в латексной перчатке, эдакой своеобразной альтернативы успокоительного, горячо и нежно полюбившейся здесь абсолютно всем. Забирал ли Людвиг кровь, или закалывал вакцину в руки, ловко управляясь одной правой кистью, или доставал из наемников разорванные, сплющенные об кости, сердечники патронов, его левая ладонь по умолчанию находилась в заложниках пациента, стискивающих сочленения костей до боли, сжимающих мясо до синяков. Джереми часто вспоминал, вскидывая брови ко сгрудившимся на лбу, морщинам, и отгоняя ностальгическую улыбку с уст, как однажды Доктор понес его через все поле, перевесив через плечо, словно походную сумку. Тогда Разведчик еще не умел паразитировать на чужой добродетели, и послушно болтался, переброшенный назад, а потом услышал, как Людвиг позвал его, перекрикивая залпы разрывающихся снарядов, повелевая Джереми схватиться ему за ремень брюк, или облепить пальцами спину. Задача юноши заключалась в том, чтобы поднять на достойную высоту голову, где ее бы не так сильно трясло. Далее, в их деловых отношениях, без этого почти ничего не обходилось. Разведчик мог просто подойти и вжаться в плечо Доктора ногтями, сдавливая плоть до синяков, чувствуя под собой, как покорно ему ломается чужая воля, рвутся тончайшие капилляры, изнывают под ладонями кости. Раньше это помогало решить много проблем, связанных с агрессией, но теперь, когда юноша сумел отпустить былое, стушеваться с годами, смирить свой буйный пыл, теперь собственное поведение было ему же неприемлемым, а под руки он мог подлезть только ради тактильного контакта, который мало от кого он мог здесь получить. Так привыкшие кончики пальцев снова нашли свое место на пожелтевших синяках, едва различимых в хмуром свете ранней осени.       — Это прозвучит странно, но я не хочу, чтобы Вы уходили. — Собственнически распоряжаясь чужой волей, наказал Разведчик, заминаясь перед взглядом удивления, возложенным на его хрупкое эго. — Даже если Вам надо уйти, мистер Людвиг. А Вам надо уйти, чтобы поспать. Вы поэтому спешили так..?       — Я... Эмоции Людвига, одна растеряннее другой, никак не хотели выказывать на чистоту что-то конкретное, и в иной раз догадаться о замешательстве Медика могло бы быть трудно, но внезапно осенившая Джереми мысль с размаху стукнулась ему в лобную кость, разбиваясь о тыльную сторону лобовухи вдребезги. Мистер Людвиг реагировал так на проявленную к нему заботу. Что-то, или... кто-то словно толкнуло сознание Разведчика изнутри, и, кажется, внутри его головы некто сказал что-то схожее с человеческой речью. Джереми смог услышать лишь тембр голоса, интонацию и интервалы между словами. Баритон. Интонация повествовательная, местами восклицательная. Таким образом, предположительно, некоторый молодой мужчина в его голове что-то жарко повествовал, сыпля хлестким энтузиазмом во все стороны. А так как слов было шесть, и так как два из них звучали совсем короткими и даже слитными, юноша внезапно догадался, что нечто живущее в его сознании, хотело сказать Джереми все это время. "Поговори с ним о нем еще." Глубокие размышления Разведчика прервал сторонний болезненный кашель. Невооруженным взглядом наблюдая за Людвигом, было заметно, как мужчина пытался собрать самого себя по частям все это время, но нужные кусочки постоянно выскальзывали из рук, и его пальцы мягко разжимались, не держа собственных деталей.       — Мистер Людвиг... — Смягчаясь, но не снисходя до жалостливости, Джереми подполз ладонью немного выше, и теперь держал уставшего Доктора за плечо, едва ощущая чувствительной кожей, как собеседник мелко дрожит под тонким кровом поношенного медицинского халата. Глаза, неуверенно вращаясь на мокром месте, редко моргали потемневшими веками, заплывшими сизой кожей, выдавая неврастенические слезы, сдержанные в глубине души.       — Просто задумался, извини. — Вскоре отозвался он, понимая, что чуткий Джереми теперь опирается не только на ярость, так что скрывать от него свое разбитое состояние более не получится. Не то, чтобы Людвиг боялся собственных слабостей, скорее его беспокоило, что он не сможет за них объясниться. Однако это взъерошенное, взлохмаченное существо на кровати рядом, выглядело настолько располагающим к себе, что Людвиг продолжил, не понимая, как далеко он может зайти.       — Да, я бы хотел поспать. И если не брать в счет мои мечты о десятилетней коме, я бы хотел наконец отоспаться за эту тяжелую смену, проведенную с бессознательным тобой.       — Уф, а сколько часов ты спишь обычно? — Такой манерой разговора Джереми неприкрыто показывал, что хочет любыми способами удержать рядом с собой еще недавно нежеланную, но живую компанию, чему "компания" не была так резко против. Если кому-то рядом нужна была помощь, то кто, как не мистер Людвиг, предоставит ее всем жаждущим, и тем, у кого был просто "плохой день"?       — Если я не занят по работе, часов по четыре, или по десять, как повезет. Это в будни. В выходные, часов по 12 - 17. А что такое?       — Это просто много...       — Зато как приятно. Лежишь под одеялом, и чувствуешь себя хорошо, забывая об эмоциях, что испытал в течении дня...       — Хех, а потом встаешь со смятой рожей, не понимая, какой сейчас год, — весело поддакнул Джереми, поддерживая болезненную тему. — Я однажды в окно видел, как ты просто в стекло пялился, ага, да, я даже помахал тебе.       — А я что? — Ничуть не обижаясь на наблюдения за собственной невнимательной персоной, забывшей задернуть жалюзи в кабинете, Людвиг обернулся на повеселевшего мальчика. По нему было заметно, что на самом деле, Джереми хотел бы спросить о чем-то еще, но наверное, не знал, как подступиться. Ничего, раз больной уже пошел на поправку, мистер Людвиг даст ему время, а потом они поспят и оба встанут со смятыми лицами.       — А ты... Ничего. Даже меня и не заметил, до тех пор, пока я по стеклу не постучал. У тебя лицо такое было, Док! Испуганное. Я даже подумал, что ты чашку выронишь, но ты просто чай пролил, и выругался, и ушел куда-то к себе.       — Ничего удивительного в том, что я этого не припоминаю. Должно быть, побочки от лекарств. — Между делом отозвался Людвиг, чувствуя, что эту тонкую догадку Джереми схватить не успел.