Тридцать забинтованных дней

      — Эй, а... что-то не так? Лениво проведя по вздыбленным горбам на простыне тяжелой, загипсованной конечностью, Разведчик проплыл по тканевым дюнам так мягко и тихо, словно погладил босой ножкой гребень волны, раскачивающей грязную речку. И в этой речке белых покрывал, комковатых подушек и тонких матрасов, Разведчик, не поддаваясь обеспокоенности тканевых вод, был грузной, неповоротливой, величественно проплывающей баржей, залатанной сбоку грубым металлическим швом, но все еще держащейся на плову. Три маленькие, выдуманные, мысленные овцы перевесились через гипсовую палубу, удобно расположившись поверх бинтов, поверх медицинских лат, и самой трещины в кости. Они, кажется, грели ее. Свыкаясь со своей шизофренией, Разведчик и сам не знал, каким образом он убедил собственный разум в том, чтобы действительно видеть их. Жить с визуальными, блеющими мыслями было бы намного интереснее, если он научился бы взаимодействовать со странным расстройством хотя бы сидя за школьной партой. Но жизнь прошла так, как прошла. Собеседник на его кровати выглядел замученным и помятым, однако даже сильнейшее желание поспать не могло убить его недремлющей бдительности, чутко наблюдающей за происходящим. Бесспорно, Доктора настораживал такой Джереми. Звучит странно, разве с Джереми могло бы быть иначе? Между тем, владелец непослушных эмоций лишь больше нервничал от пристальных наблюдений; то и дело озирался по сторонам, словно что-то видел, или в безделье скользил взглядом по полу, по швам между плиток, забираясь глазами на дешевые плинтусы.       — Я... — Доктор запнулся, отвлекаясь на шумный, эмоциональный выдох. — Еще я просто хотел сказать, что... мне немного непривычно видеть Вас в таком состоянии, герр Скаут. Извините мою сбивчивую речь.       — Эй, да мы уже поняли, какой я был подонок. Наверное, и хорошо, что я ничего не помню, а? Несмотря на это, я правда сожалею, Док! Искренность в провинившейся душе воспылала лишь ярче, когда Разведчик стал вытягивать необходимые фразы изнутри, наматывая их на волю, ломая ими гордость, выкладывая их все перед одним только Доктором, словно товар на стол для продажи. Пусть смотрит, наблюдает, любуется. Пусть возьмет одно из понравившихся слов, у Разведчика их все равно всегда несколько. Не потому, что юноша извинялся так, словно отмахивался, либо не отвечал за то, что говорил. Нет. Скаут просто никогда не видел проблемы в том, чтобы признать ошибку, ответить честно, обсудить собственную неправоту, и добавить малое "прости", порою, значившее очень многое для обиженного человека. Являлся ли таковым Людвиг — неизвестно, но почему-то Джереми чувствовал, что извинения были самым малым, что юноша мог сделать для своего спасителя.       — Но сейчас уже же все в порядке, а? — С тихой, трепещущей надеждой в голосе спросил он. Смягчившись, вполне возможно, из-за некоторых, пусть и не до конца развившихся, родительских чувств, Разведчик и сам не понял, зачем он, приподнявшись еще немного выше, доверительно усмехнулся, и внезапно взял Доктора за руки. Обычно такое он мог наблюдать только в фильмах для подростков, синюшных от наигранной депрессии, а теперь, ведомый подсознанием по темным переулкам и подвесным мостам собственной шаткой памяти, он оказался в таком положении сам, совершенно случайно для себя. Но отдергивать руки уже было поздно: в маленькие скаутские пальчики удобно легла шероховатая, тяжелая, мужская рука, вялая и словно тоже уставшая от продолжительного недосыпа. Смущенно краснея, но не убирая пальцев, Скаут почувствовал, как его ладони равномерно покрыла мокрая, нервная испарина. "Вырвется — значит вырвется, я не буду держать" — подумал Джереми. Так он и пригрелся к уставшему тулову, подкашивающемуся на сидении рядом с ним.       — Ох... — Стараясь взять себя в руки, Людвиг поправился на кровати, ненароком сминая комьями сбитую беспокойной ночью, простынь. Конечно, Людвиг расправит ее позже, застилая кровати самым надежным способом. Да, тем, что сопровождался болью в пальцах и ломотой в спине, зато хоть лечь на постельное белье, пусть и пропахшее отбеливателем и хлоркой, будет приятно. Док уже не жаловался, что выполнял в своей обители еще и работу санитара, или дежурного по команде, ибо подобные личности, как правило, сторонились отдаленного от штаба, места. Людвиг уже привык выполнять еще и работу повара: готовить себе сендвичи на завтрак в двойном объеме, а потом закатывать их в фольгу и поедать на следующий день совсем холодными, к тому же, с солоноватым привкусом алюминия на кончике языка. Так мистер Людвиг привык закидывать вещи в ванну и стирать руками то, что было лень везти до прачечной в подвале штаба, так он привык самостоятельно мыть пол старыми халатами или бельем, изорванным на тряпки, и вкручивать перегоревшие лампочки под прожженные бумажные абажуры, так он привык пылесосить бархатистые, ежащиеся шерстяными пиками, ковры, и выметать из углов серебристые фантики от конфет, уличный сор и грязную паутину, хрупкую от пыли и старости. Мистер Людвиг не сразу заметил, как холостяцкие будни затянули его в пучину самостоятельности, но сегодня он вдруг напомнил себе о том, что теоретически, он может довериться кому-то, кто взял бы его в руки вместо него.       — Просто ты был сложным пациентом за это недолгое время. Ты мог прийти в себя, и отодвинуть стойку для капельницы, или, того хуже, дернуть катетер, и.., Доктор осекся настолько резко, словно мысль, которая родилась в его голове, никогда не должна была произноситься. Словно она была запрещена всеми нормами морали и самым строгим законом — вот, что читалось в глубине его расширившихся, округлившихся зрачков. Наверняка подробности поведения Джереми были чем-то интересным, но во благо спокойствия, мистер Людвиг предпочел их скрыть.       — Я уже и забыл, что если ты в сознании, то тобой не движет ярость. В любом случае, я рад, что моему пациенту стало лучше.       — Оу, я... Прошу прощения за буйного себя. — Разведчик сказал это еще раз, но так непринужденно, будто извинения для него действительно никогда не значили ничего серьезного. Однако внимательные глаза Джереми внезапно расслабленно побледнели, когда нависшая рогатая тень от густых ресниц перестала опадать на них. — И все-таки...       — Да, насчет тебя. Я помню. Холодный тон говорящего обжег уязвимую доброту Джереми, как обжигала могильным холодом только что пробитая в реке, прорубь. Чувствовать подобное было, мягко говоря, неприятно, но на будущее, Джереми подсознательно запомнил, что не все люди в мире как его матушка, и не всем стоит повторять что-либо, как минимум, по два раза. А некоторых это вообще может раздражать, ну что за удивительная история.       — Так вот, насчет того, почему ты здесь...       — Ох, и, мистер Людвиг! Доктор вздрогнул от неожиданного восклицания. Зачем маленький странный мальчик перебил так долго выпрашиваемое повествование так и осталось неизвестно. Никто не знал, какая овца его укусила, однако взволнованный мальчишка, помявшись совсем немного, поспешно замельтешил, сотрясая воздух, и сбивчиво жестикулируя о чем-то неясном, порывисто взмахивая худыми руками:       — Простите, что мешаю рассказывать, но просто мне так хотелось сказать..! Внезапно затараторил Джереми, когда увидел, как мысленная овечка, помахивая пушистым хвостиком, спешно спешит скрыться под шкафом, однако мысленно, он успел в последний момент словить ее за облачный бок, и теперь пытался ее прочитать, пока она не вывернулась и не укусила, и не убежала от хозяина с новым рвением. Разведчик и не заметил, что все это время оказывался под большим, непрерывным, психологическим осмотром, словно белый хомячок под прицелом объектива лабораторной камеры. Хотя до недавнего времени юноша был почти уверен, что на самом деле, это он тут за всем наблюдал. Рука в его ладонях медленно шевельнулась и догадливо сжала пальцы, а на лице собеседника вспыли морщины удивления. Несмотря на всю бестактность ситуации, Людвиг и не думал его останавливать.       — Это должно быть, была опасная ситуация. Я про то, что произошло, пока я лежал здесь. Вы ведь спасли меня, мистер Людвиг! Я просто хотел сказать, что это, должно было быть сложно, остаться медиком в свой самый настоящий, законный отпуск! Это должно было быть сложно — лечить меня, а я еще и неадекватный был, совсем, совсем..! В-вы с такой грустью это сказали, мне стало так жаль потраченного времени..! А как Вы вообще поняли, что мою ногу надо гипсовать? Может, вы перестраховались? Может, это уже можно снимать? Это случилось уже во время отпуска? Я мог погибнуть? А просто умереть? Ох, возможно, я не помню, но я перепил вчера, и с кем-то подрался? Или кто-то решил убить меня сам? Или я сам? Или я неудачно спустился с лестницы, ох, или мне помогли неудачно спуститься? Я вышел в окно? Меня выкинули? Или я просто упал? Или меня уронили? или, или..! Я стал задыхаться во сне, или захлебнулся в ванне, или не смог самостоятельно респавнуться? Или меня избили, или, или..!       — Нет. Доктор только растеряно улыбнулся, бросая взгляд сквозь шторы в мутное окно. Одно краткое слово решительно и резко, и даже немножко грубо, оборвало все восторженное повествование, накопленное в густой шерсти мысленной овцы. От выдержанной паузы веяло странной неуверенностью, будто Врач совсем не знал, как можно, безопасным для здоровья образом, озвучить истинную причину. Особенно, когда так или иначе, правда кратчайшей дорогой приведет к скандалу. Собравшись на третий медленный вдох, Доктор обернулся на Разведчика, решительно выкладывая болезненные подробности последствия наличия лопаты в середине его тела. Его то и дело вздрагивающие колени, как в неуслышанных рассказах, говорили о готовности мужчины резко вскочить при малейшем признаке опасности, и тотчас обезвредить ее источник. Однако Джереми больше заботили томные, виноватые, но переполненные отвагой, глаза Людвика.       — Тебя не добили на миссии, оставив умирать в комнате с разведданными. И только. Судя по характерному ранению, тебя ударили чем-то не очень острым, но с большой силой, предположительно, тебя могли ранить складной лопатой. А потом, тебя просто выкинул за пределы штаба дежурный по команде, вместе с мусорными мешками. Положи бы он тебя внутрь, я мог бы не успеть на помощь, потому что поиски твоего тела значительно затянулись бы. А еще, у тебя треснула малоберцовая кость.       — Подожди, что? Когда это было?       — Почти сразу после нашей победы, где-то в два часа дня.       — Что?! Знакомое чувство, прежде остывавшее где-то на дне разума, игриво встрепенулось, когда оно, высвобожденное из мысленных рамок, резво вздернуло на себя поводья, подгоняя мозг в сомнительном направлении, нестись вперед во весь опор, совсем не разбирая дороги, то и дело тыча его шпорами неповиновения и обиды. Внезапно вырвавшийся Разведчик с силой захватил Людвига за грудки, и пылая от ярости, с трудом держался, чтобы не оставить на усталом лице бедного Доктора, растерянно поднявшего вверх руки, еще один красивый синяк, и не зажечь под мокрым глазом алый фонарик, маленький и аккуратный, что может получиться только от его острых, рельефно выступающих под тонкой разбитой кожей, костяшек.       — Было два дня, когда ты решил меня спасать? До отпуска еще оставалась куча времени! Эй, почему ты просто не добил меня?! Почему ты просто... Гх... Не зная, как не причинить вреда, Разведчик, с силой сжимая пальцы на воротнике халата, пылко отвернулся к стенке, чтобы не смягчиться от вида оскорбленных, мутно-голубых глаз перед собой. В таком состоянии, Скаут не знал, каким образом мог он вымолить у себя пощады, чтобы простить себе же этот внезапный срыв, не говоря уже о том, чтобы одарить великодушием несправедливый поступок Доктора. На Джереми крупными волнами медленно накатывала злоба и отчаяние, разбиваясь о душу соленой, горькой пеной. Он и так-то был расстроен тем, что судьба обрекла его на такой прекрасный отпуск, отдаленно напоминавший апартаменты санатория: также среди бинтов, гипса, пресной каши без сахара, без солонки на столе, и с грудами таблеток после каждого ужина, обеда и завтрака. И если бы для этого был бы более весомый повод, то Разведчик согласился бы хоть как-то смириться с подобным, но лечить человека, вместо того, чтобы добить и респавнуть, казалось Джереми просто верхом несправедливости. На шее ослабшего юноши нервно вздувались толстые вены, перегоняя распалившуюся от ярости, кровь, белки глаз постепенно наливались бледно-розовым цветом смущения, густеющего до красноватого, во внутренних уголках. В носу то и дело раздосадованно щипало, предвещая слезы или болезненное кровоизлияние, со всеми вытекающими на одеяло, вкупе с головной болью, неприятно натягивающей нечто внутри затылка. Ногти заскребли по плотной ткани воротника с новой силой, и сжав одежду до осознания того, что ее придется переглаживать, остановились, держа наготове согнутые пальцы. Разведчика мерно, мелко трясло. Словно бомба, готовая детонировать от легчайшего прикосновения, он так и застыл пороховым изваянием, на больничной койке сжимая уставшего Врача, способного взорвать его, способного его обезвредить.       — Я понимаю твои чувства, — несмело начал Медик, постепенно узнавая в некогда милом и вежливом комочке дружелюбия прежнего, буйного, вспыльчивого, не до конца пришедшего в себя, Джереми. — Но знаешь, мой дорогой...       — Почему просто не залечить меня своей медицинской пушкой прямо там, а? — Не унимаясь, причитал Разведчик, потягивая застоявшийся воздух покрасневшим носом.       — Скаут, послушай, — Людвиг перехватил ладони Джереми, неосознанно вцепившиеся в распахнутый халат, и прикрыл дрожащие от бесконтрольного гнева ручонки своими, сверху.       — У тебя было целых десять часов до тайм аута, десять, десять! Я бы успел респавнуться, даже если что-то бы пошло не так, успел бы...! — Сквозь слезы всхлипывал юноша, наблюдая, как воображаемые овцы сгрудились в кучу подле него, облепляя его неосязаемой нежностью шерстяных облаков. Сейчас мальчишке было отнюдь не до почти осознанной шизофрении. Пусть они хоть съедят его, растащив по кусочкам в разные стороны, а Людвиг пусть выберет ту часть, которую сам захочет. Шизофрения уступит ему. Мистер Врач ведь так любит выбирать и распоряжается чьей-то волей, это же для него так беззаботно, и легко...       — Мх... Джереми. — Не церемонясь более, Медик сипло вздохнул, и укоряя себя за то, что повелся на сиюминутно изменившиеся чувства, внезапно перехватил маленькое личико Разведчика за подбородок, резко подтягивая его к себе. — Просто послушай меня. — Уставшие глаза привычно прищурились.       — Послушать? Неужели вот для такого, для такого вот у тебя есть какие-то оправдания? Ты знал, что я хотел увидеть маму? А братьев? А что хотел наконец посетить Манхэттен, и побывать на бейсбольном матче, и по мостовой пройтись за свежими булочками с корицей, и...!       — Да, у всех у нас были планы. — Не дав закончить, понимающим, но деловым тоном ответили ему. — И не волнуйся так, оправдание у меня есть. Словно не замечая ничего более, Медик перехватил личико Джереми за щечки, слыша, как непокорность юноши растворяется в шипении слюны. Прекрасные звуки.       — Нам урезали финансирование. Только и всего.       — Мф? — Едва разборчиво смог проворчать Джереми сквозь сомкнутые, но пока не причиняющие боли, пальцы на его лице.       — Иными словами, работать все перестало намного раньше официального отбоя. Иными словами, я действительно попытался привести тебя в чувство еще там, на мусорке, но по каким-то причинам, просто не смог включить медиган. Конечно, после миссии они никогда и не работали, и тем не менее, я, не теряя надежды, донес тебя до сюда, попытавшись сделать с тобой что-то с помощью стационарной лечебной пушки, где, помнится, стоял очень мощный аккумулятор. И хоть отрубить питание стационарному медигану должны были только на новые сутки, итог ты можешь наблюдать сам. Как и честное слово "Манн Ко".       — А рефпауны? — Пылко спросил Джереми, когда его щеки наконец соизволили слегка отпустить.       — Вот этого никто не знает. Но я решил не рисковать. Мало ли что могло бы случиться, так что...       — Ага, решил он. — Недовольно буркнул Джереми, перекрывая ответ Людвига своим недовольством, и безэмоционально пялясь в пол. — А мое мнение тут вообще никого не волнует, я смотрю?       — Но ты был без сознания, и...       — А самому догадаться, умник? Если думал, что у меня тоже могли бы быть планы, сделал бы все как надо, а не поступил бы со мной так, из "доброты" душевной, переросшей в садизм. Да лучше бы я сдох там, чем... мх... Но на бессвязные обиды Джереми уже никто не ответил; сонный собеседник, находившийся совершенно не в том состоянии, чтобы выражать красочные эмоции, лишь снисходительно хмыкнул, многозначительным звуком попрекнув в неблагодарности. Обиженный на весь свет, Разведчик аморфно сполз по руке Врача обратно на кровать, и отвернувшись к стенке, не проронил ни слова до тех пор, пока не услышал, как Медик тихо растаял в утреннем сумраке, слившись с желтым светом за дверью. Провести весь отпуск здесь, да еще и по такой глупой причине, просто потому что Док перестраховался, когда этого совершенно не требовалось, просто потому что Солдат искалечил, но не добил его, просто потому что дежурный по команде выкинул его тело вместе с мусором, но не соизволил потратить патрон и закончить его последним выстрелом в висок... Пострадать так из-за простой человеческой безалаберности, из-за чьих-то глупых перестраховок не увидеть родных и близких, и просто красивые, желанные места, еще около года, или и того больше...       — Лучше бы оставил меня умирать. Тоже мне. — Буркнул юноша в стену, ощущая сердцем, как под ним что-то медленно тлеет, что-то схожее с маниакальной яростью, подзывающей, словно в молодости, внезапно резко встать, пылая фанатичным духом бунтарства, и начать избивать кулаками стену. Или, хотя бы, гипс на ноге. Плотоядные овечки медленно высовывались из-за пустых коек, сияя в их тени множеством хищных сапфировых глаз, жаждущих крови, хлеба и зрелищ. Им однозначно нравились мысли Скаута, мысли, что он олицетворял сам по себе, вживаясь в новую роль с мастерством талантливого артиста. Первый разговор прошел ужасно, но больше его могла взбесить причина, не имеющая под собой ничего серьезного. Разведчик в свои 23 года часто мог заявлять о себе, что был уже не молод. Никто из окружающих его не понимал и не поддерживал, презренно усмехаясь на отвернутом в ладонь, лице. Удивительно, но даже Разведчик из "Рэд" никогда не пытался поднять Джереми, называя себя ребенком, хотя, юноша в красной футболке так мастерски обуславливал свой ментальный возраст взбалмошным поведением, что подобные вопросы хотелось задавать ему все реже и реже. И пусть Разведчик Синих часто называл себя древним остовом, наблюдавшим за тем, как создавался мир, в его лексике присутствовал и другой термин, обобщающий некоторых знакомых противным словом "взрослые". Взрослость, в понимании Джереми, характеризовалась не столько возрастом, сколько нежеланием чувствовать этот мир, вдыхая шквалистый ветер перемен полной, раскрытой грудью, или нежеланием нарушать простейшие моральные правила; проще говоря, Разведчика могла раздражать, присущая "взрослым", принципиальность. И если раньше Джереми еще мог усомниться в мистере Людвиге, считая его серьезность напускной долей образа, его принципы — картонной пародией на кредо, что, при желании можно было бы отодвинуть в сторону, то сейчас невольные ассоциации принципиальности Людвига со старомодной, параноидальной мнительностью, приходили на ум одна за другой, не думая разуваться, не снимая верхней одежды и не вытирая ног. Впервые за всю службу, Джереми не знал, каким образом можно было бы оправдать человека, внушившего себе твердую мысль о том, что "респаун — это плохо", и поддерживающий ее в любой ситуации, не видя берегов. "Он решил", как же это возмущало. Так, как помнилось, однажды в детстве они с братом облопались яблок до коликов, умяв в два рта целый мешок. И пока Джереми умолчал о внезапной боли в животе, пытаясь подговорить брата наврать окружающим, его брат все равно все высказал матери, и врачам из скорой тоже, что, невзирая на его рассказы о яблоках, забрали мальчика в больницу, с подозрением на аппендицит. Из-за такого происшествия им всей семьей пришлось пропустить одну из самых желанных игр, сдать дорогие билеты с первых рядов, и наблюдать за матчем по телевизору, постоянно толкаясь, свистя, ссорясь и ругаясь, до тех пор, пока в доме не стало настолько шумно, что соседи через дорогу не вызвали полицию, опасаясь, что в строении напротив кого-то убивают, грабят или бьют. Джереми помнил, как был обозлен на брата за то, что бедняге стало плохо, на мать, защищающую "справедливость", и если бы не его отходчивость, возможно, он злился бы на них до сих пор. По крайней мере, осадок на душе все равно остался, так с братом они яблок больше не ели. Подобные ситуации не могли не раздражать, но самое отвратительное во мнительности взрослых было то, что подобные ситуации случались постоянно, и каждый новый раз на них реагировали как в первый. Забывшись горем, юноша уткнулся в подушку, тихонько причитая, и подкармливая негативом, изголодавшихся по эмоциональным всплескам, воображаемых подопечных, облака шерсти которых словно били током, когда они терлись о владельца, из большой, болезненной любви. Юноша не запомнил, когда неосознанные мысли сменили быстрые сны, под тихое ровное тиканье маленьких часиков за стенкой.