Тридцать забинтованных дней

Разведчик нашел себя в низком и пустом, спертом воздухе, знойно раскалившемся от тяжелых солнечных лучей. Наступал полдень. Очнувшись после недолгого утреннего сна, с послевкусием горечи кратковременной ссоры на дне опустевшего желудка, Разведчик медленно зажмурился, чувствуя, как складки одутловатой кожи век соприкасается с другими мимическими складками лица. Чувствуя, как солнечный свет разогревает его медленно текущую кровь, когда приземлялся на скомканное одеяло, так бездушно разрезанный оконной рамой на полосочки, едва пролезшие сквозь тканевые щиты колыхавшихся гардин. Что-то было не так. Действительно, в помещении нечто существенно преобразилось, стало совсем иначе, чем юноша запомнил, когда прижимал к себе сильнейшую обиду, приютившуюся под одеялом рядом с подбородком. Что-то стало не так, что-то стало не так, что-то... но что? В распростертых объятиях, привычных за долгие годы тяжелой службы, стен, уже было не так мертвенно тихо, всюду, всюду стало словно живее, словно светлее и ярче, и значительно мягче в раздобревшей атмосфере позднего утра. Казалось, подобный ремонт не был возможен без косметического декорирования помещения, без тщательной влажной уборки полов и стирки серого больничного белья с добавлением ароматного кондиционера, разящим отдушиной пиона и лаванды, или свежестью гор, так полюбившейся домохозяйкам матушкиного возраста. И если поначалу действительно хотелось верить в десятилетнюю кому, во время которой Джереми не мог заметить, как помещение вокруг него поменялось под руками неустанно трудящихся, то несколькими вдохами позже, сонная критичность мышления помалу уступала, давая понять, что на самом деле, рецепт такой безмятежности оказался несколько проще. Все потому, что пока юноша спал, Доктор, пробравшись мимо обиженного мальчика на самых кончиках пальцев, открыл в лазарете самую дальнюю от него, форточку. Где-то за стеклами в воздухе носились неугомонные мухи и птицы, лаяли беспризорные псы, неслышно прятались и скользили длинными прыжками по выщипанной траве дикие кролики, жужжали последние, по-осеннему оранжевые, пчелы, печально дремлющие во сладких, увядших цветах, да еще не уснувшие стрекозы пулями носились по ветру, разрезая слюдяными крыльями облака. А если внимательно прислушаться, можно было различить в толще бессвязных звуков осеннего гомона, как где-то далеко, шурша красными листьями по замызганным рельсам, вдоль железной дороги неторопливо проплывали товарные вагоны старого поезда. Разгоревшаяся осень, во всех обычаях американской теплоты, нежно голубела еще по-летнему высоким полуденным небом, что с наступлением сумерек опустится до уровня зимних, морозных, январских вечеров. Красный столбик термометра сиротливо озябнет, съежившись на отметке в пять градусов выше нуля, холодные стекла запотеют со внутренней стороны помещения, облитого теплом золотого электрического света, стреляющего желтыми залпами, не разбирая цели, в холодную, беспросветную, черную ночь. И все, что поутру носилось, резвясь в последних лучах расщедрившейся осени, притихнет в мертвенном сне, затаившись от холодного, жесткого полоза спустившегося наземь, сумрака. Лишь здесь, в обители Медика, неустанно продолжит разгораться старая, монотонно гудящая, лампочка. Но пока что, радостное небо над ними лучезарно сияло, так безмятежно и так необъятно, и где-то высоко, прямо под самым солнцем, разрезанным надвое белесой полосой следа, оставшегося от самолета. Кажется, с улицы некто что-то недовольно крикнул низким голосом, а потом, с механическим лязгом пружинящей колючей проволоки, разверзлись жестяные ворота, и еще один счастливый наемник, звеня маленькими колесикам чемодана, исчез в золотых лучах свободы, покидая штаб. Джереми тяжело выдохнул. Свежий воздух никак не мог скрасить его участи, разве что дышать юноше стало слегка приятнее. Однако для того, чтобы выветрить из бедовой, кудрявой головушки все злые и обидные мысли не хватило бы мощности даже очень сильного, шквалистого сквозняка. А вот прыжок с парашютом помог бы уставшему разуму встряхнуться, и не потому, что парашют за спиной вдруг не раскроется, а потому, что для такого резкого выброса адреналина был бы важен только момент. Все мысли и дела, все раздумья и тревоги остались бы где-то там, наверху, с покорной робостью дожидаться владельца на борту спортивного самолета. А в голове Скаута витал бы страх, и шквалистый вихрь, и обезумевшее "здорово-о-о..!", и ничего не было бы важным, когда ты медленно плывешь под мягким белым куполом, трепещущим над головой, замотанной в тряпки и пластик, когда, в воздушном потоке, обнаженные части лица царапают встречные перья, когда рядом пролетают птицы, а под ногами мягкими коврами стелются луга, раскатываются малахитовыми коврами нетронутые поля, волнуются зеленеющие нивы и разлитые зеркала озер жидким серебром расплываются во все стороны. Джереми меланхолично задумался, мерно выдыхая бодрящий воздух из плена небольших легких. Это был единственный ветер, который юноша мог бы создать в своем незавидном положении. А будь он в радости и в здравии, он бы сейчас обязательно попробовал прыгнуть с парашютом. Ох, он попробует это в следующем отпуске, он обязательно это попробует. И лапшу с осьминогами в тайском ресторанчике попробует тоже, и погладит ангорского кролика, обязательно погладит. А когда он приземлится, ненароком повалившись на колени, он медленно пройдет по зеленеющему лугу, слушая, как поочередно затихают сверчки, испуганно высматривая его медленные шаги и ползущее шарканье купола парашюта, волоком плетущегося за Джереми по росистой траве. Он пройдется по склону, на который отнес парнишку резвый ветер, и осторожно, чтобы не разбудить спящего пастуха, прильнет руками к мягкой пегой шерсти горной альпаки, такой, что обычно бывает с оттенком горького шоколада, и обнимет ее за шею, утопнув лицом в причесанном пуху. С ванильным круассаном во вспотевшей руке он посетит Париж, нет, Лондон, нет, он съездит на футбольный матч в Бразилии, и выпьет чая Эрл Грей в тумане под стенами Тауэра, и сфотографируется с Эйфелевой башней в руке. Он потеряется в лабиринте египетских пирамид, когда стремглав помчится по пыльным плитам за несметными сокровищами, он попросит бокал красного вина, подходящему к блюду вечера на борту круизного лайнера, он упадет коленями в лечебную грязь мертвого моря, накрутит лапшу из своей первой миски рамена на бамбуковые палочки, и щедро окунет ролл в соевый соус, и с водной горки скатится, и помашет ладонью в объектив камеры уже совсем с другого снимка, где юноша, в ушанке и с балалайкой в руках, гордо стоит рядом со всплывшей подводной лодкой, и гладит белых медвежат. Джереми, сколько себя помнил, всегда хотел погладить медвежонка. С головой уходя в лилейные детские мечты, и даже не извинившись перед ними за растрепанные вихры, клочковато вившиеся почти до плеч, юноша делал то, что спасало его всегда, в любой ситуации, в которую только доводилось попадать. Он размышлял; уходя в себя и запираясь на замок изнутри, он мог не возвращаться оттуда очень подолгу. В своем воображении, он уже трепал пушистый мех пригревшейся на груди мысли, и почесывал пальцами ее наэлектризованные кудряшки, пытаясь распутывать кудлатую шерсть как можно безболезненнее. Когда он вернется, он поймет, что происходящее так и останется для него непризнанным, и обидевшим то, что скрывалось под костьми черепа, скальпом, и нежными локонами, ныне напоминающими клокастую пушнину нечесаного (да, в детстве они, оказывается, очень не любят причесываться!) детеныша горного яка. Но пока что, Джереми где-то не здесь, он далеко-далеко отсюда в соломенной шляпе пасет ягнят и стрижет барашков на мягких английских лугах, и несется навстречу земле, перепутавшись в веревках парашюта, и кормит рыбой камчатских медвежат, утопая по бедра в сугробах. Ох, или он, да, он..! Он помогает настоящему американскому детективу расплетать непосильно сложные дела, добровольно запутываясь вместе с ним в умелых играх чьего-то изощренного разума. Он, да, он сверяет бумажки на секретарской должности, он протирает столы переувлажненной шерстяной тряпкой, изъеденной молью, впитавшей в себя запах мокрой псины и хозяйственного мыла, брезгливо задерживая дыхание, когда юноша в очередной раз, привередливо, но отважно наклоняется над ней лицом. Он, да, он томно смотрит в ночь сквозь горизонтальные перекладины тонких пластиковых жалюзи, покорно переламывающимися под его приподнятым пальцем. Боится ли Джереми кого-то? Скрывает ли он нечто страшное, нечто печальное, нечто кровавое за спиной? Нет? Тогда кого же он все выглядывает в беспросветной темени ночи, шепча на губах проклятия, или, быть может, молитвы? В этой вселенной, где Джереми с дрожью в голосе однажды подал резюме на должность помощника частного детектива, происходить могло все что угодно, и те, кто в настоящем мире для юноши ничего не значили, там могли ранить его тяжелым словом, ободрить широкой улыбкой, исцелить прикосновением руки, или, подавляя лихорадочную усмешку в уголке губы, выстрелить Джереми в кудрявый затылок, неторопливо отходя от раненного тела ко входной двери. Джереми представил себя, всей тушей повалившегося на разбитые колени, представил, как черная кровь медленным водопадом потечет из пробоины в его голове, опадая на пол предвестником заживо похороненной жизни. Джереми представил, как он, глотая металлический привкус в воздухе, раскроет рот, будто задыхающаяся ядовитым кислородом, рыба, но это не вернет его к существованию, к недоеденному завтраку, к недопитому кофе в "Сьерре Мен Ша", к недописанному досье, и к нераскрытому делу не вернет тоже. Юноша даже не сможет произнести рокового имени собственного убийцы, когда в студенистой, серой массе застрянет горячий, пистолетный патрон. Сморщенные глазные яблоки высохнут, изумление застынет на молодом лице, а прибывшие полицейские устало снимут стильные шляпы с засаленных голов, прицеливаясь к недвижно лежащему остову отломанным кусочком мела. Наставник войдет в эту комнату последним. Он-то и закроет Джереми глаза, провожая мальчика в последний путь. Грустно. Однако, если нуарной вселенной, придуманной под действием кофе и потемневшей палитры, замылившей усталый глаз, никогда и не существовало, то события в ней могут, совершенно невзначай, развиться иначе. Все может произойти по другому, или просто "не произойти". И вот, по волшебству фантазии, Джереми уже не валяется посреди потемневшего пятна на фталовой зелени ковра, на который, если наступить, то можно услышать как под подошвой что-то мокро хлюпнет, также, как у илистого берега хлюпает прибрежная топь. В пистолетной обойме убийцы останется одним патроном больше, а в молодом теле, не присыпанном меловой крошкой, напротив, дыр поубавится. Потому, что не встретят. Потому, что не найдут. Потому, что с собственным палачом они однажды разминутся на скользкой бульварной плитке кровавой дороги. Джереми остался в уютном офисе в эту роковую ночь, бесконечно курить в распахнутых ставнях, и пытаться думать, перетыкивая красные булавки в собственной пробковой доске. А после тщательной уборки, он в первый раз заварит наставнику крепкий и бодрящий черный кофе с нежной пенкой, так, как любит его "господин", так, как знает только Джереми: два кубика сахара, кипяток и взбитые сливки сверху, те, что из качественного сырья и натуральной клубничной эссенции, те, что спешно таят в горячих объятиях напитка, насыщая кремовостью бодрящий вкус.       — Но я же просил без молока и сахара! — Возмущается детектив, в - как представлял наставника Джереми - маленькой, по-жучьи блестящей, шляпе-котелке. Замечательно было иметь такое, как у него, воображение: с огромной долей удовольствия от собственных творческих способностей, Джереми восхищенно наблюдал, как безликий темный силуэт, сидящий в отдалении за дешевым бархатным столиком, со стоящей на нем, треугольной табличкой со смазанным именем, но с четко вырисованной подписью ниже: "частный детектив", обрел в верхней части головы очертания плотно сидящей, деловой шляпы. В остальном, образ был еще не ясен, однако для себя, создатель решил, что пусть мистер сыщик пока что спрячется в тени, а остальное, до малейшей ямочки на коже, Джереми продумает позже.       — Ну нет, — заартачится тогда помощник, настойчивее пододвигая чашечку к заказчику, — я знаю, что у Вас нет непереносимости лактозы, а еще, Вашему мозгу необходима энергия, сэр. Вы уже сутки на ногах, Вы за сегодня ни разу даже не поели!       — Ладно, — смягчится тогда придирчивый собеседник, с наигранным недовольством пододвигая к себе угощение, — но не могу же я есть, когда у меня столько работы. Это ты, вон, сидишь на своих бумажках, (детективы всегда были для Джереми людьми слегка самовлюбленными) а я делаю нашу работу, по ниточкам распутываю это сложное дело.       — Пейте-пейте. — Будто не замечая нападок в свою сторону, скажет тогда Джереми, и усмехнется, наблюдая, как господин сыщик торопливо отхлебнет еще не до конца растаявшую пенку со стороны ручки. А ведь говорил, что не хочет. Однако с таким-то помощником кому угодно будет не до собственных желаний. Мистер детектив же не хочет ненароком обидеть эти большие, голубые, лисичкины глазки, доверчиво заглядывающие в самые потаенные закоулки души? — Дело от Вас никуда не денется. Что до меня, так я приготовлю Вам поесть. Вы предпочитаете что-нибудь конкретное из домашней еды, или мне заказать нам доставку? Я также могу взять что-нибудь в каком-нибудь ресторане, например, в "Сьерре Мен Ша", это здесь, за углом. Говорят, у них восхитительная французская кухня! И вот тогда весь напыщенный образ настоящего американского детектива, который воображаемый наставник кропотливо воссоздавал вокруг себя годами, пошатнется и рухнет на него же, и мистер сыщик, раздобрев от юношеской любезности открытого к миру Джереми, наконец радушно улыбнется, вспыхивая белым рядом ровных зубов в своей мрачной, драматично сгустившейся, тьме, и попросит мальчика на побегушках нажарить домашних котлет, и заправить яркий вкус овощного салата небольшим количеством жирной сметаны. И тогда Джереми услужливо отлучится к плите, вооружившись коротким бордовым фартучком с большим, оторванным карманом, и матушкиным рецептиком, выписанным в тетрадку на кольцах крупным, школьным почерком. Так, вскоре, на всю студию разнесется запах мяса, приправ и специй, и соленого масла, и разбухших на сковороде, панировочных сухарей, быстро схватившихся за фарш из-за сильного жара. А потом запах смешается с ароматными листьями базилика, и сладостью спелых помидоров, и Джереми даже не придется вооружаться подносом и сервировать тарелку с обоих сторон салфетками: кое-кто особенно занятой и проголодавшийся явится на кухню собственной персоной, и заняв самое затененное место подле окна, останется безмолвно наблюдать, как Джереми довольно продолжит намазывать разрезанную надвое французскую булку маслом, не жалея для половинок ни сыра, ни джема. А потом он, уперев руки в талию, в воспитательской манере распорядится, чтобы мистер детектив наконец пообедал, ибо мозгу полезно было бы наконец передохнуть и восполнить запас калорий, потраченных за день. Тогда-то мальчики смогут отдохнуть от будничной суеты, преследующей бедного частного сыщика даже ночью, среди безвкусного оттенка снотворного, въевшегося в изнаночную сторону щек. Там, в изъедающих рассудок, кошмарах про начальство и незавершенные дела, преследования никогда не закончатся, а умершие друзья никогда уже не оживут в безвольной душе страдающего мистера, и последний разбитый фонарь никогда не угаснет, прожигая теплом каленого железа бесчисленные тоны свидетельств о смерти дорогих кому-то людей. А приглядевшись к макулатуре ближе, мистер детектив с ужасом поймет, что на одной из них написано его имя. Но пока что можно не спать, кокетничая с милым помощником по ту сторону обеденного стола, можно предложить ему крепкую сигару, перекурить перед едой, стряхивая пепел на замызганный жиром и маслом, духовой противень, и наконец перекусить под легкий наигрыш джаза, тихо доносящегося из желтого приемника, робко подпирающего цветочный горшок на узком, кухонном подоконнике. Безликое пение музыкальных инструментов разольется в уши вместе с аккомпанементом информационного шума и шорохом бесчисленных помех... И тогда, мистер детектив расскажет о себе что-нибудь, наслаждаясь удивлением на мягком личике собеседника, живущему совершенно на другой стороне этого города грехов. Тогда, сдобрив настроение внутреннего рассказчика еще одной небольшой чашечкой кофе, мальчику поведают о настоящих делах, таинственных, мрачных, страшных и темных, достойных экранизации под самую вкрадчивую, серьезную, задумчивую музыку. Наставник, возможно, изольет свои накипевшие чувства, и так юноша прознает об ужасах взрослых людей, обремененных мешком обязательств, ломающим спины, об их настоящих переживаниях, о муках прошлого, о боли неправильного выбора, о страхе будущего и серо-розовых мечтах, затоптанных каблуками офисной обуви. Лишь потом, сделав самое серьезное лицо, мистер детектив вежливо наклонится к Джереми через тарелку, и заглянув в его грустные глаза, тихо спросит, не меняя тона голоса:       — Джереми... Ты уже проснулся? Доброе утро. Как ты себя чувствуешь? Джереми резко тряхнул головой. Кухонный мираж медленно рассеивался, поспешно тая вокруг него в густых облаках пыльного дыма. Людвиг стоял над мечтающим Скаутом, озадаченно наклонившись в сторону пациента, и внимательно прищуривался, легонько улыбаясь самым добродушным образом. И только мокрые глаза Доктора могли выдать, что поддерживать атмосферу хорошего настроения Людвигу было больно и непосильно тяжело. Невесомо влетевший в комнату, вместе с шелестом холодного ветра, Людвиг появился из воздуха совершенно неслышно, будто телепортируясь по лазарету, а не перемещаясь по нему, в привычном понимании слова, ногами, и ныне выжидал чего-то осознанного, злого или дерзкого. Ожидал, но до последнего надеялся на хороший конец недописанной главы их истории. Пытаясь снова состроить на сонном личике обиду, Джереми уже хотел открыть рот, чтобы ответить на любезность Доктора чем-то грустным и грубым, но на полуслове осекся, выдавливая из глотки тихий недосказанный стон. Внезапно, ему словно что-то помешало. Понадобилось время, чтобы Разведчик, собравшись силами и духом, наконец ответил на формальный вопрос:       — А... да, и... давно. Спасибо, не стоит беспокоиться, я хорошо себя чувствую. Внезапно всплывшая любезность стала для пошатнувшегося доверия Людвига новой порцией, пусть и не такой откровенной как прежде, неожиданности. Приглядевшийся к лику собеседника Джереми внезапно понял, что на самом деле, навязанный утром образ Врача ныне был словно воздушнее и мягче того, каким он показался в первый раз. Может, всему виной стали сумерки, а может, бедняге наконец-то довелось нормально поспать, перехватив семь часов между беседами... Мистер Людвиг смотрелся слегка свежее, когда его щек касался лишь приятный ветерок, прилетевший с высот полуденного солнца, пылко разгоревшегося над лазаретом и тщетно пытавшимся согреть каждую подножную травинку, умирающую заживо в заиндевевшем убранстве холодного серебра. Лицо Людвига словно помолодело, сделалось выше и мягче, но оттого оно не казалось менее опустошенным и грустным, когда прицеливалось к Джереми серьезными, высоко посаженными глазами, в оправе серой радужки и извечно круглых очков, которые мистер Медик, наверное, не снимал никогда. Неопрятная щетина, припорошившая щеки, исчезла по волшебству пены и бритвы, а густые черные волосы в шелковые пряди уложила частая карманная расческа. Изумительно, но даже синяки под его глазами, которые - Джереми мог на крови поклясться - были сегодня же утром! От них не осталось и следа; лишь небольшие, и почти незаметные выпуклости нависали под глазами, и словно хоронили в себе все еще невыплаканные слезы, связанные веревками жилок и мешковато растянувшейся кожей. По-прежнему надетый на голое тело халат, тоже белый, но для униформы — изрядно поношенный и сгодившийся бы только для домашнего, был застегнут на несколько средних пуговичек, обнажая оголенные ключицы и мягкие мышцы низа живота. Подтянутые на талию пижамные штаны крепко держал на нужном месте тугой, завязанные вдвое, бантик, а подтянутые на голени носки утопали в тряпичных мягких тапочках с голубиными мордочками. Все точно так, как было, все будто бы осталось прежним, но... Теперь ничто не мешало всматриваться в глаза Врача, обнаженные перед ярким полуденным светом. Их грустная подоплека не могла не удивить юношу, что всегда называл лицо Доктора лишь "исполнительным". Но теперь... Задаваясь беззвучным вопросом о том, всегда ли лицо Людвига было таким, а он просто не замечал этого, или оно сделалось таковым только недавно, и его внимательность не подвела владельца, Джереми вскинул на Врача внимательно сузившиеся зрачки, но не подал виду, отмечая про себя, что грубить в ответ на так сложно дающееся собеседнику дружелюбие ему резко перехотелось.       — Вам... что-то нужно? — Первым нарушил молчание Скаут, пытаясь из-за всех сил не выказывать обиду. Но его обиженное "Вы" все сказало само за себя. Воображаемый детектив подмигнул Разведчику с кромки сознания, и игриво щелкнул пальцами. Джереми улыбнулся, и кивнул ему, понимая, что значит этот жест: он будет хитрым, как лиса, и быть может, таким образом ему удастся разговорить Людвига позже. А вот для мистера Врача разговоры с новой шизофренией так и остались чем-то нездоровым и загадочным. Внимательно наблюдая за пациентом, Доктор склонился к нему в обескураженном недоумении, и лишь со стороны делалось понятно, что на самом деле, Людвиг имеет ту же цель.       — Нет-нет, что Вы, отдыхайте. Просто хотел спросить, могу ли я как-то помочь Вам привести себя в порядок? Выглядите неважно. — Улыбнулся Доктор, подхватывая игру в обиду на себя, но разговаривая настолько напрямую с Джереми, что даже такой неаккуратной фразой он нисколько не побоялся обидеть собеседника. Вместо этого, Людвиг достал из кармана небольшое складное зеркальце с позолоченной подковой на крышке, и протянул его Разведчику. Джереми тотчас узнал устройство подобной модели: в него была встроена расческа.       — Он, или тот, от кого мистеру Людвигу это зеркальце досталось, очень любит лошадей. — Наблюдательно подметил детектив внутри головы.       — Именно, он... То есть, Вы, мистер Людвиг, любите лошадей? — Выкручиваясь в последний момент из ситуации, вскинул брови Разведчик, слегка краснея.       — Was..? — Встрепенувшись, словно спящая птичка, мистер Врач перевел недоумение во взгляде на Разведчика, тенью протащив его по всей комнате. — Ах, это! — Воскликнул он, улыбаясь. — Нет, это мне купила матушка, еще в начале моей службы здесь. Но я до сих пор ее с собой ношу. Золотая подкова приносит удачу, верно ведь?       — Верно, — согласился Джереми, поддерживая протянутую, едва обозримую, ниточку веселья. — Может поэтому на нашем счету столько побед?       — А возможно, твой Людвиг глубоко несчастный человек из-за этого. — Невидимый детектив растянулся на мягких извилинах, удобнее опирая локоть о желеобразное тесто мозга. — Наверняка его мать так и не стала наездницей, и проецировала свою неполноценность на сыне, отдав его в конную школу для мальчиков в том возрасте, когда еще не очень увлекаешься чем-то конкретным, и очень легко начинаешь ненавидеть навязанное.       — А не слишком ли Вы шустрый для человека, которого я только сейчас придумал? — Мысленно ответил ему мальчик, переводя глаза немного выше. — Кстати, я придумал Вам имя. Теперь Вы — детектив Чейз. Или мистер Чейз, сэр. Или господин Чейз. А если Вы про настоящее имя, то Вы придумаете его себе сами, пока что, Вы останетесь загадкой для нас всех.       — Польщен, весьма и весьма. — Мистер Чейз невидимой рукой наклонил свой жучий котелок. Так у мальчика и появился новый друг, со своей судьбой, со своими интересами и увлечениями, со своим прошлым, и с еще не написанным, будущим. И чем дольше разговаривал с ним Джереми, тем сильнее ему начинало казаться, что мистера Чейза никто не придумывал, а пришел он сам, и постучался к нему в голову, элегантным кулачком по взлохмаченным кудрям, предложив соседство по телу, как бы, невзначай. А завтра, быть может, Разведчик придумает себе нового друга, или останется верным Чейзу еще долгие годы, как это было с предыдущей воображаемой личностью — кухаркой, рисующей мультики, правда теперь он не мог вспомнить ее оригинал; постепенно, к ней подмешались новые выдуманные люди.       — Джереми-и... — С родительской обеспокоенностью, нараспев подозвал его к себе Людвиг, медленно проведя перед лицом ладонью, однако, как и ожидалось, отреагировал Разведчик не сразу. Прошло не мало времени, прежде чем рассеянное внимание наблюдаемого смогло собраться в его глазах, прежде чем он, легонько вздрагивая, вернулся сюда, в белые стены лазарета, бегом проносясь по темным переулкам памяти, но ни разу не сбавляя скорости в том месте, где он просто не мог ошибиться, оступиться, заблудиться, выбежать в тупик или упасть.       — А..? Извини, я задумался. — Рассеянно потирая голову, ответил на чистоту Разведчик, чем явно заслужил одобрение: тяжелые глаза Доктора даже немного улыбнулись в самой глубине зрачка.       — Ничего, все-таки, тебе тогда сильно досталось. — Отрешенно сказал Врач, пытаясь не углубляться в воспоминания того самого дня, когда он взял на себя ответственность решить что-то за Джереми, обременяя своим выбором и себя, и его. Дождавшись, когда мальчик раскроет зеркальце и всмотрится в свое отражение, Доктор будто остался в стороне, любопытно изучая реакцию, но кроме заспанного равнодушия, от Разведчика он не получил ничего. С той стороны стекла на юношу смотрело едва продравшее глаза, лицо, растрепанное и помятое подушкой — на нежных щеках даже сохранились некоторые отметины от ткани, под нижними веками всплыли утренние круги от отека, а скулы украсили несколько едва проступивших синяков. Видимо, в сегодняшнем разговоре спозаранку, Разведчик дергался пуще обычного, потому пришлось применить к его попыткам бунтарства некоторую, возможно, неосознанную, силу. В остальном, милое, цветущее личико Джереми осталось совершенно прежним, голубоглазым и слегка курносым, и таким же бледным, насколько он сам себе запомнился, в том оттенке, что почти не отличался от больничных стен. Казалось, в этом маленьком зеркале отражение выглядело контрастнее и ярче, нежели в той обычной квадратной раме, где Джереми наблюдал себя каждое утро. Даже голубой оттенок глаз словно всплыл, а их разрез, впрочем, как и всегда, напоминал лисий. Слипшиеся со сна ресницы кое-где виднелись торчащими пучками, однако во внешнем уголке глаза создавали навесную тень. Разбитые после удара губы обозримо припухли и налились карминовым цветом клинкерного кирпича, но заживали по форме исконной выкройки, состряпанной природой на кое-как. Оттого небольшой, аккуратный рот Скаута слегка напоминал знаменитые "губки-бантики", но более полные и от того, чувствительные. Черты лица, с ярко выраженными, но узкими и тонкими скулами никак не изменились, а небольшой лобик в несколько слоев обматывали стерильные бинты, свисающие на плечи.       — Ох... Да, причесаться мне бы не помешало. — Виновато улыбнувшись, ответил Скаут. — И умыться, тоже.       — Как и в целом, посетить ванную. — Закончил за Разведчика Доктор, и серьезно нахмурившись, неодобрительно покачал головой. — Вообще, тебе показан полный покой. Иными словами, очень строгий постельный режим. Но если добраться до ванной все-таки необходимо, то пожалуйста, в твоем распоряжении целых два костыля. Нет, конечно, я мог бы сделать все здесь, при помощи нескольких влажных губок, как, кстати, и несколько раз до этого...       — Все, все, не продолжай, пожалуйста..! — Разведчик и не заметил, как перешел на радушное "ты", в то время, как он засмущался от вполне естественных вещей.       — Хе, а то, как бы иначе я переодел тебя бы в больничную пижаму? — Прищурился Людвиг, неосознанно чувствуя, как раскрепощение чьей-то девственной скромности его веселило. — Она еще и сзади не застегивается, там просто несколько завязок, но поверь мне, здесь они гарантируют тебе полную безопасность. Юноша почувствовал, что покраснел до поднявшейся температуры. Он не знал, что было больше неприемлемым для него: затрагивание деликатных тем, или затрагивание деликатных тем на втором разговоре.       — Пожалуйста, мистер Людвиг... — Обильнее краснея, взмолился Джереми, осознавая, что вместе с гипсом проделает по комнате целый круг, пока дойдет до двери в ванную.       — Да все, все. Чему мне там удивляться, господи. — Безразлично махнув в сторону костылей, и нисколько не смутившись, криво улыбнулся Врач. — Вся жизнь связана с различными случаями.       — А... Какой из них Вам запомнился больше всего? — Тряхнув кудряшками, улыбнулся Джереми, склонив голову на бок. На лице Доктора снова что-то изменилось, и тут Джереми внезапно понял, что именно: так в человеке загорался азарт рассказать то или иное благодарным слушателям. Подобное могло бы сказать о многом, но Джереми вовремя заткнул рот детективу Чейзу воображаемой булкой, а потом представил еще одну, побольше, и поровну разделил ее с помощью остроты ума, между всеми овцами. Хорошо, что сейчас их было немного. Все-таки, всем им надо было больше есть, также, как и самому владельцу уютного живого уголка шизофрении. Рассказчик с большой охотой открыл рот, зная, что сейчас, из-за частокола ровных зубов и мягких губ, с горки языка в объятия воздуха выкатятся самые нужные, самые красноречивые слова.