Тридцать забинтованных дней

Широко распахнутые глаза сделали первый, неуверенный глоток слез, когда парнишка наконец смочил, начинающие пересыхать роговицы, влажной губкой обратной стороны век. Мистер Чейз недовольно ткнул Джереми грязным концом трости в мозжечок, и потому голову приятно закружило в бесстыдном танце рассудка и лести. Мальчик уже совсем не слышал его, не пытался разобрать недовольное ворчание сквозь импульсивное жевание бестелесной булки. Юноша понял, что воображаемый детектив был здесь непричастен; это он, Джереми, собственным искалеченным мозгом добрался до правды на сломанных ногах размышлений, дающихся ударившейся голове с таким непосильным трудом. Но перед тем, как беззвучно огласить свои догадки, касаемо мистера в белом халате, Джереми смягчился, и представил, что детектив Чейз все это время жевал свежую булку с маком и сливочной помадкой. Следующей мыслью, скоропостижно выдуманной вдогонку первой, оказалось то, что мистеру Чейзу, оказывается, очень нравится мак. Именно поэтому он вскоре раздобрел и стушевался, точно крытая железным блюдем, свеча. А старинная трость, с которой Джереми всегда представлял себе истинного джентльмена, теперь имела мягкий наконечник, и стучала по мозгам почти беззвучно и, что более важно, почти безболезненно. Миллионы нейронов забегали от полушария к полушарию, приподнимая кожу под всколыхнувшимися вихрами волос, миллионы процессов обрабатывались сызнова встрепенувшимся рассудком, бесчисленные россыпи эмоций яркими сокровищами рассыпались внутри наблюдательных глаз. Несомненно. Человек перед ним... он сам был пациентом. Разведчик дошел до этого вывода совершенно спонтанно, до конца не понимая, были ли вброшены предпосылки великой мысли Чейзом, или его хрупкая твердолобая головушка наконец решила присмотреться к людям сама, сквозь два прозрачных иллюминатора распахнутых очей, опушенных мокрыми со сна, ресницами. По предсказанию мистера детектива, Джереми действительно стал хитрым-как-лиса, однако большие перемены в столь короткий срок не являли собой чего-то удивительного — толика хитрости, запрятанная в душе Разведчика, всегда с ним была. Всячески изощряясь над тем, чтобы не выказывать наблюдения, юноша пытался подогнать выкройку эмоции под нетерпение выслушать рассказ, однако на деле им движила слегка иная цель: раз уж он проведет отпуск здесь, по вине одного бедного, перестраховавшегося человека, то теперь уже свою игрушку Разведчик так легко не отпустит. Забравшись глубоко в чужой разум, Джереми проникнет туда совсем просто, не подбирая ни ключей, ни отмычек к черноволосой голове, когда проберется к нему в комнату неслышной поступью, пряча, словно монстр из страшной сказки, худощавое тельце под роскошной вуалью ночи, расшитой звездами, детскими кошмарами и горькими слезами одиночества. Подкравшись к Людвигу столь тихо, и не спугнув его драгоценного сна, Джереми, не опускаясь до грубой силы, легким жестом снимет с патлатой головы скальп, отворив скрипучую крышку черепной коробочки, и, вобрав в небольшие легкие немного пыльного воздуха, нырнет в его мысли рыбкой, окунаясь в разум собеседника с головой. Там, на дне сознания откроется множество недописанных историй, не случившихся сюжетов, не произошедших встреч; там, на дне, среди душевного осадка в мыслях, ярче воспламенится искомое, разгораясь фосфорным свечением в глубинной тьме, выказывая подоплеку всех сомнений и страхов, позволяя изучить механизм этой бедной, заботливой головы. И однажды, наблюдения позволят Джереми войти в мысли Людвига словно в собственный дом, обставленный по привычке знакомой мебелью. Зная, как выключить закипевший чайник, Джереми проскользнет в тающую платформу хладнокровия, где однажды заметит небольшой рычаг, который он теперь может переключить в режим разморозки. Деструктивная психология позволила бы Чейзу манипулировать им. Коварные планы мягко окружали сознание, ошалевшие мысли терлись о голову наэлектризованной шерстью, порождая импульсные разряды статического электричества. Это чувство, мало напоминающее месть, скорее было жестоким детским любопытством человека, прочитавшего первую главу в книге про людскую душу, и возомнившего себя специалистом, перед которым склонили бы голову поистине великие умы. Однако Джереми не мог до конца понять причины, по которой он так легко поддался изучению. Он, любивший любоваться жизнью, понимал, что подобное коварство — просто не его стезя, пугающая и только отталкивающая самой своей идеей. А вот мистер Чейз, беззвучно поглотивший маковую булку, верно, думал иначе. В любом случае, о таком, как воображаемый детектив в застенках черепа, Доктор рядом с ним не узнает никогда. Если, конечно, юноша не обезумит и не выложит все сам, рассыпаясь в доказательствах его существования, тем составляя компромат на собственную больную головушку. Устроившись поудобнее среди комковатых покрывал, Разведчик примостил локоток на гипсовый панцирь ноги, чувствуя натяжение во швах, окольцевавших грудь. Но Джереми не подавал признаков боли никаким иным образом, чем нервное подергивание правой бровью. Голос Врача лился благодатными звуками, пением нимф под аккомпанемент небесной лиры, и юноша, и мистер Чейз, прижавшийся к динамику уха, никак не хотели упустить этот момент.       — Я, сколько себя помню, всю жизнь участвовал в различных случаях, даже когда еще не связал свою судьбу с медициной. Помню, как в саду стаскивал с одногруппника колготы, чтобы осмотреть его разбитый палец, и пока другие дети визжали в панике из-за вида крови, я попытался успокоить своего первого пациента, и даже убедил его пройти до раковины, чтобы промыть ногу водой. В школе, однажды, у моей соседки по парте пошла кровь из носа, так я, наверное, оказался единственным, кто сработал оперативно: голову вверх и платочек к лицу, и так до тех пор, пока не пришел медицинский работник и не похвалил меня за содействие. Только воротничок белый заляпала, а тетрадки чистыми остались, я, помню, сам себя хвалил за такую стремительную реакцию. А еще, помню, случай был, как у товарища ноготь врос... — Мечтательно вознося распростертый взгляд выше, все продолжал рассказывать Доктор, улыбаясь бережно завернутому в сухой пергаментный конверт, воспоминанию, которое он наконец достал из дальней полки архива, и ныне любовался им, сдувая пыль с пожелтевшего клея, промочившего несвежую бумагу и застывшего на ней рубцом. — Ноготь, ну, понимаешь, большого пальца на ноге. Вот как мы его не уговаривали обратиться за помощью, и ласками, и упреками, и обещаниями помочь с "бумажками", а он все отнекивался, дескать, операция, больно это, сложно, долго, и по карману бьет с размаху. Вся наша смена знала в лицо этого самоотверженного и упрямого беднягу, вспоминая его кривую улыбку и сломанное ухо добрым словом, даже когда он отсутствовал в травмпункте. Конечно, каждый из нас еще на студенческой скамье мог предрешить его исход. Как итог, когда, как и ожидалось, мой дурачок уже не смог ходить, он таки допрыгал до телефона, и вызвал кого надо. И, что думаешь, мои коллеги просто... Не удержали носилки и уронили беднягу прямо на лестницу. Он пришел в себя с пятью переломами самых различных мест, полностью замурованный в гипс, вот прямо как твоя нога, Джереми. Ох, а апофеозом трагедии моего глупца стало то, что на фоне происходящего, про вросший ноготь на его ноге все давно забыли, загипсовали так. Пришлось подписывать кучу заверений, раскалывать гипс... А если тебя интересуют именно такие подробности, то я был тем везунчиком, кто мыл и переодевал беднягу каждое утро. Ох. Не самое красивое тело, из всех, что мне предстояло видеть за все время работы, но... Скажем так, на пляже ему стыдиться нечего.       -- Так ему! -- Чейз весело закружился по тесному пространству, волнуя серую жидкость. Джереми не очень понравилось, куда вел его сожитель по телу, но юноша лишь терпеливо шикнул на него, не подавая вида небольшого личностного недопонимания.       — А, ну... Вот это да, это же все так больно..! Но так занимательно, хоть книги пиши! — Джереми только удивленно закрыл половину лица руками, и со всей своей воображаемой компанией внимательно уставился на Доктора, так и пожирая его ненасытными глазами. А некоторые — не только глазами, но не будет же Разведчик оттаскивать за пушистую шкирку от мистера Людвига свою ожившую шизофрению..? Нервно помявшись в кровати, юноша с болезненным сожалением осмотрел смеющегося над чужой болью, специалиста, но счел это вполне приемлемым для тяжелой профессии мистера Людвига. — Но я немного про другие истории. Ну, знаешь...       — Добавить больше голой правды? — Не унимался Людвиг, засматриваясь на болезненный румянец, разлившийся по щекам, кончикам ушей и вздернутому кончику носа Джереми. И прежде чем юноша успел пролепетать неуверенное "да!" "н-нет", Людвиг поспешно заглушил трепещущий тенорок своим увесистым баритоном. — У меня есть история, в которой я вытащил из одного очень интересного отверстия одного пожилого мужчины наручные часы. Конечно, он ответил, что упал.       — А... ээ... — Разведчик неловко отвернулся, но насторожившийся Людвиг заметил, как внимательно дернулись кончики ушей юноши. Казалось, тельце на насесте в койке подало ему невидимый знак, побуждающий остановиться. Чего Людвиг конечно же, тактично не заметил.       -- А как глубоко пришлось засунуть в него руку, мистер Людвиг? А с какого конца? -- Детектив Чейз спесиво метался внутри сознания, но спустя один долгий, недовольный взгляд Джереми, осадил свое нетерпение, и закатив глаза, удобно уселся обратно в свое ложе, доставая придуманные спицы и начиная вязать плетенку из кудрявых извилин мозгов. На самом деле, Разведчик и сам был удивлен тем, что неосознанно придумал как мистер Чейз может вязать, тем более, на спицах, тем более, из такого непрактичного материала. Но внутри головы, как Джереми убедился несколько раз до этого, было возможно абсолютно все. Главное, чтобы о том не узнал мистер Людвиг. На самом деле, все это время пациент молчал. Неизвестно, по каким критериям молчание можно было воспринять как согласие, переросшее в "продолжайте пожалуйста, мистер Людвиг, мне очень интересно и ни чуточку не стыдно!" Но у Доктора получилось.       — Ох, и чего только не доводилось доставать из различных мест в людях, а уж такого добра, поверь мне, очень много, иногда сразу по несколько штук на одного пациента. — Окончательно смущая Джереми, Людвиг перетянул хребет через бортик больничной койки, и решительно дотронулся коленки Джереми, с наслаждением смотря как маленький, непорочный Разведчик смущенно вздрагивает. — Однажды я достал ложку, однажды и более разнообразные столовые приборы: пару вилок и ножик для рыбы. Помнится, мы все шутили про еду, а потом раз, и в этом же месяце, пациент, по его рассказам, интереснейшим образом упал с яблони на ее садовый плод. Были дезодоранты, и карандаши были, и носки с пластилином внутри, а уж про всякие ручки ножей, лопаток, сковородок я вообще молчу.       — В-вес... весело же людям живется... — Только и смог растеряно пролепетать Джереми, чувствуя, что Людвиг рассказывает это настолько непринужденно, что мог бы спокойно поделиться знаниями с кем угодно, с желторотым ли стажером, или со случайным знакомым, выжидающим того же сигнала на остановке светофора, или на собеседовании в какое-нибудь культурное общество. "Жизнь ломает бедных врачей, делает их равнодушными и грубыми. Они начинают забываться из-за тяжестей работы, они видят людей вокруг как груды мусора и запчастей, и только так, только так. Они могут разговаривать про кишки за обедом, и ничего им не стыдно, и ничего им не страшно, и ничего им не весело." — С сожалением подумал Джереми, но вслух ничего не озвучил, лишь тяжело кинул ползучий взгляд на костыли, облокотившиеся о соседнюю койку. Все-таки, ему предстояло проделать долгий путь до ванной, раз уж Людвиг ему это разрешает. И, Разведчик был уверен, даже если мистер Врач скажет, что отвернется, он обязательно будет смотреть.       — Мистер Людвиг, сэр... А... — Обращаясь в привычной манере вычурной вежливости человека провинившегося, либо не желающего чего-то делать, хотел было поинтересоваться Разведчик, слегка наклоняя голову. Однако из-за недавнего, а быть может по этой причине, продолжить юноша не смог, выдавив из груди лишь несколько глухих, несвязанных стонов, издалека схожими с нечленораздельной фразой.       — А? Что такое? — По-птичьи обеспокоившись поведением еще недавно весело щебечущего, а ныне не связывающего и двух слов собеседника, риторически осведомился Людвиг, когда оказался чуть ближе к мальчику, смущенно закрывающемуся одеялом.       — М-м... мне правда неловко просить, но не могли бы Вы, пожалуйста, если Вам не составит труда, совсем не на долго, а... э...       — Уйти? Кивок. Людвиг, с колкой усмешкой, но выдержанной повинностью, оставляет насиженное место, и покачивая головой над выступившим кадыком, разверзавшим напополам длинную шею, отходит к двери. Чрезмерно стеснительные юноши всегда были для Людвига некоторой загадкой, если под таким поведением не скрывалась жажда внимания. Но быть может, не все в детстве играли в процедурный кабинет с друзьями, и не ели грязные вишни прямо с плодоножками, с погрызенными улитками, листьями, и с горькой косточкой, срывая их с веток вместе с придорожной пылью. Может, не всем вырезали аппендицит в общественной больнице, может, не все ходили в ясельную группу детского сада, пожирая песок и гальку наперегонки. Может, Джереми до этого ни разу не лежал в лазарете будучи настолько беспомощным, или, что наиболее вероятно, он просто боялся и избегал подобных мест. Таким образом, юноша всегда предпочитал лечению респаун, и в обители Людвига никогда подолгу не засиживался. Лишь раз Доктору пришлось перебинтовать сорванцу руку, но на следующей же миссии медиган подправил здоровье пострадавшего Джереми, и бинты опали с кожи сами собой. А теперь, бедный юноша лежал на койке, развязывая покрывало, затянутое на его животе, находясь среди обилия отключенных медиганов, застрявший во время отпуска таким не самостоятельным, словно маленький ребенок, зависящий от единственного взрослого. Свесив на пол более подвижную ногу, Джереми тяжело выдохнул, когда замерзшие пальцы боязливо коснулись шва между кафельными плитками. Даже здоровая нога казалась неподъемной ношей; она весила тяжелее мешка, набитого намокшим цементом, и шевелить ею было не на много труднее, чем вообще осознавать, что это изваяние из жилистой плоти, хрупких костей, окровавленных бинтов, ссадин и начинающих желтеть, синяков — что-то тебе принадлежащее, что-то, что раньше было быстрым и ловким, и несущим вперед, а ныне — тянущим вниз, заржавевшим, обросшим водорослью и моллюсками, якорем, затягивавшим петлю промокшего каната на худенькой шее. Все же, стиснув ровные зубы до движения выступающих косточек в висках, Разведчик сумел себя пересилить, и вскоре некрепко опереться мыском здоровой ноги на могильную плиту кафеля, словно затягивающую юношу под себя, и забирая из стынущей крови последнее тепло. Но как только Джереми попытался свесить вниз больную ногу, он почувствовал, что задача перед ним была намного более серьезная: вторая нога Скаута практически не двигалась, как ни пытайся дать команду мышцам приподнять гипсовый панцирь. Сдвинув замурованную конечность вручную, Джереми мягко опустил больную ногу на пол, неустойчиво поставив ее "пяткой", и потянулся было к соседней ширме за костылями, но в некоторый момент вестибулярный аппарат ударил по сердцу с размаху новым сигналом бедствия: "мы падаем!" Джереми панически вскрикнул, изо всех сил наклоняясь назад, попытался перевесить центр тяжести обратно, чтобы легкому каркасу хватило стимула прильнуть тремя ногами к полу, но тут уже строптивая койка воспротивилась, и скрипя под увесистым тельцем, страшно зашаталась, без робости вольно демонстрируя свой неукротимый характер. Гипсовая нога стремительно заскользила по кафелю, тяжело съезжая в сторону ширмы и перечеркивая планы Джереми: юноша почувствовал, как его корпус разворачивает и нещадно стаскивает вниз, на самое дно. Воспаленный разум панически запричитал нечто неразборчивое, опасающееся скорейшего падения, мириады мыслей гроздями вспыхивали на отдельных участках сознания, но лишь перебивали друг друга и скоропостижно гасли, не успевая воспылать. Схватившись руками за холодный бортик и заскользив по нему ногтями, сколупывая последнюю краску, Джереми, пытаясь совладать с ситуацией, лихорадочно нащупывал землю здоровой ногой, в напрасных потугах предотвратить неприятность, но отяжелевшая часть тела под гипсовым щитом непокорно стягивала юношу все ниже, и ниже, на самые глубины воздушного океана. Последний раз зажмурившись и вцепившись в кренящуюся койку маленькими пальчиками, Джереми почувствовал, как деревянные связки начинает ломить, как натружено начинают растягиваться сонные суставы, в предвкушении исполнения того сюжета, где юноша шлепнется оземь, как спелый фрукт на дно оврага, и разобьется окончательно, повредив то, что было замуровано, и уронив на себя железный каркас больничной койки. Но ничего не произошло. Удивленный Джереми слабо приоткрыл глаза, и пылко краснея, вяло пополз на пол, когда потные пальцы съезжали вниз. Ох, а ведь кровь в голове шумела настолько громко, что Джереми и не услышал, как он вошел. И только: уже успел порхнуть в сторону больничных кроватей, и подловить нужную из них, уравновесив крен одним мощным нажатием руки на противоположенную сторону. А теперь он лишь стоял и взволнованно улыбался, осматривая, приглядываясь к повисшему между сползшим матрасом и полом, мальчика, жутко смущенного, и сбившего гипсовой ногой ширму.       — Я же попросил тебя не входить. — Отвернувшись от своего спасителя проворчал Джереми, пытаясь подтянуть не подчиняющееся тело на руках. Но тщетно: ослабшие пальцы неумолимо соскальзывали.       — Всегда пожалуйста. — Ответил лишь Людвиг, подходя к жертве собственного незнания. Властно улыбаясь, он подхватил повисшего мальчика одной рукой, поднимая его легчайшим образом вместе с гипсом, и прижимая к себе за ребра немного болезненно, но так, чтобы тот уж точно не упал. Мистер Врач усадил юношу обратно на койку, и облокотился рукой на противоположенный край, давая непокорной самостоятельности Разведчика проявить себя. Хорошо, если Джереми так сильно хочет "сам", Людвиг не будет ему помогать; он останется в стороне, где будет безучастно наблюдать за происходящим.       — Надо будет переложить тебя на другую кровать, из старого набора. — Лишь подметил он между делом, смотря, как юное тело, местами оголяясь между прорехами среди завязок больничной пижамы, неумело поднимало с кресла железные костыли с примятой подушки. На темной наволочке даже остались два характерных углубления, напоминающие полозья рельс. — А, и кстати, — Медик произвольно махнул рукой в сторону единственной, на ближайший месяц, опоры (если, конечно, не считать самого Людвига) для Скаута, с умилением рассматривая, как неловко юноша пытается взяться поудобнее за поролоновую обивку. — я их немного подрегулировал под твой рост, пока ты спал. Примерь-ка лучше, как оно.       — Обойдусь и без твоих советов. — Пренебрежительно фыркнул Чейз, осматривая Людвига с долей скептицизма. Однако Джереми выглядел хуже, в любом случае.       — Спасибо за заботу! — Доброжелательно отозвался Джереми, сумевший совладать со своими эмоциями. Однако даже ему не было известно, в какой момент все отрицательное, что он испытывал ко глупому решению Людвига, переросло в нечто большее, и породило детектива Чейза. Лишь бы уметь с ним совладать, и тогда проблем не будет. — Ох, да, мне совсем удобно. И пусть Джереми любезно улыбнулся, вкладывая в ямочку на правой щеке с большим трудом дающееся дружелюбие, Людвиг заметил, как противоречиво сменяли друг друга эмоции, разливаясь контрастными пятнами красок по бледному ровному холсту миниатюрного лица Разведчика. Заметил, но... никак не прокомментировал свои познания в психиатрии, лишь аккуратно касаясь края души собеседника ненавязчивой догадкой, а не обвиняя юношу в шизофрении, или во лжи, прямо с порога. Тем более, Людвиг и сам не был уверен. Эта наука, как и прочие — дело тонкое, ювелирное, не терпящее спешки и выманивающее информацию из головы пациента по крупинкам. От допроса, метод Людвига, основанный на смешении других методов великих умов, изрекавших учения и до него, отличался лишь тем, что мистер Врач не пытался надавить на пациента; он хотел, чтобы Джереми сам рассказал ему обо всем, что его беспокоило или тревожило. Но для таких манипуляций, юноша должен был бы изъявить желание поговорить. Не к спеху. Людвиг смело отпускает бортик сломанной койки с очень тонкими ножками, и умелым жестом сдергивает простыню, наматывая ее на предплечье. Следом пошла подушка, и в довершении, Людвиг перекинул на соседнее место все постельное белье, на котором уже довелось поваляться Скауту. Смятая подушка еще помнила легкий аромат его растрепанных волос. Доктор перевел воспитательский взгляд на неуверенно стоящего Джереми, едва сводящего дрожащие коленки вместе. Запасной тапочек для замурованной в гипс, ноги, так и остался бездействовать в нависающей тени кровати, в оставшийся же, Джереми, не долго думая, охотно сунул окоченевшую ногу. Людвиг, наблюдавший за этим с высоты своего опыта, удовлетворительно выдохнул, завороженно смотря на будничное изящество таких невесомых, хрупких ножек. Все-таки было приятно наблюдать за движением столь крутого изгиба свода стопы. В этом ощущалась некоторая ухоженность и забота за собственными ногами, хотя плотность гелиевой, аптечной стельки Людвиг оценил весьма осязательно, когда вытаскивал бездыханное тельце мальчика из поношенной бруклинской обуви.       — Тогда я... до ванной и обратно. И расческу у тебя позаимствую, я, честно, не плешивый. — Растерянно добавил Разведчик, не располагая сведениями, о чем надо было предупреждать тех, кто был старше, и во всех смыслах, выше по должности, классу и даже по росту. Тем более, если этот кто-то был врачом. Однако на такое замечание Людвиг лишь смягчился, внимательно прищуриваясь к густой шевелюре Разведчика, в шутку оценивая ее чистоту взглядом.       — Еще бы, ты был. Я бы заметил это еще на первом осмотре, поверь. Или во время твоего первого пробуждения. Нет, ты, конечно, чесал голову...       — Знаешь, так внимательно наблюдать за кем-то — жутко. Брр. — Влезая в крохотную паузу между мыслями Людвига, поспешил оповестить об этом Джереми. Он не хотел, но ожидал некоторого подобия обиды, однако Людвиг лишь рассмеялся в ответ на замечание.       — Когда ты врач, тебе можно все. — Радушно, но от того лишь более зловеще улыбаясь, констатировал Людвиг, однако поспешно добавил, стремясь к успокоению. — В рамках профессии, конечно же. Ему как будто нравилось пугать Джереми подобным, может поэтому уголки его тонких губ опустились совсем не скоро. Пользуясь моментом, когда Разведчик только удивленно слушал, хлопая роскошными ресницами, Людвиг настырно продолжил, кивая в сторону смотанных вокруг головы Джереми, бинтов.       — Нет, я перевязал тебе голову совсем не поэтому. Она... Как бы сказать, была не совсем в целости. Парочка мелких ссадин, но думаю, они могли уже затянуться. А если нет, то пожалуйста, постарайся не тыкать туда расческой.       — Сса-ди-ны... — Со вздохом, нараспев повторил юноша. — Как я давно их не видел, а? Ладно мы с ребятами ходили обрабатываться к тебе после миссии, ну, когда медиганы уже гасили, но чтобы вот так ждать до полного заживления...       — И не говори. — Нежно подхватывая ностальгическую грустинку, печально улыбнулся Людвиг. — Но кто мы такие, чтобы говорить о тех-кто-наблюдает, за спиной выключенных камер? Они сочли нужным оставить медиганы работающими только непосредственно на время самой миссии, а далее, сказали всем нам надеяться на лазарет. И... на мои руки. Я уже не помню, когда в последний раз ел.       — Чего? Эй, ну ты..! — С толикой возмущения насупился Джереми, бросая на Доктора осуждающий, скошенный взгляд. — О других заботишься, а о себе позаботиться не можешь? Вот... Сейчас у тебя будет время, и ты поешь, обязательно. — Перенимая манеру собеседника, юноша добавил после небольшой интригующей паузы. — Если конечно, ты не хочешь расстраивать больного.       — А ты быстро схватываешь. — Смирившись, согласился Людвиг. — Дай боже, чтобы и твои кости также быстро "схватились".       — Добей ты нас, и не пришлось бы терпеть ничего из этого. — Мистер Чейз недовольно сложил руки на груди, и, кажется, плюнул в кого-то воображаемого. Прямо как он сам. Но Джереми не стал перенимать его привычек, и только понимающе кивнул Врачу, болтающему ногами на соседней кушетке.       — И я тоже на это надеюсь, мистер Людвиг. Надеюсь, что гипс можно будет снять как можно быстрее, и я быстрее увижу его своими глазами во всей красе.       — М?       — Ох, я про Манхэттен. А, мистер Людвиг...       — Джереми, — Перебивая говорящего, заторопился Медик, кидая косой взгляд на случившееся время, незаметно перебежавшее на половину часа. — Поговорим за завтраком, ладно? Тебе бы...       — Хорошо, хорошо, да, сейчас. — Неохотно соглашаясь на излишнюю чистоплотность, Разведчик поудобнее перехватил костыли в дрожащих руках, понимая, что играть по правилам Доктора ему придется очень, очень долго. И единственный вариант, в котором ему не пришлось бы мучиться — принять и полюбить такой режим, как собственный. Да и потом, это Джереми был виноват в том, что сейчас проделает на костылях такой громадный путь до ванной. Людвиг предлагал поездку премиум класса, когда порекомендовал Джереми донести его загипсованное тельце на руках, или довезти на инвалидном кресле, но это уже приравнивалось к классу "эконом". Не понятно, к чему можно было отнести вариант с несколькими влажными губками, но тут уж Джереми заартачился, отвергая предложенную помощь. И если первое можно было бы списать на излишнюю заботу доброй половины личности пациента, которая не хотела бы, чтобы из-за его прихоти Людвиг надорвал себе спину, и если тазы с губками можно было бы обозначить излишней закрепощенностью Джереми даже со врачами, то насчет инвалидных кресел... Даже если допрашивать Разведчика, внимательно следя за тем, куда вели его мотивы, нельзя было однозначно утверждать, что движило его заплутавшими в трех соснах, белыми мыслями со спутавшейся шерстью. Это странно, с таким высоким уровнем эмпатии относиться так к себе, но инвалидные кресла всегда были для Джереми чем-то постыдным, если ему, по той или иной причине, приходилось туда сесть. Другие люди заслуживали уважения и безграничного сострадания, и ежечасных вопросов о здоровье, и предложений помощи, но он(!) не заслуживал ничего, кроме колких усмешек и ненависти к собственным ногам, которые не могли выполнять настолько простейшие и естественные функции. И сколько юноша себя помнил, с ним так случалось всегда. Подпрыгнув на костылях, Джереми с ужасом осознал, что подобных движений придется выполнить еще, как минимум, раз сто. Гипс неприятно стукнулся об пол. Разведчик стойко уперся мягкими наконечниками костылей в кафель, ставя здоровую ногу в распорку и сохраняя равновесие.       — Не так. — Наконец отозвался Людвиг, все это время сторонне наблюдающий за происходящим. — Скользи по полу, а не прыгай, и руки поочередно переставляй. Ну, как лыжные палки на школьном кроссе. Не отвлекаясь от медленного шага на костылях, Джереми утвердительно кивнул, настолько резво, что согласие можно было бы понять по движению затылка. Скрашивая свое медленное движение, юноша вбросил что-то невинное, но от этого только более странное и печальное, и не сразу укладывающееся в рамки сознания.       — А я не был в школе на лыжном кроссе. Я вообще на лыжах никогда не ходил, я болел.       — Представляю, сколько кругов по залу тебе пришлось наверстывать потом. Или на тех же лыжах, в мае, по траве. — Иронично улыбаясь, попробовал догадаться о чем-то Людвиг, но на его предположение Джереми снова ответил что-то такое, что запросто пошатнуло уверенность Разведчика в его же должности.       — Я не ходил на физкультуру. Только на лечебную, в районную поликлинику. Я уже не помню почему, но мне нельзя было заниматься вместе с остальными детьми. И... Я не помню почему, но я помню, что оставшееся время я вообще обучался дома.       — На физические недуги не очень похоже, недавно же диспансеризацию проходили. — Медик медленно подпер рукой гладко выбритую щеку, и растянул лицо в недоумении. — Но вот если что-то с нервами...       — Я не помню. — Пожал плечами юноша, звуча слишком искренне для вежливого ухода от темы. Спустя несколько постукивающих шагов, Джереми скрылся за дверью, так горько знакомой с той самой первой ночи, проведенной в сознании.