Тридцать забинтованных дней

Медленно переставляя костыли, мальчик устало сполз ладонью по полосатым обоям, прилипшим к стенке намертво, когда заслышал за собой тихий, механический щелчок доводчика. Как бы то ни было, этот долгий путь через всю комнату отдыха и процедурный кабинет наконец остался позади. Подкашивающиеся ноги то и дело сводило судорогами усталости, гипсовая гиря словно перевешивала Разведчика в бок, норовясь уронить отощавшее тельце на пол, но мягкие наконечники костылей и стена помогали юноше стоять на ногах, хоть и старчески ссутулив спину, хоть не держа кружащейся головы на костлявых плечах. Джереми чувствовал себя уже совсем обессилившим, однако он знал о том самом новом испытании, знакомым ему еще со времени помощи тем, кто не мог передвигаться самостоятельно, но тогда эти несколько шагов по длинному широкому коридору к неровно выбеленной двери не казались Джереми чем-то сверх силы. Жаль что сейчас все было иначе, и вот юноша, убедившись что Людвиг не присматривает за ним из какой-нибудь щели, все стоял, подпирая рукой стену и переводя дыхание. Сама остановка в этом месте была странной. Раньше Джереми этого не замечал, но сейчас, едва ему пришлось остановиться, юноша увидел, что краску на двери, оставшейся позади него, размазали чем-то грубым в большой спешке, прямо поверх облупленного старого слоя, оставшегося еще с самого первого ремонта. Любопытный взгляд скользнул дальше, и вот уже Чейз поощрительно похлопал юношу по изнаночной стороне виска, довольно щелкая пальцами: так было на всех поверхностях, требующих повторного окрашивания. В этом месте, затронутом ограниченным бюджетом, где ремонт делался только для новой галочки в отчете, подобное было как минимум, не удивительным. И хотя подобное зрелище выглядело, мягко говоря, не эстетичным, мало кто расстраивался бугристым поверхностям дверей; но вот если бы деньги, переписанные на краску, выделили хотя бы на новые кровати, пациенты точно бы были рады. Не говоря уже о новом медицинском оборудовании, за которое Людвиг расцеловал бы администрации руки, но те-кто-наблюдает потратили деньги так, как потратили. Потеряться пациенту среди одинаковых, белых дверей не даст, разве что, различная шишковатая фактура на их поверхностях, а тех, кто лежал не с глазами, всегда были рады любезно проводить до цели позолоченные таблички, подобранные в такт бежевой палитре интерьера. Нужная ему так и гласила на весь коридор: "Ванная А", высясь прописными буквами по пять сантиметров каждая, и располагалась от Разведчика прямо по правую руку. Джереми близоруко прищурился, выискивая сигнальное пятно в виде большой заглавной "А!", но в итоге все равно пошел практически наугад, проходя к нужной двери по ориентирам старой памяти. Дорога, избранная Джереми, вела его по-детски просто, прямо как школьный коридор до нужного класса. Позади оставались пройденные шаги, по бокам от глаз медленно плыли стены... Но если бы юноша заблудился в оставшихся ему длинных, непонятных коридорах с изобилием ходов, ведущих в никуда, он бы не много потерял. Немного и приобрел бы, например, боль натруженности в сводящих мышцах единственной здоровой ноги он заимел бы, в таком случае, точно. Несмотря на такие больничные трудности, бродить здесь было практически удовольствием, держа в руках два надежных костыля, или катая руками колеса инвалидного кресла, либо мужественно поддерживая крепкий каркас белой руки, зафиксированной на груди растрепавшимися бинтами. Цветовая гамма этого места визуально расширяла пространство, когда обои перед глазами расплывались на полоски: бледно-шоколадные и цвета остывшего латте, поочередно сменяющих друг друга. Высокие стены преподносили жаждущим легким достаточное количество воздуха, чтобы даже при полной посадке в коридорах не было душно, а с них, облаченные в тонкие изгибы дерева, любопытно глазели картины, озираясь по сторонам нарисованными лицами, или сами открывая окна в дивный вымышленный мир, распахивая перед зрителем суровые морские пейзажи, и летние сады с печальными хризантемами, и выжженные нивы, притомившиеся под зноем лета, или золотые деревья в гордом одеянии щедрой осени. Против входа висели тусклые очертания фруктов, тщательно натертых воском для большего блеска, а на кухне моросил бесконечной сыростью серый лондонский пейзаж дождливого утра, на контрасте которого так и разгорались волшебной желтизной маленькие уличные фонарики, без электричества освещающие картину изнутри. Такая живопись, пусть и дешевая, пусть и бульварная, как и любое другое визуальное искусство, она терпеть не могла электрического света. Противясь даже нежным лучикам дорогих люминесцентных ламп, картины тотчас же прятали от них изобилие оттенков, закрывая в красках истинную красоту и многогранности рефлексов, бликов, света и теней. Надо ли говорить о медвяном воздействии на нежные фактуры холстов старых, накалено потрескивающих под пыльными плафонами, лампочек? И пусть самим полотнам это не вредило, из-за специфики освещения, повешенные картины действительно выглядели более... желтыми, под фильтром такого небрежного отношения к ним, и иной раз было тяжело разобрать, где здесь лето, а где уже осень, а где — весна. Если бы Разведчик пришел бы в галерею, он бы, не стесняясь в подборе замысловатых выражений, высказал бы очень многое всем достопочтенным "сэрам", ответственным за весь этот кошмар, едва бы его глаз колко коснулся бы подобный ужас. Но здесь возмущения Джереми были бы неуместными, ибо картины более служили для отвода глаз от реальных, значительно более серьезных, проблем: чьей-то тяжелой болезни, или даже смерти на операционном столе. "Респавнется" — тогда говорили все, однако неустанно молились: на Манн Ко надежды не было. Потирая в потной руке холодную дверную ручку, Джереми, держа в левой руке сразу два костыля, вошел в небольшую гостевую ванную, и замер на пороге, осматривая внешний вид убранного под старь, помещения. Первым, что радушно встретило нового пациента, так резво бросаясь ему в глаза резким переходом двух цветов, взятых словно с палитры художника, рисующего кофейное суфле, были двухтонные стены, что вопреки законам готических церквей, стремившихся к выражению воздушности в цвете, окрашивались в инверсии логичному: сверху темнее, снизу — светлее, разбивая изжелта-бежевую легкость об пол. Оставшейся же половиной, темнота стен стремилась под потолок и упиралась прямо в высокий купол, подпираемый единственным, громадным окном в старинном стиле, рассеченным рамой на квадратные сегменты, так грубо делившие солнечную панораму на крупные куски. Посредине зала, чтобы медицинскому работнику было удобно подойти к пациенту с любой стороны, как помнилось, всегда стояла глубокая посудина ванны, крепко вмурованная низкими, коренастыми ножками в бетон. Неуютно было бы чувствовать себя лежащим здесь, прямо посреди комнаты, однако Разведчику можно было бы этого не опасаться, он в любом случае не собирается мочить гипс. Пожелтевшее от времени дно блестело под лучами пролезшего в окно солнца, зияя на показ кремоватостью цвета, так тщательно натертого жесткой щеткой для уборки и забрызганным чем-то отбеливающим, но все равно не начищенным до абсолютной белизны. Тем не менее, винтажная атмосфера подобного места не выглядела грязной или отталкивающей. Скорее напротив, и если бы Джереми не был бы так сильно занят, обижен и смущен, он бы, возможно, смог бы оценить по достоинству чувства, вызванные легким ароматом старины и хлорки. Он бы ощутил себя фигуркой, живущей в кукольном домике викторианской эпохи, или экспонатом, проследовавшим за витрину музея, или кем-то со страниц гораздо более опытных, чем он, литературных мастеров. Про такую атмосферу, кажется действительно что-то было. Но Джереми не мог вспомнить, у кого именно. Со стороны входящего еще беспокойно покачивалась на тоненькой цепочке большая черная пробка, задетая в спешке кем-то неаккуратным. Резиновая и мягкая по краям, она затыкала слив не хуже, чем пятка. По обеим сторонам вдоль бортиков тянулись, блестя холодом железа на осеннем солнце, два вспомогательных полоза, что не снимая маску ледяного отчуждения, подадут и неблагодарному Джереми крепкую мерзлую руку, позволив отложить костыли на жесткую массажную кушетку, растянувшуюся во весь человеческий рост у стены. В общую картину с ванной, кушетку словно объединял грязноватый, вытертый босыми ногами, коврик, распростершийся по полу, и не дающий поскользнуться даже пациентам с головокружением. Над кушеткой одиноко повисла небольшая настенная лампа, пылящаяся на длинном, по-змеиному изогнутом, медном штативе. Это действительно был единственный источник света здесь, вот почему шторы мало кто вообще закрывал, особенно если учитывать, что высокое расположение подоконника позволяло видеть внутреннее убранство ванной, и тех, кто в ней, лишь горизонту, распластавшемуся вдоль пустоши, и небу, повисшему над ними еще по-летнему высоко и ясно. Или кому-то любопытному, ростом около трех метров. Несколько ближе ко входу располагалась длинная раковина на тонкой керамической ноге. Следы на стенах выказывали, что некогда здесь все было облицовано деревянными частями столешницы, но из-за сырости она рассохлась, и теперь серые внутренности свисали наружу мотками шлангов, сифоном, и оборванными на половине, перекрытыми трубами. Слева от заржавевшего крана в жирной мыльнице таяло детское мыло. На другом краю одиноко пустовал высокий стакан для зубных щеток, покрытый налетом засохшей стоматологической пасты, или кальциевым пленкой извести. Большое темное пятно на стыке двух половин стен рассказывало о том, что зеркало разбилось. Рядом, на стене, повисло белое, чистое полотенце. А в самом далеком углу, ограждая себе немного пространства, видимо, располагалась сама уборная, прикрытая угловой, раздвижной ширмой из крашеной фанеры и пластика. Джереми еще осмотрит тут все очень детально, если ему наскучит ждать когда кудри высохнут. Керамическую плитку пола, уплотненную ровными, водонепроницаемыми швами, грубо ударил мягкий наконечник костыля. Порою казалось, что все в этом месте было рассчитано на то, чтобы что-то пролить: чью-нибудь кровь, или ложечку с лекарством, которую привередливый пациент капризно оттолкнет в сторону. А быть может, кто-то оступится, и проклиная все живое, опрокинет глубокое, застарело-красное ведро, что волоком тащили сюда за треснутую ручку из самой кладовки, и с грохотом уронит на себя же растрепанную швабру для мытья полов. Людвиг тогда в ответ только улыбнется, и повелев пациенту сесть обратно, исчезнет за дверью кладовой, воротившись с охапкой старых газет подмышкой. Хуже всего было травмировать человека, который и без того страдает: мистер Врач вписал себе это в собственную этику. Раньше Джереми этого не замечал, но оставшись здесь, один на один с Людвигом, он постепенно начал вспоминать, приглядываться, прислушиваться к нему, замечая в одолженной памяти то, что некогда было недоступно. Однако свыкнуться с мыслью, что все последующее время пройдет мимо него, и каждый день будет начинаться с этой самой "ванной А", чужой и незнакомой для Джереми, не ходившего дальше вестибюля, было тревожно и очень печально. Иногда юноша посещал еще и процедурный кабинет, или комнату отдыха, где он навещал больных, тайком от Доктора протаскивая им в карманах конфеты. Но кто пронесет конфеты ему? Паническая тревожность тяжелым импульсом подкатила к горлу, юноша зажал рот ладонью, пытаясь сдержать тошноту. Однако это только сподвигло Джереми допрыгать до ванны быстрее, мало ли что могло произойти с его головой, любящей докручивать малейшую проблему до ужаса. Подняв со штатива потускневший от известковых разводов душ, юноша оперся на бортик ванны коленом, и положил костыли позади себя, на массажную койку. Делать нечего, придется только принять условия, выдвинутые судьбой так жестоко.       — Давай уже быстрее, я не буду смотреть. — Распорядился мистер Чейз, волнуя мысли внутри головы. — Хотя, вне зависимости от того, тороплю ли я тебя, или нет, мы все равно не сможем остаться тут навсегда.       — О чем это ты? — Между делом поинтересовался Джереми, пока настраивал душ.       — О том, что в конечном итоге, нам снова придется выйти к этому Доктору, и продолжать игры по его правилам дальше. Юноша поежился, вслушиваясь в негатив, исходящий от Чейза все больше и больше. Необоснованное недовольство сожителя по телу так и расплывалось в воздухе, словно круги по воде, и от этой несправедливости делалось неуютно.       — Не знаю почему, но... — Продолжая, Чейз недоверчиво скользнул пальцем по налету, въевшегося в керамические стенки ванны, и брезгливо тряхнул кистью руки. — Не нравится он мне. Просто держись от него подальше.       — Да не, вы просто не знакомы близко. Он нормальный, вы даже подружитесь, я в этом, почему-то, уверен. — Хмыкнул Джереми, не понимая предвзятости воображаемого товарища. — И еще, ты обещал не смотреть.       — Подумаешь. Как частный детектив, скажу, что моя профессия связана не только с "бумажками". — Все недовольно ворчал Чейз, но, как и говорил ранее, отсел на массажную койку, приземлившись бестелесными бедрами прямо на железную опору костыля. Но вскоре недовольство мистера детектива растворилось в шипении воды.       — Ты верно думаешь, — Разведчик обернулся на Чейза, смешно надвинувшего свой джентльменский, жучий котелок на глаза. — и даже не употребляешь чего-то вроде "что я там не видел". Все мы видели многое. Но в твоем случае, имеет значение не то, что ты видел, а то, как крепко ты держишь свое слово.       — И тем не менее, Джереми, если бы совсем не хотел моего присутствия, ты бы мог просто не представлять меня. А ты делаешь это, потому что... — На открытой половине лица мистера Чейза на долю мгновения мелькнула корыстная улыбка.       — И вовсе не поэтому! — Вспыльчиво попрекнул воображаемого друга в неправоте Джереми, растирая скользкое мыло в руке. — Мне не нравится, когда на меня смотрят, и мне не нравится чье-то внимание, просто "не представлять тебя" может быть немного трудно. Подумай сам, как легко ты бы смог не представлять того, кого только что придумал? Да все мои мысли сейчас на тебе сосредоточены.       — Ну-ну. — Уклончиво ускользнул от ответа Чейз, засматриваясь в изнаночную сторону своей дорогой шляпы. "Ну-ну." — Беззвучно повторил Людвиг, задумчиво отдаляясь от двери. Джереми и не услышал тихое движение по ту сторону, не заметил того, как хозяин обители сполз ухом по замочной скважине, наглухо заткнутой ватой, но все еще имеющей большую слышимость. Людвиг не боялся ненароком отпереть то, что было заперто с другой стороны. В этом Врач не сомневался, с утверждением говоря по Джереми, что этот юноша, даже предупредив всех о том что ванна занята, все равно запрется на сто замков, ему только дай. А ныне Людвиг, ведомый собственной отвагой, довольно шел на кухню, опасаясь только пристрастившегося к логике Чейза, но никак не Джереми, увлеченного шумом воды и мылом, вспенивающимся в руках; этот мальчик был забыт под бременем собственного прошлого, слеп для настоящего, не говоря уже о будущем, для себя и всех людей вокруг. Не зная, как назвать воображаемого друга Разведчика, Людвиг медленно скрипнул входной дверью, ведущей из коридора в совершенно иную комнату, объединенную с лазаретной тематикой только наличием пустого пузырька для лекарств, под самую крышечку набитого кусковым сахаром. В похожих, в процедурном кабинете хранились витамины, но даже если некто не особо внимательный перепутает банки, то ничего страшного не случится в любом случае. Если только бедняга не диабетик. В остальном, приятным бонусом подобной сахарницы было то, что содержимое пропитывалось химическим ароматом синтетической клубники, знакомой всем со вкуса детских антибиотиков, от которых сначала плюешься, а потом привыкаешь и ешь ложками. Естественно, если это прописано по рецепту и проконтролировано старшими. Но в остальном, это место кардинально разнилось самой тематикой с больничным окружением, не считая, разве что, вестибюля: здесь всюду было убрано и чисто, и пахло кофе, а не въедчивой хлоркой и отбеливателем. Жаль, что клишированностью цвета лазаретному помещению пищблок не уступал ничем, и иной раз могло показаться, что попадаешь в рай, а не на кухню. Слишком много белого цвета, слишком много белого, везде, везде, везде. С этим, конечно, быстро свыкаешься, а далее начинаешь понимать, почему от такого обилия белоснежности вокруг голова не идет кругом. Белые стены... Они же все разные. Полосатые ли, как в коридоре, или изгрязна-желтые, как в ванной, или вот, слегка розоватые, как здесь, в самом сытом месте маленькой больницы. Особое впечатление на гостя всегда производили стены. Глядя на них всегда казалось, что изначально кухни запланировано не было, и ее достраивали уже потом, за день до заселения. Две стены: со стороны входа и ей противоположенная, были тесненными белым известковым кирпичом, аккуратным образом как будто складываясь в крохотный пазл, а вот остальные, поверх старых газет заклеили персиковыми обоями, с абстрактными вытертыми пятнами, отдаленно похожими на перистые облака. По правую руку от входа на стене висел небольшой, плоский телевизор, передающий сигнал хорошо лишь только по ночам, а прямо под ним, в две стены, занимая весь угол, располагалась длинная, угловая столешница из серого искусственного камня, прикрывающая несколько кухонных тумб в нежных кофейных оттенках. В одну из них компактно была встроена духовка, а прямо над нею располагались четыре конфорки газовой плиты, заставленные грязными кастрюлями, что блокировали доступ к кухонной утвари, висящей на стене сразу за плитой. Удобно, если не готовить на раскаленном масле, брызжущем во все стороны. Другая же примечательная тумба сверху была раковиной. Над столешницей, по всему углу, под самым потолком примостились вместительные кухонные шкафчики из этого же набора. Однако вопреки такому труднодоступному для уборки месту, их поверхности были более чистые, несмотря на то, что забиты всяческим хламом они были почти под завязку. В основном, место занимали дешевые керамические тарелки и безликие белые кружки, что тоже постоянно бились. Более темным визуальным пятном, завершающим стенку, вытягивался под потолок массивный холодильник, подходящий почти к подоконнику. На окне росли живые каллы. Доктор как раз подошел к горшку с растениями, и всматриваясь в их мясистые листья, неодобрительно щелкнул языком: изжелта-салатовые вместо малахитовых, так быть не должно. Людвиг поднял тяжелой рукой небольшой пульверизатор, и, покрутив немного насадку, распылил над цветком несколько легких водяных облачков. Крутанул в обратную сторону, и точной струей попал в середину оконного стекла. Резвые струйки красивыми, мерцающими на солнце, дорожками потянулись книзу, но были перехвачены сухой губкой: Людвиг размазывал воду по окну, и стекло в нем делалось словно хрустальнее. Отложив в сторону мокро-оранжевую губку, Людвиг наконец подошел к холодильнику, и помявшись у дверцы, открыл плотно прилипшую, холодную дверь. Маленькая лампочка сбоку тотчас же засияла, давая более детально обозреть треугольное нечто, завернутое в фольгу, и складируемое друг на друга башенкой под самой морозилкой. Ниже стояло десять белых пакетиков молока высокой жирности с пластиковыми трубочками сбоку. А еще ниже, почти на самой теплой полке, увядало несколько бедных листьев китайского салата. Рядом с ними таяло мягкое сливочное масло. Не густо, но надо было чем-то кормить не только себя, но и пациента. В принципе, постучаться к нему в ванную, или подождать скорого выхода Джереми оттуда было бы разумным, но Людвиг только скрипнул зубами, когда понял, что вне зависимости от выбора больного, он не сможет предложить мальчику ничего, кроме разогретых на сковороде бутербродов, или голубиной крупы, отваренной на молоке. Неприятные воспоминания мимолетным холодком скользнули по ссутулившемуся позвоночнику, в ушах гулким эхом пережитого отдалось обиженное: "Пф, решил он. Я смотрю, мое мнение тут вообще никого не волнует?" Людвиг тяжело встряхнулся, взъерошивая вспотевшей ладонью челку: однажды он уже обременил своим решением и его, и себя, и сейчас снова пытается что-то решить за строптивую душу Разведчика? Медик болезненно зажмурился, машинально закрывая нос от удара. Перед глазами вновь всплыли круги, палитра окружающего мира устрашающе потемнела, выцветая из бежевых тонов в темно-серые, но все закончилось, как только мистер Врач смог выровнять дыхание. Кратковременный припадок, Людвиг понадеялся, что во время готовки этого не повторится, и влез в холодильник по пояс. Готовка. Само это слово было придумано дьяволом. Медик кинул полный отвращения взгляд в сторону немытой посуды, и в надежде хотя бы на благодарность, достал из давно остывшей духовки последнюю чистую кастрюльку. Красную, в белый горошек, с треснутой крышкой. Мамину любимую. Приподнявшись на мыски, Доктор дотянулся до ручки кухонного шкафчика, и вызволил оттуда початый прозрачный пакет с рисовой крупой, слегка пожелтевшей от времени. Он сварит Разведчику совсем немного, чтобы хватило только на одну порцию. Людвига мучили недовольные перспективы, что даже это придется доедать, или запихивать в Разведчика всеми ласками и упреками: молодой организм его пациента должен был нормально питаться. Набирая в кастрюлю холодную воду, на глазок — стакана два, Людвиг все прикидывал, насколько же придирчивым будет Джереми в сознании, и как далеко зайдут его маленькие ручки теперь. Попробует ли он снова бунтовать, или же смирится со своей участью, и примет жестокую судьбу. На мысль о правильных поступках Доктора наводило и еще кое-что: эта привычка, в которой Джереми иногда называл коллег "любезными сэрами", могла ли она означать, что юноша, как любитель английской культуры, от каши на завтрак не откажется? А вот с медом или с солью, решать только ему. На сей раз, Доктор даст ему волю выбора, если эта вода вообще когда-нибудь закипит. Помешивая бурлящую смесь из воды, сахара и соли на кончике чайной ложечки, Людвиг аккуратно засыпал в кастрюлю горсточку рисовой крупы, стараясь расслабиться хотя бы за готовкой. Все-таки, простой уход за больным не требовал каких-либо кулинарных изысканий, съедобных шедевров, достойных Мишленовской звезды. Но на душе все равно было пусто, даже когда крупа размягчилась под ложкой и стала совсем мягкой. Боясь того, что каша убежит, Людвиг потушил конфорку, лишь затем нырнул в холодильник, и проткнул маленький пакетик с молоком кончиком ножа, пырнув его в то место, куда обычно вставлялась трубочка. Сухая крупа уже давно впитала в себя всю воду, и ныне только парилась под закрытой крышкой, до тех пор, пока Людвиг не разжег огонь снова, вливая в кашу добрую половину пакетика. Остальную он добавит себе в кофе; хоть Врач привык к такому, что без молока и сахара, однако Людвиг помнил, что подобные эксперименты с приливами бодрости, вообще-то, сажают желудок. Потаенные страхи о том, что молоко пригорит, терзали бедного Врача, заставляя его постоянно помешивать кашу, и лишь выключив огонь еще раз, Людвиг наконец смог отойти от плиты. Жаль, что не далеко: следующими на очереди были бутерброды, развернутые из тесной серебристой одежды, оставившей на мягком хлебе въевшиеся швы. Проголодавшийся во время готовки Людвиг с энтузиазмом бросил четыре из них на раскаленное масло тефлоновой сковороды, вытащенной из грязного, но сгодившейся бы еще на пару раз, и прикрыл их крышкой, тотчас же убавляя огонь. Разведчик подойдет еще вряд ли скоро, так что он успеет разогреть себе еду. Медик недовольно нахмурился, когда еще раз оценочным взглядом смерил не до конца прикрытый холодильник. Теперь, когда на нем мертвым грузом висел еще и маленький пациент, что-то внутри словно подталкивало его готовить вкуснее. Можно было бы, конечно, съездить до магазина в ближайший город, жаль только, что Джереми не с кем будет оставить все это время; остальные наемники будут бесполезны и беспомощны в случае, если Разведчику понадобится помощь, не говоря уже о ситуациях, в которых надо просто проявить терпение. Хотя, насчет утверждения подобного Людвиг зарекаться не спешил, он ведь только начал разглядывать Разведчика с новой, адекватной стороны.