Тридцать забинтованных дней

Поднимая с крючка чистое полотенце, Джереми, разделавшись со всеми утренними заботами, стоял подле массажной койки, и опираясь на нее коленкой здоровой ноги, терпеливо завязывал бантики на ощупь, слепо шаря ладонями по петлям на больничной пижаме. Но каждый новый раз неуклюжие пальцы соскальзывали с тонких веревок, и все эти фиксирующие на них узлы, и эти проклятые бантики приходилось вязать заново. Состояние, пожравшее его обыденную продуктивность нельзя было назвать никак иначе, кроме сонной скуки, затормозившей организм до состояния транса путем выполнения им монотонных рутинных задач. Что принятие душа, что чистка зубов, что разбивание редкими зубьями расчески непослушные волосы на воздушные пряди, все это, выполняемое почти на автомате даже с одной ногой, позволило юноше смертельно заскучать даже за такой короткий промежуток времени. Тут, находясь в неглиже, не возможно было даже Чейза к себе подозвать, разбавив его присутствием смертельный тон полнейшей тишины; потому иного выхода для мыслей, переполнявших голову, ему не представлялось, и разве что тихое пение Джереми растворяло белую атмосферу душевой комнаты, (если не сказать "залы", учитывая просторность помещения) отсчитывая приблизительный ход времени с каждым новым куплетом. Яркие чувства обиды скрепляли боль на дне сердца, кровь в котором, казалось, не перетекала, а скреблась по его стенкам изнутри, словно пронося в своем русле тысячи тысяч хрустальных осколков разбитых надежд, возложенных владельцем на этот отпуск. Разомлев от теплой воды, Джереми, хоть и вытер бледную кожу насухо, сознавал, что его тело, как это обычно бывает, еще несколько минут будет удерживать влагу, потому одежда на нем в любом случае будет ощущаться странно, какой бы удобной и свободной та не была. Намокли и его ресницы, слипшись в шипообразные пучки; его брови, словно нарисованные, неприветливо нависли над гладкими веками, предавая юноше опрятный, но незаконченный вид. Взлохмаченные пряди разведчика совсем было раскисли под разглаживающим воздействием пара, и теперь свисали мокрыми плетьми по вискам, лбу и затылку, обрамляя голову в тонкий, темно-каштановый овал. День только начинался, однако, начинался вполне неплохо. Джереми знал не по наслышке, что хуже могло быть всегда. Не успевая перевести дыхание от въедчивого запаха хозяйственного мыла, настолько терпкого, что кудрявая голова уже было начала слегка кружиться, Джереми слабо потянул носом переувлажненный воздух, пропитанный больничной чистотой и старьем. В подобном состоянии, застигнувшим разведчика врасплох, он совершенно не хотел никуда торопиться, либо каким еще образом отвлекаться от собственных монотонных задач, поставленных перед самим собой. Перспектива простоять вот так весь день, сомнамбулически расчесывая одну и ту же прядь, пока волос в ней не останется и вовсе, была куда более заманчивой, нежели та, в которой предстояло куда-то идти и что-то делать, однако Джереми азартно просиял, уловив в воздухе запах чего-то горячего и вкусного. Это моментально отрезвило юношу, и быстро пробудило гнетущее чувство голода, доселе свернутого в желудке калачиком, а ныне бунтующего и скручивающего кишки морским узлом. Смутно потерянные воспоминания расползлись по его весело соображающему мозгу, пытаясь ткнуть в память нужную картинку, чтобы разведчик наконец вспомнил, что так обычно пахнет столовая перед утренником, и кафетерий в тихом часу аэропорта, когда запах сдобы еще не могут затмить терпкие ароматы женских духов, благородного мужского парфюма, новой обуви, разящей гуталином и кожей, или замшей, или резиной на весь зал ожидания, когда их носитель распинывает клубы аромата по полу перед каждом рядом, донося свой запах дороговизны до каждого сидения. Странно, однако Джереми мог бы заверить в этом хотя бы Чейза: он точно помнил это. Жаль, что его детектив ничего не смог бы опровергнуть, ровно как и подтвердить, его придумали намного позже. И чем больше Джереми вел с ним знакомство, тем более убеждался, что недоверчивость и осторожность Чейза он создал задолго до самой личины воображаемого приятеля. Даже сейчас, не чувствуя угрозы и пребывая в самом благодушном расположении духа, мистер сыщик недоверчиво нахмурился, когда понял, что это Джереми так внимательно вынюхивает в отсыревшем воздухе.       — Не думаю, что это нам, дружище. — Мистер Чейз положил невидимую руку на щуплое плечико, и ощутимо прожал кости ключицы и лопатки владельца под сильными пальцами. В действительности же юноша сделал это сам с собой. — В больницах обычно кормят кашей, и тебе еще очень повезет, если она не будет холодная.       — Какого черта ты вообще подходишь ко мне?! — Перебивая товарища, Джереми едва сдержал себя чтобы не замахнуться костылем в сторону мистера Детектива. — Ты же сам сказал, что не будешь смотреть, а потом, ты сказал, что сдержишь свое слово..! И только призрак разбитого зеркала мог бы наблюдать в этот час, как сильно изменилось лицо юноши, перекосившегося от сиюминутной ярости на собственную глупость. Он считал Чейза полностью подвластным, считал, что может контролировать товарища силой своего разума, но стоило за ним недоглядеть совсем немного, как Чейз словно представил сам себя и беззастенчиво подлез к разведчику в самый неподходящий момент. Но даже когда Джереми прикрикнул на воображаемого друга, тот и не думал раствориться, заткнувшись маковой булкой, чтобы растаять восвояси, как он обычно это делает. Нет.       — Джереми-и-и... — Мистер Чейз неслышно переместился за спину соседа по телу, нисколько не вздрагивая от того, что одна из наиболее разъярившихся мыслей ударила его статическим током. — Не забывай, что я знаю о твоих мыслях намного больше твоего. Я — это ты. Но ты — это не я. Однако в отличии от твоего, я еще и умею размышлять логически, так что давай-ка лучше не будем ссориться. Мы все еще друг другу нужны.       — Ты... Пугаешь меня немного. — Смущенно отозвался разведчик, стряхивая последние частицы гнева, и вытирая их ладонью, вместе с горячей испариной, пробившей лоб. Стараясь не смотреть в сторону вытянутой фигуры, притаившейся за его спиной, Джереми только пренебрежительно фыркнул что-то, похожее на неразборчивое ругательство на родном американском диалекте, и лишь натянул повыше на бедра махровую повязку полотенца. В дальнейшей ссоре было не так много смысла: если на звуки ругани кто-то зайдет в комнату, то незримая фигура тотчас же сольется с тенью Джереми, и только мальчик будет знать, что на самом деле, мистер Чейз никуда не ушел.       — Да ну? Только в той степени, в которой ты сам мне позволяешь. Мистер Чейз помято улыбнулся, и Джереми, обернувшись на товарища через плечо, только сейчас заметил, что на самом деле, у Мистера Чейза все это время были глаза. Оторопев от ужаса и восторга, Джереми замер, придерживаясь ладонью за стенку. Детектив Чейз смотрел на него ясными очами, будто тоже пропитанными коньяком, таким был их почти черный цвет, сливающийся со зрачком и оттого отражающий такие выразительные блики. Мистер сыщик был настолько близко, что Джереми недовольно поежился: казалось, сама ночь смотрела на него. Тем не менее, глаза Чейза, под очертаниями деловой шляпы, лукаво смеялись. Наверное, он никогда не бывает зол.       — Хорошо, просто... Давай договоримся, что ты больше не будешь делать так, пожалуйста? — Попытался закруглить углы конфликта Разведчик, чувствуя, как воображаемый детектив обступает его со всех сторон, и теперь говорит уже с другого уха.       — Это уже не мне решать. Я не могу ослушаться твоих приказов, Джереми, просто тебе стоит понимать себя лучше. Например, я появился здесь только потому, что ты так захотел, может, и подсознательно. И все же. — Проницательные глаза Чейза моргнули, и полностью растворились во мраке. А когда они открылись, разведчик понял, что на лице его приятеля оказалось еще немного подробностей, невидимых для создателя ранее. Теперь Джереми мог смутно рассмотреть очертания тонкого, но фигурного подбородка и, кажется, уловить некоторые контуры носа, что словно озарились светом от глаз детектива. Жаль, но рассмотреть его детальнее уже не получилось: стоило Чейзу повернуть голову, как все вырисовывающееся лицо воображаемого мистера снова слилось со тьмой. — Ты сам представил меня.       — Ладно, ладно, я уже понял. — Отмахнулся Джереми, тяжело переступая неуклюжими прыжками по плитке. — Мне надо взять над собой контроль, чтобы облегчить жизнь нам обоим.       — Твой Людвиг вполне бы мог помочь тебе с этим. — Кивнул мистер Чейз, подходя к Джереми, и едва ощутимо касаясь щуплой спины больного мальчика тяжелой бесплотной рукой. Джереми почувствовал, что она была холодная, но вслух он ничего говорить не стал, сославшись на собственную усталость. Его приятель, в любом случае, будет все отрицать. — Только смотри обо мне не обмолвись, а то мало ли, вылечит меня еще.       — Мой Людвиг? — Только и вычленил изо всей фразы Джереми, замирая перед дверью. — Что ты имел в виду?       — Прости, ничего такого. Просто мне показалось, что вы двое неплохо смотрелись бы вместе, на одной картине, например.       — Что ты вообще несешь? Выглядит разрозненно. Нельзя просто так брать, и придумывать про людей сюжеты.       — Да ну. — Чейз молча последовал за владельцем, невидимой тенью скользя по коридору, вдоль полотен в покосившихся рамках. — Не представляешь, сколько существует сюжетов на врачебную тематику. Если выпросишь у своего Людвига (на сей раз, Чейз сделал это специально) блокнот, мы, быть может, нарисуем парочку.       — Ох, не дави на больное. Ты же знаешь, я в этом не очень хорош.       — Ну, ты, быть может, и нет. А вот я — вполне себе. — Чейз гордо выпрямился, пытаясь, не потеряв чувства собственной важности, догнать хромого хозяина. — Так что я буду рисовать. Я, но твоей рукой. Ничего не ответив на болезненное замечание, Джереми в нерешительности остановился перед дверью в процедурный кабинет, ища опору в равновесии. Лишь позже он повернул в холодной руке железную ручку и исчез по ту сторону коридора. Теперь Людвиг совсем перестал слышать его. Это даже огорчило доктора. Ведь раньше он все слышал, и слышал очень хорошо; Джереми не помог ни приглушенный голос, ни то, что он помнил, что находится здесь ни один. Людвигу же, напротив, не помешало даже шкварчание масла и бутербродов на сковороде, он вычленил достаточно из мало разборчивых речей своего бедного пациента, вникая в смысл сказанного до последнего слова. Но вот юноша ушел восвояси, и унес подробности их диалога с Чейзом вместе с собой, и Людвигу, сервировавшему для больного тарелки, лишь оставалось гадать, о чем еще довелось поговорить Джереми с его загадочным приятелем, о наличии которого он уже давно догадался по одностороннему характеру диалога, никак не подходящему под разговор по телефону. И даже если разведчик этим прикроется, Доктор давно будет знать, что на самом деле, его пациент ему врет. Однако и давить с просьбами о правде он не будет; если Джереми захочет, он раскроется сам, когда поймет, что ему нужна помощь. Если поймет. Тем не менее, любопытствовать с наблюдениями за юношей Доктору было, как минимум, интересно. По мальчику нельзя было сказать, что от вынужденного соседства по телу он страдает, или пытается избавиться от воображаемого сожителя. Нельзя было попрекнуть Джереми и в обожании придуманного существа. Они не ругались, и, как могло показаться, даже наслаждались обществом друг друга. Не то, что бы Людвиг это поощрял, но и критиковать увлечения Джереми не собирался, даже если и располагал таковые слегка странными для здорового человека. В любом случае, он давно уже не считался со странностями, начиная со своего первого пациента. От учебы о механики тела прошло не так много времени, когда Людвиг насущным осознал, что каждый человек, так или иначе с ним пересекавшийся, на самом деле — не просто набор идентичных запчастей. В каждом из них было что-то особенное, некоторая собственная, индивидуальная "призма" восприятия действительности, через которую люди искажали реальность, каждый в свою сторону. Кто-то больше, кто-то меньше, кто-то, как, например, Джереми, жил в собственном воображаемом мирке. Не первый случай на его практике, и, скорее всего, далеко не последний, но весьма и весьма любопытный. Весьма и весьма. Прождав еще немного с момента потери нити диалога испытуемого, чтобы больной уж точно ничего не заподозрил, Доктор, решив не рисковать многим, предпочел сунуться к Джереми только с одной миской каши в руках, а уже потом спросить его о предпочтениях насчет сахарницы или солонки. Лишь после того, как юноша осилит глубокую пиалу с семью столовыми ложками риса, Медик занесет ему половинку сендвича, в качестве поощрения за на удивление хорошее поведение. Разумеется, если Джереми этого захочет. Да, он знал, что юноше нужны были силы, но пичкать его здесь никто не собирается. Всему свое время, даже чувству голода. Исходя из текущего, можно было бы заявить, что на сей раз готовка под руководством Людвига прошла более, чем удачно, однако когда врач приподнял треснутую крышку, он заметил, что размокшая крупа поднялась с энтузиазмом сдобного теста, и разбухла еще, как минимум, вдвое. К счастью, есть это было хотя бы возможно, а на голодный желудок — еще и вкусно. Людвиг добрался до последнего чистого, но пыльного комплекта посуды, отблескивающим перламутром даже в ауре электрического света. Это был любопытный набор винтажного фарфора, из тонкого, но прочного материала, с широкими стенками, не способными выдержать большое давление. Однако назвать разноцветные посудины полностью декоративными тоже было нельзя; при должном обращении с ними, эти чашки, тарелки, бокалы и салатницы прослужат хорошо и долго, радуя гостей мелодичным перезвоном ложки о стекло, и пестря мерцающими бликами на позолоченных краях, будто ловящие в волшебных отсветах тепло и живость самого солнца, сохраняя во вкусе напитка его чудесный, звездный свет. Жалко будет, если такое сокровище попросту разобьется, потому Людвиг вытащил из нового набора только чашку, и поставил ее в раковину, включая над ее запылившимся туловом теплую воду. Остальные же тарелки Медик позаимствовал из детского набора, некогда купленным им на рыночной распродаже, скупо надеясь, что быть может милые мордочки кроликов вызовут в Разведчике сострадание, и его наборы посуды обойдутся без потерь. Доктор вышел в коридор, придерживая в руке горячую миску, отдельным пальцем ловко прихватив чистую чайную ложечку. В его обители было мертвенно тихо и спокойно, погода облачного полудня стояла над обоими штабами мирная и белая. Где-то за пределами видимости беззаботно чирикали маленькие птички, успокаивая расшалившиеся нервы монотонными переливами раскатистых нот. Однако выражение лица Доктора было таким, словно он добровольно шел на собственную казнь, гордо пронося мимо сокамерников свой последний холодный ужин, скудный и скверный. Миновав процедурный кабинет, Людвиг робко постучался в общую палату, с испокон веков именуемую здесь "комнатой отдыха". Тягостное воспоминания мучили уставшую душу, ведь люди не меняются. Тогда почему это... как это... почему ситуация с Джереми вообще имеет место быть? Это все было безумным, напрочь лишенным смысла, а вот маленький пациент, скорее всего, до сих пор пребывал в полнейшем неведении. Может, и к лучшему. Дождавшись пока робкий шепот по ту сторону испуганно стихнет, Доктор вскоре услышал отзывчивое: "Войдите пожалуйста!". В этот момент Людвигу показалось, что в его обласканной душе расцвело что-то прекрасное. Пытаясь изобразить на лице полнейшее неведение, Людвиг вошел в палату тихо, уверенно придерживая обжигающую пиалу в покрасневшей ладони. Разведчик сидел на застланной кровати, вытянув вперед несгибающуюся больную ногу, и мирно улыбался краешком губы. Кажется, голоса в голове расположили Джереми на миролюбивый лад, и юноша выглядел слегка более смягчившимся, нежели сегодняшним утром. Он и без излишних пояснений понял, куда его переместили, и теперь уверенно сидел на краю своей новой кровати, не боясь свалиться ни с нее, ни вместе с ней. Эта модель из старой партии мебели была немного шире, и стояла на земле ниже и устойчивее, располагая к себе чувством излишней безопасности. Жаль, что она все еще также дьявольски скрипела, стоило только шевельнуться, да и при желании, с нее также можно было бы упасть.       — Вот, поешь немного. — Распорядился Людвиг, силясь подобрать проштудированную речь вместо панических разбегов глазами по сторонам. Разведчик ныне не внушал страха, но выученная беспомощность перед своим маленьким тираном заставляла сердце Людвига пропускать удары и захлебываться кровью в предобмороке. — Это... А... Я подумал, что было бы неплохо сварить кашу пресной, и предложить тебе выбор хотя бы сейчас. Так... Сол-лон-ку или сахарницу..?       — Пф, будто сейчас это изменит что-нибудь. Нашел время, когда добреньким прикидываться. — Не желая замечать чужой уступчивости, фыркнул Чейз, и по выражению глаз мальчишки сделалось понятным, что Джереми на него прикрикнул. Но вслух хозяин ожившей шизофрении ничего не озвучил, и, стараясь не задерживаться с ответом, вытянул на лицо нечто похожее на улыбку.       — Большое спасибо за заботу! Солонку, пожалуйста! Джереми даже улыбнулся, но обеспокоенность за мистера Чейза всплыла в лисичкиных глазках Разведчика. Он представил воображаемого товарища, обиженно сидящего в кресле и равнодушно отвернувшегося в свою шляпу, однако при всем сострадании к нему, Джереми не хотел ранить своим решением чувств Людвига, и вытягивать одного за счет другого.       — Я... тут подумал... — Первым нарушил молчание Людвиг, отдавая в протянутые руки Разведчика пиалу, заполненную рисом почти доверху. — Что было бы неплохо накормить тебя еще и сендвичами с чаем. Как ты смотришь на это?       — А разве так можно? — Удивленно распахнул глаза Джереми, принимая из рук Врача еще и нагревшуюся чайную ложечку. — Я думал, в больницах кормят только кашей с цикорием. Возможно, даже, это одно блюдо...       — Ну, если бы ты с гастритом лежал, то так бы оно и было. — Улыбаясь, Людвиг вопросительно вскинулся на юношу, выжидая ответа на свой вопрос.       — Хорошо, раз можно, то я буду. А чай крепкий и черный, и сладкий, пожалуйста! Сладкий — это когда три кубика сахара. Или три ложки. Или четыре, если есть... такая щедрость. — Распорядившись, Разведчик весело улыбнулся, ощущая сладость во рту от неправоты Чейза. Однако тот его восторга явно не разделял, и пусть Джереми думал, что в текущий момент прекрасно контролировал себя, Людвиг уже мысленно проводил долгим взглядом тарелку в стену. Но ничего не произошло. Джереми только вяло улыбался, наблюдая, как воображаемые овцы наперебой ели кашу из его миски, а ее все никак не становилось меньше. И почему Людвиг только не может видеть их..? Они же такие замечательные: мягкие и славные, и по размеру не больше декоративных кроликов или кошек. Словом, идеальные домашние питомцы, если ты болен чем-то ментальным. Такой самоконтроль не то, чтобы удивил, однако весомо озадачил Людвига. Понадеявшись на то, что парнишка проконтролирует себя и дальше, Доктор вышел из палаты в кухню, все ускоряя шаг. Угрюмые мысли на протяжении всей дороги сопровождали его, мешая ему, путаясь под пальцами, мельтеша под ногами, зудя в обоих ушах, словно надоедливое облако гнуса. И как бы сильно Людвиг не пытался отогнать от себя сгущающиеся краски страха, темневшие перед лицом, у него не получалось даже мысленно осуществить эту цель. Его преследовали фантомные звоны осколков разбившейся посуды, разлетающихся по полу в хаотичном направлении, сдавленные ругательства из-за стены, панические крики и вопли неуравновешенного пациента, одержимого непонятной душевной болезнью, не отдающего себе отчета даже в дыхании, не говоря уже о словах и поступках. Он не сможет ничего понять, он не послушается, он не пойдет на встречу, ведь он... не вменяем. Невозможно не помочь человеку в этом плачевном положении, невозможно и не пострадать от его выходок, даже если все случившееся происходило в состоянии аффекта. Те лекарства, предписанные обреченным, содержали в себе сильные вещества, губительные в больших дозах, но они помогали, и помогали хорошо. В состоянии "покоя" если таковым можно назвать едва работающий мозг, Людвигу любезно представлялось бы сразу несколько возможностей сразу: обработать телесные повреждения, нанесенные пациентом себе же случайно или умышленно, переодеть его в безопасную одежду и прибрать комнату от остатков еды, вперемешку со слезами и осколками. Нельзя было утверждать, что подобная практика была самым тяжелым, с чем Людвигу приходилось сталкиваться, однако ни одно из подобных происшествий не проходило для него бесследно. Как бы Людвиг не пытался, он мог только приглушить чувства на работе, но никогда не мог выключить их полностью. С тяжелым сердцем Доктор вернулся на кухню, и схватив в руку солонку, настороженно прислушался к мертвенной тишине. Она была опасна. Скрывая за золотым молчанием что угодно, она прятала действительность, утопляя ее в шуме крови, шипящем внутри головы Людвига до того истово, что бедняга вздрагивал от каждого звука, иной раз не понимая, слышит ли он что-то, или только думает, что слышит. Мягкий белый свет отражался от глянцевой плитки, скользя по ней и падая на новые обои кремовыми рефлексами, мирно покачивались листья комнатного цветка, трепещущие на сквозняке. Где-то высоко над штабом тихо завывал ветер в трубах, и только ровное тиканье стареньких часов оповещало всяк сюда входящего о том, что это место все еще работает. Доктор остановился посреди комнаты в легкой нерешительности, перебирая в пальцах скользкие ребра стеклянного сосуда солонки, отверстия в алюминиевом наконечнике которого были крепко забиты крупными кристаллами отсыревшей соли. Однако при должном усердии, из этого все еще можно было выбить необходимую дозу, с лихвой покрывшую даже требовательность овсянки, или супа. Что уж говорить о рисе, практически лишенным воды. С недовольным вздохом Людвиг медленно шатнулся ко столу, и оперившись на него локтями, водрузил на ладони тяжелую голову. Мысли гудели в ней, точно в улье. Спину тянуло, однако новое положение тела Людвига никак не исправило ситуации: при наклоне в любую сторону ощущался сильный, давящий дискомфорт. То, что происходило с ним, происходило с ними, все это заслуживало отдельного объяснения. То, что говорил разведчик хотя бы сегодняшним утром, то, как он вел себя, оправдываясь тем, что ничего не помнит... Это не заслуживало даже толики внимания врача, это не подразумевало под собой даже намека на правду, но тогда... как объяснить все, все это? Людвиг пытался контролировать дыхание. Правда, он пытался. Жаль, что его сердце не слушалось хозяина, и, быть может, действительно замедлялось на выдохе, зато на вдохе ускорялось втрое, каким бы коротким и решительным Людвиг не делал бы его. Знакомый сценарий очередной панической атаки, пока что с ним не приключившейся. Идти к Джереми в таком состоянии? Извольте. Людвиг с категоричной, не свойственной ему, резкостью отставляет солонку в сторону, не разбив ее только чудом, и глубоко, размеренно дышит, стараясь больше не трогать пальцами лицо. Не зная, что делать, Медик прошелся по кухне до холодильника, чтобы оттуда — обратно к двери, и так несколько раз, дабы хоть немного успокоиться. Мысли о лекарствах, пока что, не сильно искушали его: все-таки прием таких сильных препаратов может сказаться на концентрации во время вождения, вариант которого он пока что, не отсеивал. Крупа, конечно, позволит продержаться им обоим несколько дней и почти не испытывать голода, но мучить бедного разведчика и менять его расположение к себе Людвигу, пока что, не очень хотелось. Широким жестом протянутой руки Доктор хотел помочь восстановиться себе и своему дыханию, однако кое-что в непривычности обыденной ситуации его остановило. Все-таки Людвиг просыпал соль.