Тридцать забинтованных дней

Потирая ушибленную о дверной косяк голову, Людвиг растерянно мялся, стоя посреди тесного кухонного помещения. Спонтанная прогулка из стороны в сторону закончилась не очень хорошо. С трудом сохраняя равновесие, Людвиг прошел еще немного вправо, однако все же отклонился от заданного курса и сполз спиной по гладким обоям, что прилипли к стене намертво на дешевый потолочный клей. Сама мысль о том, что его не обругали, не кинули в него подушкой через всю палату, не попытались ударить костылем, сама мысль о миролюбивом Джереми... просто не укладывалась в сознании. Надо отдышаться. Дрожащей рукой Людвиг дотянулся до подоконника, вслепую нащупывая пульверизатор, и с силой сжимая спусковой крючок покрасневшим пальцем, несколько раз выстрелил себе в рот. Мягкая сырая вода влажно смочила пересохшее от внутреннего жара горло. Поднималась температура. Невольные мысли о том, что было бы гораздо лучше, если бы водяной пистолет в его руке оказался настоящим, вкрадчиво проползли по внутренностям обоих полушарий, от напряжения скрутившихся в бараний рог, но тотчас же исчезли, просочившись глубже, стоило Людвигу резко тряхнуть головой. Отголоски деструктивных дум отдались в правом виске пульсирующей болью, однако это только помогло Медику быстрее прийти в себя. С трудом взгромождая уставшее тело обратно на ноги, Людвиг, понимая, что более ничем не скроет разбитое состояние, прихватил со стола солонку и направился обратно, надеясь на подходе не услышать жарких споров или оживленных дискуссий по ту сторону открытого замка. Опытным путем Людвиг смог вычислить, что настроение Джереми менялось в лучшую сторону непосредственно после того, как он поговорит со своей шизофренией, успокоит и немного осадит ее, либо за ее счет сам успокоится и приведет себя в чувство. А вот как действовала на обоих ругань — неизвестно. Доктор тихо шел по вытертому ковру, его мягкие тапочки ступали по нему совсем бесшумно. Пользуясь своим положением, или робея перед неизвестностью, Людвиг замешкался у входа, до последнего надеясь не застать преддверие ссоры. Однако то, что он слышал за холодной замочной скважиной больше походило на непринужденную беседу, окрашенную в познавательные тона мягкой кистью снисхождения.        — Бывают сюжеты, основанные на равности одних и других, или на взаимном доверии, но зачастую, врачи всегда изображают себя героями. Они такие лицемеры. Такие эгоисты.  — Фыркнул Чейз, утыкаясь теневыми очертаниями ботинок в подушку той самой строптивой койки, с которой разведчик недавно был выселен. Безусловно, такой жест точно не мог расцениваться ни как уважение, ни как доверие, да при том Чейз сделал это еще и так нахально, словно он жил тут дольше самого владельца. Впрочем, змеиная улыбка сыщика обоими уголками рта одновременно, и эта вольная манера вскидывать брови, и это вальяжное положение его бесплотного туловища, причитающееся к собственническому поглаживанию и похлопыванию ладонями стен, кушеток, хирургических столиков, словно говорили сами за себя, о том, что на самом деле, Чейз и был хозяином этого места, а Людвига он пустил пожить к себе на несколько дней, просто так, и то, из жалости, да так его здесь и оставил, забыв однажды выставить вон бедного врача. Не теряя нити диалога, Джереми посчитал, что в любом случае было бы не вежливо ложиться в кровать не разувшись, так что он попытался мысленно стащить с шизофрении туфли, представляя обувь мистера Чейза как можно более чистой и новой, и от навязчивых образов к запаху рисовой каши словно подмешался почти реальный привкус резины и начищенной гуталином кожи. Но это получилось; вскоре маленькая пушистая мысль отстранилась от мистера Чейза, оттаскивая в зубах кусочек тьмы.        — И какие же героические темы с нами изобразил бы ты, Чейз? — Вскинулся юноша на недовольно шипящего товарища, будто теряющего мудрость с каждой секундой существования. Но вопрос, заданный Джереми специально, чтобы отвлечь одну свою шизофрению от попыток поймать другую, сработал по плану, и вот уже Чейз, совершенно забыв об обуви, вытянулся также непринужденно, как и ранее.        — Полагаю, он бы изобразил твое бездыханное тело, лежащее на его руках. — Чейз демонстративно потянулся на скрипучей кровати, однако под его телом койка не издала ни звука. — Твои щеки были бы синими, как и губы, твоя кожа побледнела бы, словно мел. Зато он, герой и красавец, стоял бы гордо, и держал бы тебя крепко, всей своей позой выказывая, что он тут единственный, на кого стоит обратить внимание.        — А мне нравится! — Внезапно запротестовал Джереми, весело подпрыгнув на кровати. Деревянный каркас мученически скрипнул от сильного импульса. — А на заднем плане будут взрывы, нет, лучше пожар, и злые Рэд, очень-очень злые, чтобы идея на картине читалась выразительнее. Он тогда меня спасет, и...        — Уф, Джереми. — Перебивая рассказчика, поморщился Чейз. — Я подозревал, но не думал, что тебе так нравится играть роль жертвы. Воображаемый детектив растерянно смутился, но на его невидимом лице не читалось отвращения. Только новые идеи, утопшие в сомнениях, плавали в бездонных черных глазах.        — Именно. Поэтому я и придумал тебя. Мне нужен защитник, а по совместительству, ты мне еще и друг. Здорово получается. — Пожал плечами Джереми, и чтобы занять чем-нибудь руки, принялся медленно помешивать, начинающую остывать, рисовую кашу. Сдобренная мягким сливочным маслом, она хорошо поддавалась ложке, послушно перекатываясь с одного конца посудины в другой.        — А не слишком ли ты быстро обклеил ярлыками личность, которую только недавно придумал? — Выжидательно спросил Чейз, и в голосе его послышались скользкие нотки предательства. Джереми не хотел верить во что-то подобное, потому отмолчался, стукнув по краю миски ложкой, гулко и решительно. Может, это обозначало устное выражении точки, а может, в этом жесте и заключался ответ: кто знает, даже Джереми, скорее всего, не смог бы объяснить ничего из произошедшего. Вообще ничего. Пользуясь на долю воцарившимся молчанием, Людвиг осторожно постучал в дверь. Он скажет разведчику, что долго искал соль, если его спросят о том, почему его похождения до кухни затянулись почти на десять минут. А еще, Людвиг выяснил, что тот, с кем разговаривает пациент, носит имя "Чейз", чего бы это ни значило. Плодотворное начало; он бы даже поаплодировал себе, если бы это не раскрыло бы перед Джереми все карты. Разведчик до конца не должен знать, что на самом деле, за ним все это время следил не только мистер Чейз.        — Пожалуйста, войдите! — Снова раздалось с той стороны, на сей раз настолько безмятежно, что у Доктора не осталось сомнений в благодушии Джереми. Облегченный выдох слетел с приоткрытых губ, влажных от нервов и алых от крови, бешено стучащей во всем теле, в такт рвущемуся из груди сердцу. Тем не менее, Доктор чувствовал, что, пока что, сможет совладать с собой — это радовало. Нельзя показывать разведчику его преимущество, мало ли чем оно может обернуться на сей раз. И вот, Доктор снова входит в просторный кабинет палаты, слегка нахмурившись из-за излишней свежести, обитающей в нем. А ведь тут не запертой была всего лишь одна форточка, что и говорить об остальных. Если надо будет превратить общую палату в воздушную усадьбу, Людвигу будет достаточно просто открыть окна. Хорошо, что у Джереми хватило ума предусмотрительно накинуть одеяло на плечи, но... как же Людвиг мог не заметить этого с самого начала? Сдержанно выругавшись в голове, врач подошел было ближе и протянул пациенту солонку, искренне надеясь, что его собственные ладони не промокли настолько, чтобы с Людвигом было неприятно иметь дело. Доктор отстранился также быстро, как и вошел сюда, и вот предмет первой необходимости уже лежал у разведчика в руке.        — Осторожно, она не очень хорошо работает. — Непрошено отозвался Людвиг, чтобы не пребывать в неловком молчании еще дольше. — Но другой у меня сейчас просто нет. Одолжил ее Снайперу однажды, и... Не считая нужным заканчивать фразу словами, Людвиг оборвал ее многозначительной улыбкой, слегка прищурив глаза под блеснувшими очками. Мальчишка тоже игриво улыбнулся в ответ, понимая, к чему клонит Доктор.        — Если встречу его, обязательно попрошу вернуть твою вещь. — Заверил Врача Джереми. Другой Джереми, сидящий на кушетке весело и безмятежно, и уплетающий кашу за обе щеки. Изредка его благодарный взгляд едва касался рук Людвига, но в основном пациент гладил проницательным взором тарелку, обводя ее глазами по выцветшему ободку. Впрочем, доктору и не приходилось сомневаться в том, что юноша был чем-то недоволен или раздосадован, но... всюду услужливый тон, мягкий голос, скромные манеры вопреки обыкновению... Ох. Нет. Нет... Врачу, конечно, казалось неприличным вот так бесконтрольно блюсти за пациентом даже во время завтрака, однако он больше смотрел не на Джереми, а через Джереми, в напрасных попытках пытаясь отряхнуть мозг от всего, что к нему налипло. Но, как можно заметить, это ему не очень-то удавалось, и он обрел над собой контроль только тогда, когда глубокая миска в руках юноши опустела практически на половину. А учитывая "поспешность" разведчика во время еды (вернее, ее отсутствие), между потерей времени и его обретением прошло минут десять, не меньше. И пусть за это время успел бы перекусить даже самый медлительный школьник, не говоря уже о бойцах "Манн Ко", Джереми нисколько не тревожил скоротечный бег секунд. Туда, куда надо, он уже опоздал, так чего теперь торопиться? Быть может, позже он попросит у Людвига цветные мелки и вощеную бумагу, и нарисует матушке открытку с извинениями о том, что не сможет приехать лично?        — Да уж, как будто это ей действительно поможет. Как будто это нисколько не заставит усомниться в твоем здравии, и в "Манн Ко", помышляющей укрывательством.        — Что?        — Ну сам посуди, Джереми. Однажды твой сын уходит невесть куда, где пропадает весьма долгое время. Ты ждешь его сутками, переживаешь, есть не можешь и не спишь ночами, но по итогу получаешь лишь... открытку "от его имени". Извещение с грустью повествует, что "Джереми не сможет приехать" на побывку, потому что, несмотря на все возможности запредельного мира, у него треснула косточка. Ну прямо ни разу не подозрительно, а?        — Именно, подозрительно. Я подозреваю у тебя паранойю, и манию подплетать неподплетаемое. Но ладно, рисковать не буду, так и быть.        — Вот и правильно. Держись меня, и в твоих действиях поубавится количество идиотизма. Вот так, увлеченный разговором с Чейзом в голове, Джереми все еще ничего и не сообразил на счет наблюдения Людвига, то и дело отвлекаясь даже от еды. По крайней мере, его глаза смотрели в сторону соседней кушетки так внимательно, словно на ней действительно кто-то был. Сузившиеся зрачки ясно следили за чем-то, или кем-то, но скорее не маленьким, а попросту неосязаемым. Пользуясь моментом, медик удалился снова, подобно колыхнувшейся занавеске, растаяв в комнате одним невесомым движением — чуткое боковое зрение Джереми даже не обернулось в его сторону, предупреждая хозяина о том, что в комнате что-то изменилось. Нет. Его глаза, его разум, его тело, его руки, он сам; его всего, целиком и полностью интересовал сейчас только мистер Чейз. Людвиг же мог бы распластаться на соседней кушетке во весь рост, включив задорный, танцевальный джаз по радио, на всю комнату отпуская громкие непристойные шутки, распаленные теплотой крепкого спиртного — юноша бы безмятежно продолжил рассматривать противоположенную стену (или то, что перед нею находилось) с таким видом, будто Людвига не было в этой комнате вообще. Его мистер был таким сильным, таким красивым, (Джереми знал — точно был), что стать его помощником хотел бы, наверное, и любой, и любая. И если черты его лица, все еще недодуманные, либо проявлялись силуэтно, либо вновь исчезали, спешно покрываясь тенью, то его имя словно было повреждено в самой памяти создателя. Ничто не удавалось вписать перед "Чейзом", любая удачная идея тотчас отторгалась. Какие красивые мужские имена знал разведчик? Наверное, никаких, что ни к чему бы не отсылали. А Чейзу только такое и подошло бы: уникальное, звучное, кем-нибудь пользованное, но для Джереми этот кто-то значил бы не больше, чем пустой звук. Такого на ум не приходило. Может, медик мог бы что-то знать? Но как бы сделать так, чтобы не рассекретить товарища? Взявшись свободной рукой за голову, мальчик весь напрягся, болезненно массируя висок. Он соображал новый план, что поведет Людвига по ложному следу, в то время, как они с мистером сыщиком будут уже далеко. А глупенький доктор еще и окажет им содействие. Однако только пустота мысленного молчания гуляла промеж ушей. Людвиг вернулся в скором времени. Вошел также беззвучно, как и вышел, обратив на себя внимание манерным покашливанием, что джентльмены обычно произносили в кругу знакомых лиц, и всегда — не открывая рта. По видимому, Чейз встал с кровати и подошел к нему, так как голова Разведчика повернулась к доктору слишком уж медленно. Зрачки его дрожали, сопровождая чей-то невидимый шаг. Не выказывая обеспокоенности за маленького пациента ничем, кроме приподнятой брови, Людвиг снова стоял перед Джереми во весь рост, но теперь уже держал при себе маленькую тарелочку с горячими сендвичами, блестящими от масла, и небольшую, неустойчивую кружку, в которой плескалась крепкая сладкая жидкость чуть светлее дегтя.        — Надеюсь, на первое время тебе хватит этого. — Не зная, как начать разговор в подобной обстановке, обратился к нему Людвиг, подходя ближе. — По крайней мере, с продуктами у меня сейчас не густо. Вот я и решил, что для всех нас будет лучше съездить в город, не важно, каким составом. Не знаю, зачем мне держать тебя в курсе всего, что происходит, но... — Тут врач поморщился, словно ожидал прекословия со стороны слушающего, сторонним мнением втиснувшегося бы в их диалог в такую крохотную паузу. Но вид у Джереми был скорее любопытным, чем заинтересованным, или раздосадованным новостью. Потому врач продолжил, едва заметно кивнув на гипсовое изваяние, облепившее ногу разведчика. Это, и только это могло бы быть причиной, по которой врач известит дальнейшее, Джереми не должен знать ничего о том, что Доктор уже принялся копать под Чейза, иначе он снова в себе закроется, замкнется, начнет что-нибудь скрывать.        — Также я не знаю, как мне быть с тобой. Все же, тебе необходим покой, тебе лучше не вставать с постели. Я и так сглупил, что отправил тебя сегодня в ванную на костылях, но тут речь больше не о физических нагрузках, а о том, что тебя бы лучше не таскать по жарким дорогам Туфорта. Кондиционер в машине, которую я собираюсь одолжить у нашего общего старого товарища, работает через раз, одним словом, мне бы не хотелось подвергать тебя такому риску. Дорога тернистая, очереди бесконечные, возможно огромное количество непредвиденных инцидентов, и я боюсь за тебя. С другой стороны, я не знаю насколько безопасно оставить тебя здесь, одного. Последнее заставило грустный осадок на душе Джереми всколыхнуться с новым трепетом. "Одного?" Неужели теперь кроме них в штабе действительно никого не осталось? Конечно, кто в здравом уме здесь останется, если наконец выпала возможность повидать тех, кого так давно не видел? Ни одни письма не заменят теплоту их рук, ни одна фотография не дернет в сердце за ту тонкую струну, которую может щипнуть только широкая улыбка близкого, так сильно полюбившегося человеческой натуре. Да что там; ни над одним фильмом не будешь рыдать так, как в ответ на эти слезы радости, скупые ли, или непостижимо чувственные. "Вернулся! С того света вернулся!" — Однажды сказала матушка, когда Джереми, виновато шаркнув ногой, появился у порога их родного дома. За окном тогда стояла жуткая непогода! И Джереми мок на улице, словно бездомный кот. А ведь это не было далеко от истины. Вполне возможно, что те, кто тоже ждет наемника "с того света", сможет повидать его в последний в жизни раз. Ибо, кто знает? Кто знает, когда "респаун даст сбой", и уже не воскресит мертвое тело, издырявленное пулями в решето? Конечно, таких случаев еще не было, но не зря же Людвиг пугал сим всех тех, кто служил с ним здесь, плечом к плечу? А Джереми, как ни крути, пробыл здесь меньше военного врача, но до недавней поры не задумывался как вообще освободилась эта вакансия. На "Манн Ко" надежды не было.       — Я побуду здесь. — Только и ответил Джереми, не скрывая от Медика больших грустных глаз. Но по прозрачной тени, в самой-самой глубине его зрачка, можно было видеть, что в это время Чейз пребывал в бешенстве. — Не хочу быть тебе обузой. Езжай, повеселись и выпей там за нас обоих, ну, и купи что-нибудь на свое усмотрение! Сквозь грусть, Джереми попытался изобразить улыбку, но несмотря на все его старания и обыденную непринужденность в исполнении подобного, сейчас это больше походило на паралич.       — Выпей? Вот как? — Благосклонно ухмыльнулся доктор, сперва принимая эту безобидную выходку за простую невнимательность, особенно после того, как собеседник понял что сказал и сам рассмеялся, стоило Людвигу обратить на это его внимание. Однако что-то в голове не сходилось, что-то заставляло врача усомниться в собственной правоте. Уж не пожелал ли Джереми в тот момент ему смерти, ручаясь за респаун, что не был в состоянии сработать даже на подходе к базе, чего уж говорить о городе? Не выдав своей обеспокоенности, медик наскоро попрощался с пациентом, и собрался было выйти за дверь, как вдруг остановился, уже повернув в руке ее холодную ручку. Если попробовать вести машину, не придя в себя после разгоревшегося очага панической атаки, то логичнее будет опасаться не рассуждений Джереми о выпивке и дорогах, а собственной встречи с первым же придорожным столбом. Время позволяло. Завтрак едва был кончен, и до обеда оставалось около пяти часов рабочего времени; на самоуспокоение можно потратить два из них, и все равно нигде не опоздать. Не зная, как прийти в чувство без применения лекарств, Людвиг коротко бросил пациенту, что будет прямо за стенкой, и что если он срочно понадобится, Джереми надо будет всего лишь громко включить радиоприемник, выкрутив колонку звука на предельно допустимую для слуха величину. Такой метод общения позывными медик придумал прямо на ходу, однако изрекая свою идею, невероятно ею гордился. Да и юноша был согласен, послушно кивая и радуясь находчивости покровителя. К счастью для Людвига, с разведчиком не возникло проблем, он не был тем самым чувствительным ненавистником искусства и не презирал все звучащее, как, например, Пулеметчик. С недавнего времени, любая музыка раздражала его, вводя в бешенство, а если такой здоровяк выходил из себя, страдало все, что только попадало под раздачу. Особенно Людвиг сокрушался над сломанными больничными приборами. "Манн Ко"... не очень хотела ему что-либо возмещать. Как уже говорилось, и повторялось неоднократно: это место ломало всех, и те, кто попали суда однажды, приобретали все более странные привычки, фетиши и фобии с течением времени. Интересно, но отнюдь не безопасно: Людвиг бы скорее предпочел наблюдать за испытуемыми через тройной слой пуленепробиваемого стекла. Желательно чтобы оно еще и звуки не пропускало, а к информации наблюдатель мог бы иметь доступ через стенограмму, мотающую через вращающийся механизм бесконечные бумажные ленточки. Между наемниками прошло чуть больше десяти минут, преисполненных размышлениями и непринужденной беседой с Джереми на отвлеченные темы красивых фотографий гирлянд, растений и лесных дорожек, как вдруг и приемник нашелся, тот самый, который имел в виду Людвиг: старый, пыльный, со сколотой краской... Доктор не помнил, когда он доставал его последний раз, с момента покупки нового, маленького и тихого, и находящегося в спальне на вечном поприще. Этот же бумбокс мог орать так, что рядом с ним бы сотрясались стены, потому Доктор и предупредил Джереми о возможном вреда для слуха, и как только пытливый взор мальчика ощупал эти массивные колонки, он тотчас поверил Людвигу на слова с огромной охотой. Протерев запылившуюся вилку подолом халата, Людвиг воткнул блестящие рога в розетку, и вскоре приемник ожил, тихо треснув, когда в нем замкнулась очередная цепь. Трепещущий звук тишины и электричества наполнял свод просторной комнаты. Джереми скрутил звук, и, прижав к одному уху подушку плечом, осторожно щелкнул переключателем. Доктор тоже ожидаемо насторожился, однако ему защищаться было нечем, потому он все это время не сводил глаз с радио, нервно переводя блуждающий взгляд с Джереми на сомнительное творение полевой механики и обратно, готовясь, чуть что, перехватить инициативу в свои руки. Но вот, под слоем комнатного сора весело загорелась маленькая красная лампочка — работает. Поначалу были слышны только помехи, помехи даже после того, как юноша осторожно прибавил звук. Сквозь дрожащие мембраны, обтянувшие верха колонок, просачивалось одно лишь шипение на фоне отголосков неисправности и громкого белого шума, нещадно скребущего душу и беря тяжелым испытанием, забившуюся под самый череп, вменяемость. Это продолжалось достаточно долго для того, чтобы боевой запал совладать с этой штуковиной потух сам собой, но вскоре к зловещему гудению добавился тихий, монотонный голос. Едва разборчивый, гулкий и вкрадчивый, он почти не напоминал человеческую речь. Из колонок доносилось не то бульканье, не то хрипы, не то свист радиопомех, уведомляющих о том, что динамики сломаны. Людвиг и Джереми опасливо переглянулись. В комнате в момент стало жутко, но потусторонний зов диктора, кажется, и не думал утихать. С каждой секундой он все нагнетал и нагнетал, но различить что-либо по-прежнему было невозможно. Лишь распознать тембр голоса, интонацию, и интервалы между словами, но не более того. Однако все изменилось в один момент, когда Людвиг нерешительно покрутил другую катушку, настраивая частоту. Вопреки ожиданиям, шум лишь усилился, и голос диктора совсем захлебнулся в помехах. Зато перекрут в обратную сторону принес иные, значительно более приятные результаты, и вот, пробираясь сквозь сторонние шумы и перекрикивая шипение, голос возобновился вновь. Но он уже не был столь немощен, страшен и тих, как раньше.       — ...оставайтесь на "Silence on the Noir Street", а я, Майкл Старфорт, Ваш покорный слуга, всегда буду здесь. Далее в нашем репортаже: короткая сводка самых интересных новостей и актуальный блок погоды, продолжение через несколько минут, не уходите далеко. Доктор вяло улыбнулся, услышав знакомое имя. Это, наверное, была одна из самых сильных частот, ловивших сигнал в туфортской глуши, а по совместительству, еще и самой приятной — вскоре лазарет потопило волнами прекрасной музыки.       — Эй, оно работает! — Задорно воскликнул Джереми, указывая на поющий потрескивающий приемник.       — Да, и это отрадно, — Поддержал его настрой Доктор, направляясь к выходу куда более решительной походкой. — Значит, мы с тобой условились на позывной. А пока, можешь выключить радио, если хочешь. Джереми кивнул, выказывая сим жестом, что понял его, однако щелкать переключателем пока не собирался. Что ж, его право, медик не будет с этим давить. Когда-то ведь Людвиг и сам заслушивался сладостными речами мистера Старфорта, особенно, когда тот читал. Да, тут был целый час посвященный литературе, и тогда Майкл, на фоне притихшей инструментальной музыки, читал короткие рассказы небезызвестного американского классика, поддерживая ненароком и тех молодых авторов, что осмелились предложить прессе свое чтиво и были одобрены здешней демократичной редакцией. В вопросах по борьбе со стрессом без использования медикаментов Людвиг не знал способа лучше, чем бросить дрожащее тело в объятия теплой воды и пены для ванны, вдыхая легкий и благородный флер ванили и табака. Кстати говоря, это было его любимым сочетанием: одно — крепкое и сладкое, другое горчило, а вместе они не то перебивали, не то дополняли друг друга, но никак не могли называться равнозначными. Ох, и чего только не продавалось в специализированных магазинах, базирующих продажи специально на такой специфической тематике. Ваниль и табак, печенье и замша, мята и драконий фрукт, лаванда и кофе... И это еще самое безобидное из всего того ассортимента, который предлагал "Крейзи соуп", игриво подмигивая очаровательным логотипом с каждой полиэтиленовой упаковки. Помнится, однажды Людвиг тоже стал жертвой маркетинга, когда купил там себе красивую красную бомбочку для ванны с ароматом и цветом... крови. Именно, крови! Сначала Людвиг не мог поверить своим глазам, потом счел эту про вакационную выходку безобидной уловкой предпринимателя, нацеленную на человеческое любопытство, а далее пустился во все тяжкие, считая своим святым долгом проверить это лично на себе. То есть, он сам попался на такую удочку, прекрасно осознавая что делает, но добровольно проглатывая ее крючок. В конце концов, кто, как не военный врач, сможет разоблачить создателей сей кровавой бани? Ведь Людвиг лично каждый день ходил в чьей-нибудь ароматной, липкой крови, не по наслышке зная и про запах, и про цвет. И пусть он мечтал скинуть с себя испачканную одежду до того момента, как кровь на ней начнет засыхать, сейчас он решил потратиться на обыденное удовольствие. Дальнейший эксперимент заслуживал пристального наблюдения. Несмотря на то, что на упаковке бомбочки было ясно сказано, что "продукт не содержит в себе органических веществ", она пахла настолько натурально, крепко и убедительно, что Людвига едва не стошнило, когда он бросил осыпающийся красный шарик в теплую воду. Бурлящая масса быстро растаяла, наполняя ванну мутным багровым концентратом, запах коего разлетелся по комнате со стремительной скоростью, забиваясь в щели между плинтусом, просачиваясь в вентиляционную шахту и вылезая из-под двери, чтобы забить остальные помещения тоже. Людвиг не выдержал больше двадцати минут, а на месте происшествия еще несколько дней пахло железом. Чего стоят еще и упоминания о бедной строительной мастике, окрасившейся в нарядный пунцовый цвет, трудновыводимый даже для сильного моющего средства. Несколько дней лазарет обходили за километр, но это точно того стоило, хотя теперь делалось понятно, почему данная серия вышла ограниченным тиражом. Несмотря на описанное выше, многие сочтут подобное безобидным развлечением для детей, не воспринимающих ванную без развлечения, однако магазинчик-монополист существовал уже долгое время даже в такой глуши, что намекало на постоянные поставки товаров, и спрос на этот товар, рождающий ажиотаж. Людвиг, уже сбросивший с себя тесные путы одежды, в миг ставшей жаркой и неприятной, знал, как никто другой — "взрослых" не бывает. Шум воды мерно покачивал пухлые клубы ванильных облаков, плавно крейсирующих по винтовому течению из одного конца ванны в другой, сталкиваясь друг с другом воедино, разбиваясь, и сталкиваясь снова, бороздя маленький океан уже большей массой. Та же некондиция, которая оставалась не удел, зачастую так и не поднималась: маленькие облачка таяли, разрываясь на куски, и утопали, смешиваясь с общей пеной в бурлящем водовороте, включенным под сильным напором. Это продолжалось долго. По крайней мере, до тех пор, пока пена не заполнила все отведенное ей пространство, а ныне только клубилась в пустую, перемешиваясь с воздухом, однако уровень смеси воды и мыла в посудине был еще маловат. Людвиг замер перед тонким запотевшим зеркалом, пристально разглядывая себя. Что-то в мутных глазах выдавало его, некое загадочное беспокойство всплывало в отражении его души, сползая по ресницам не то к губам, не то к подбородку. И пускай сейчас Людвиг не плакал, однако он словно видел свои слезы на том мужчине из зазеркалья; они сползали по стеклу скопившимися капельками конденсата, оставляя сухие дорожки на бледных щеках. Это был не тот Людвиг. Это был не настоящий Людвиг. Этот красивый Людвиг был другим Людвигом, и сейчас такое перевоплощение из себя обратно в себя же, будет заметнее, чем когда-либо. Звучит сложно; медик и сам не мог ручаться, что он понимал роящиеся внутри него мысли, однако что-то в голове точно их понимало. Да, действительно, где-то там, на самой отдаленной грани восприятия, (если уже не воображения), мужчина мог бы уверенно заявить, что видит логическую связь в бесплодных доводах, касающихся его натуры, вот только... не знает, как себе об этом сказать. Доктор медленно, раздраженно выдохнул. Глаза его были пустыми. Под действием пара маскировка на опечаленном лице начала намокать, расплываясь, размазываясь и собираясь белесыми дорожками на самой глубине морщин неодобрения, в одночасье всплывших на лице. Людвиг аккуратно коснулся пальцами щеки и провел по ней сильным, уверенным движением от середины скулы к уху — на ладони остался жирный, светло-бежевый след. Прикинув, перенесет ли все то, что было нарисовано, испытание, величиной в мытье головы, медик вздохнул также сердито и тяжко, и потянулся рукой к краю собственного отражения. Тугие петли капризно скрипнули, издав резкий неприятный звук, когда доктор извлек из зазеркалья чистый ватный диск и какой-то безымянный прозрачный тюбик, в который была плотно утрамбована противная серая паста, словно позабывшая о том, что такое законы гравитации. Заперев обратно шкафчик с отражающий дверцей, Людвиг, вооружившись диском и густой серой массой, поднес очищающие средства к своему помятому лицу, и вскоре все его черты исчезли под безродной белой пеной, в момент ставшей столь пышной и неконтролируемой, что забрести за линию роста волос ей труда не составило. Она попадала даже в глаза, если медик забывал закрыть их вовремя. На протяжении пяти долгих минут Людвиг всячески тер себя, скреб, споласкивал и тер снова — вода так и летела от него во все стороны, разбиваясь озорными брызгами об пол, каплями сползая по зеркалу наперегонки с паром, осевшим на стекло, и шаловливо пятная стены. Его зализанные водой волосы ежились вверх и в стороны, падая остроконечными прядями на лоб, да так к нему и прилипали, пока Людвиг не отбрасывал их обратно жирными пальцами. Иногда он мог закашляться, когда случайно затягивал носом воду, тогда врач останавливался, переводил дыхание, и продолжал неблагодарное дело заново, но вот, в последний раз ополоснув лицо водой, доктор протер его до сухости ватным диском, удаляя все, что только могло на нем остаться. Он тогда постоял еще немного, собираясь с силами, и продрав воспаленные веки от фантомного ощущения попавшего в них мыла, снова перевел недовольный взгляд на мужчину, запотевшего под кромкой водяного пара — отраженную версию... себя? Нет. Тот другой Людвиг, тот Людвиг из зеркала... был совсем на него не похож. Уставший, болезненный, с клиническими признаками страшного недосыпа... Его потухший взгляд все еще бесконтрольно наблюдал за подножным миром, однако в голове его было пусто, там только печально завывал ветер, да гнилая трава падала ниц целыми снопами, покрывая под собой все самые светлые мечты о дорогом доме. Иной раз он даже бушевал, и тогда Людвигу казалось, что в нем можно явственно услышать вой и свист, если плотно прижаться своим ухом к его, не то бледному, не то изжелта-красному. От прежнего Людвига, того, который только входил в эту проклятую комнату подконтрольных перемен, в момент и следа не осталось, с той стороны посеребренного стекла на врача смотрело совершенно иное существо. Потемневшие веки его грозно осунулись, окольцовывая глаза блокадой усталости, неровный тон кожи расплывался по лицу розовыми, белыми и зеленоватыми пятнами, игнорируя даже естественные намеки на здоровый румянец: щеки Людвига были белы как мел, только воспаленные сосуды расползались под тонким покровом будто прозрачной кожи, зияя на виду красноватыми, разветвляющимися невпопад, ниточками; нос же, напротив, краснел самым хмельным образом, невзирая на то, что Людвиг уже несколько дней был трезв, как стеклышко, да и до этого он почти не выпивал. Людвиг не хотел признавать, что достиг такого состояния, когда смысла в том, чтобы напиться, откровенно говоря, не было. Пьяный, или нет, он чувствовал пустоту одинаково, и хоть это не должно было так работать, в его случае выпивка только умножала ноль. Нездоровый зеленоватый тон покрыл Людвигу только лоб и подбородок, однако намек на дальнейший прогресс болезни можно было заметить с профиля еще и на боковой стороне скул: кожа шелушилась и словно отторгала саму себя, не желая более держаться на этом теле. По всей площади высокого лба, словно крупные веснушки, более напоминавшие выстрелы кристаллами соли, рассыпались безобидные, плоские, красные пятна, сочащиеся чем-то прозрачным при любом грубом взаимодействии с ними. Они должны бы были просто зажить, но сколько Людвиг себя помнил, меньше их никогда не становилось: на месте заживленных проблем постепенно появлялись новые. Хорошо, что маскировать это было достаточно просто: при должном покрытии плотной тональной основы на Людвиге сложно было заметить какое-то отклонение от нормы. Будь то пост-акне, отторгнутая кожа, мимические морщины или страшные мешки, будь то даже... багряной полосой, идущей в разрез всей верхней половины лица? Да, там, прямо от правой глазницы к противоположенному участку лба, почти что вертикально, через высоко посаженную бровь, она простиралась через всю кожу, смело игнорируя ее проблемы, и забивая их новыми, имеющими куда более тяжкие последствия. Таким образом, еще не заживший уродливый шрам рассекал лицо Людвига почти надвое. По всей его длине, от самого верхнего века и далеко за линией роста волос, виднелись аккуратные швы, скрепляющие края длинными ровными дорожками. Сейчас она была туго залеплена гидрофобным пластырем, клей на котором был сбит и изолирован бумагой для выпечки в середине, и потому снять повязку можно было безболезненно в любой ситуации, но это удастся особенно хорошо, если Людвиг никуда не будет торопиться. Медик уже снимал изоляционную защиту, опуская ее на дно чистого прозрачного контейнера липкой стороной вверх. Повязка еще несколько раз точно приклеется, лишь бы Джереми не позвал бы доктора в самый неподходящий момент, и сам бы не явился, под предлогом и без него. Но все было тихо. Вдоволь налюбовавшись на свое изуродованное лицо, Людвиг аккуратно нанес на кожу успокаивающий крем, минуя участок с рассечением и довольствуясь свободным местом по обе стороны от него. Для травмы же у врача были совсем иные средства: он достал маленький тюбик из другого отделения, и, пусть по цвету его содержимое не отличалось от увлажняющего крема, по запаху и цвету можно было заявить с должной уверенностью — оно стоило дорого. Мазь медленно таяла на покрасневших краях царапины, стянутой медицинскими швами, легкий крем впитывался в кожу, Людвиг влез в ванну и вода качнулась под ним, едва не переливая через край. К счастью, "едва", и вот доктор уже почти что дремлет, запрокинув растрепанную голову на борт. Перед глазами бесконечным белым полотном простирался потолок, словно облако, переувлажненное от дождевых капель — таким сделалось изображение в его глазах, однажды потерявших четкость вместе с очками, оставленными на краю раковины. Конденсат налипал на стены, руки нащупывали пушистые клубы, сладко пахнущие ванилью и табаком, и утопали в них по локти. Пару раз Людвиг даже поднял в воздух синтетический мылкий пух и с силой сдул его: сгрудившиеся в тучную белую массу пузыри покорно слетали с пальцев, и падали на воду, словно в одночасье позабыли, что значит быть пузырями, что значит летать, и летать, и летать... Словно однажды они потеряли свою мыльность, свою воздушность, преуменьшая и амбиции, и размер, и опустились вниз, падшим снегом подпирая спины друг друга в образованном ими же самими, месиве. Людвиг опустил руку под водную гладь, воздав сим движением волны, и медленно поднял ее, втискиваясь пальцами промеж пузырей. Вскоре кожу облепило что-то мягкое и ароматное, но поспешно соскользнуло к локтю, стоило Людвигу поднять руку чуть выше, чтобы немного полюбоваться ее, искаженным пеной, силуэтом против света. В его положении это было возможно, и, в его случае, пена образовала между пальцами Людвига перепонки, но любоваться ими не получилось долго: она стекла также быстро, как вскоре и растаяла. Да, с течением пройденного времени, как успел заметить Людвиг, тает, наверное, вообще все. Деньги, чувства, способность любить, все, все утопает в скептицизме, в привычке откладывать жизнь до лучших времен, в желании во всем себе отказывать, которое сначала оправдывается какими-то благами, а потом просто приедается, образуя по собой "всегда" и "никогда" в самых худших вариациях их использования. И только неудачи, да тяжкий груз ответственности, только они способны на совершенно обратные результаты расти с течением лет; им никогда не будет рад Людвиг, но и от бремени коих он уже никуда не денется. Угрх. Ну что за мысли? Э-эй, там, в общей палате, тебя все еще ждет тобою же покалеченный мальчик, так что давай, улыбнись, улыбнись! Это место не должно потерять позитивный настрой, особенно из-за тебя, Людвиг, ведь это меньшее, что мы можем сделать для Джереми. Правда же, это, или...       — Ох! — Внезапно воскликнул Доктор, выплывая из пены, как мокрый ком одежды поднимался из таза для стирки белья. Сердечно улыбаясь, и резко принимая решительное сидячее положение, Людвиг опрометчиво взялся за голову, едва не сбив пальцами смесь кремов и мази, и с силой сжал в ладонях волосы на висках, превращая их в неряшливо слипшиеся пряди, так явственно напоминающие остроконечные рога. Новая, до сих пор ни разу не пришедшая в голову Людвигу реальность, грозовым импульсом в момент потрясла все его нутро. В ванной стало жарко, как в аду. Во рту пересохло. Взволнованный собственным открытием, Людвиг лихорадочно переводил взгляд со стен на потолок, и обратно на стены, однако не мог им ни за что удержаться, так великолепна была эта прекрасная, новая мысль, в момент осенившая его мрачную голову.        — "Манн Ко!" Конечно же! — Возрадовавшись собственной находчивости, безумно воскликнул он.